Помоги проекту - поделись книгой:
Жорж Батай
Процесс Жиля де Рэ
Издание осуществлено в рамках программы «Пушкин» при поддержке Министерства иностранных дел Франции и посольства Франции в России.
Ouvrage realise dans le cadre du programme d'aide á la publication Pouchkine avec le soutien du Ministére des Affaires Etrangères français et de l'Ambassade de France en Russie.
Редактор: Дмитрий Волчек
Руководство изданием: Дмитрий Боченков
Обложка: Сергей Жилкин
Оригинал-макет и верстка: Сергей Фёдоров
World copyright © 1965 Jean-Jacques Pauvert
© SNE Pauvert, département des éditions Edition Fayard, 1979
© Иван Болдырев, перевод, 2008
© Kolonna Publications, 2008
ISBN 978–5–98144–108–0
Предисловие
Аббат Боссар написал, что процесс маршала де Рэ был «во всех смыслах противоположен процессу Жанны д'Арк». Но тут же добавил: «Оба они являются самыми знаменитыми судебными делами Средневековья, а, быть может, и Нового времени». С тех пор мы узнали и о других интереснейших судебных делах, но все же эта точка зрения не совсем ушла в прошлое. И если верно то, что книга аббата Боссара, наиболее важная из всех до сих пор посвящавшихся Жилю де Рэ, сегодня устарела, то такого нельзя сказать о протоколах процесса: в самом деле, мало что может сравниться со зловещим обликом этих текстов. Единственная их публикация в сокращенном виде стала библиографической редкостью. Теперь мы осуществляем переиздание этих протоколов; оно стало предметом долгих и кропотливых исследований. Надеемся, что усилия наши адекватны тому исключительному интересу, который представляют предлагаемые документы.
Во введении мы старались ограничиться тем, что, как нам казалось, следует знать об этом персонаже. Прежде всего, некоторый общий взгляд.
К нему мы прибавили некоторые уточнения, исторические данные, причем всякий раз, по возможности, в хронологическом порядке.
Трагедия Жиля де Рэ
Жиль де Рэ получил известность благодаря своим преступлениям. Но был ли он, как утверждали, «самым отвратительным преступником всех времен»? В принципе, подобное легкомысленное утверждение трудно назвать состоятельным. Преступление — событие человеческого, даже исключительно человеческого масштаба, но, что особенно важно, оно заключает в себе сокрытый, непроницаемый, потаенный аспект человеческого. Преступление прячется, и то, что ускользает от нас, наиболее отвратительно. В ночи, открывающейся нашему страху, мы постоянно воображаем наихудшее. Наихудшее всегда возможно; более того, оно есть конечный смысл преступления.
Вот почему не реальные преступления, а, скорее, легенда, миф, литература, прежде всего, литература трагическая, придают значение нашим страхам. Никогда не следует забывать, что только легендарные моменты преступления и разглашали всю правду о нем.
Это значит, что мы не можем приступить к истории Жиля де Рэ, не придав ей особой ценности. В конечном счете, нам придется столкнуться со сверхъестественной силой, присутствующей в повседневной реальности. А видя преступления Жиля де Рэ, мы чувствуем, пусть и заблуждаясь порой, что они выходят за границы возможного. Его знатное происхождение, его несметные богатства и подвиги, казнь перед лицом разъяренной толпы, — которая тем не менее была взволнована и тронута многочисленными признаниями, слезами, раскаяниями, — все это, в конце концов, делает образ Жиля де Рэ чем-то невероятным.
Настроение толпы, собравшейся на его казнь, невозможно окончательно объяснить. Жиль де Рэ был всего лишь грубым воякой, грансеньором, который не отличался сдержанностью, благоразумием или щепетильностью. Во время казни у него не было надежды на снисхождение со стороны этой толпы. Возможно, люди были потрясены той жестокостью, с которой Рэ предавался своей безудержной, безотчетной страсти. В сущности, пылкое раскаяние этого преступника было и отражением болезненной порочноcти, повлекшей за собой столь неслыханные убийства. Народное волнение было последствием чрезмерности, которая правила его судьбой и никогда не подчинялась рациональному расчету. Жиль де Рэ — трагический преступник. В преступлении заложена суть трагедии, а этот преступник, более чем кто бы то ни было другой, быть может, как никто другой, был ее персонажем.
Нам придется представить себе эти детские жертвоприношения, которых становилось все больше и больше. Вообразим почти молчаливый ужас: он все возрастает, а родители, боясь репрессий, не решаются ничего сказать. Подобный страх есть страх феодального мира, над которым распростерлась тень огромных замков. Сегодня туристов привлекают их развалины, но прежде они были чудовищными тюрьмами, чьи стены не могли до конца заглушить доносившиеся изнутри крики мучеников. Увидев эти замки Рэ из волшебных сказок, которые чуть позже местное население назовет замками Синей Бороды, мы должны вспомнить о том, что в них обитали не злые волшебницы, а человек, опьяненный кровью. Исток преступлений Рэ — в неслыханном душевном распутстве, которое смутило его и сбило с пути. Из показаний преступника, записанных судебными секретарями, мы знаем, что даже сладострастие не играло для него главной роли. Доподлинно известно, что он садился на живот жертвы и ласкал себя, проливая на умирающего семя; однако важным для него было не сексуальное удовлетворение, а, скорее, возможность видеть смерть за работой. Он любил наблюдать: он заставлял вскрывать тело, разрезать горло, отрубать члены, он любил смотреть на кровь.
Но все-таки свою последнюю блажь он удовлетворить не смог. Жиль де Рэ мечтал о суверенности монарха. Маршал Франции, после победы под Орлеаном и коронования Карла он обзавелся почти королевской армией. Его выезды сопровождались королевским эскортом вместе с «церковным собранием». Военный герольд, две сотни человек и трубы возвещали о нем, а каноники из его часовни, некто вроде епископа, певчие, дети из его хоровой капеллы составляли кортеж, который блистал богатейшим облачением. Жиль де Рэ хотел ослеплять, не боясь потратить все. Прежде чем предаться своей преступной мании, он, не считая денег, промотал громадное состояние. В его склонности к расточительству коренилось что-то безумное; он жертвовал средства на огромные театральные представления, где бесплатно угощали едой и напитками. Жиль де Рэ хотел поразить любой ценой, однако ему недоставало того, чего довольно часто недостает преступнику и что заставило его, когда он давал показания, кичиться поступками, которые следовало утаивать:
Преступление, несомненно, взывает к ночи; преступление без ночной тьмы не было бы преступлением, однако сколь ни глубока тьма, ужас ночи все равно устремлен к свету солнца.
Чего-то недоставало в жертвоприношениях ацтеков, которые происходили в то же самое время, что и убийства Рэ. Ацтеки умерщвляли на вершинах пирамид, на солнце: им недоставало религиозного освящения, сопряженного с неприятием дня, со стремлением к ночи.
Напротив, в самой сути преступления заложена возможность театральности, требующая, чтобы преступник был разоблачен, и лишь будучи разоблаченным, он способен наслаждаться этой возможностью. У Жиля де Рэ была страсть к театру: исповедуясь в своих гнусностях, рыдая и раскаиваясь, он создавал патетику публичной казни. Толпа, собравшаяся посмотреть, как он будет умирать, по-видимому, оцепенела от этих раскаяний, от этих просьб о помиловании, которые сеньор, смиренный, плачущий, обращал к родителям своих жертв. В смерти Жиль де Рэ хотел обогнать двух своих сообщников. Его повесили и сожгли перед этими душегубцами, которые помогали ему в его резне и один из которых познал его плотские объятья; они долго наблюдали за Рэ, ввергнутым в нескончаемый ужас; для них он давно уже был тем «священным монстром», которым стал в тот момент для толпы.
Свидетелей эксгибиционизма Жиля де Рэ во время его жизни было немного, в основном, сообщники: Сийе, Бриквиль, Анрие, Пуату, некоторые другие…, однако когда, повешенный, он предстал перед толпой в пламени костра, зажженного палачом, его исповедь и смерть обрели особый исступленный смысл.
Жиль де Рэ — прежде всего трагический, шекспировский герой, которого одна фраза из юридического сочинения, возможно, воскрешает в памяти не менее сильно, чем весь суд. (Эта фраза приведена в тексте, опубликованном под заглавием «Сочинение наследников» стараниями членов семьи Жиля де Рэ, желавших после его смерти доказать, что он бездумно промотал свое состояние: «Всякий знал, что он был известным мотом, не имевшим ни рассудка, ни разумения, ибо рассудок его и в самом деле порою помрачался, он часто уходил ранним утром и в полном одиночестве бродил по улицам, а когда его упрекнули, что это, дескать, нехорошо, он ответил скорее как глупец, как помешанный, нежели как человек разумный».[1]) Впрочем, он сам осознавал свой чудовищный нрав и, по его словам, «родился под таким созвездием, что невозможно было без смущения постичь те беззакония, которые <я> совершал». Один из тех, кто помогал ему в этих ужасных делах, слышал от него, «что нет на земле человека, способного уразуметь его свершений». Но звезды заставляли его действовать именно так…
По видимому, он окутал собственный образ магическим флером суеверий, чтобы казалось, будто он обладает иным естеством, чем-то сверхъестественным, будто ему сопутствуют Бог и дьявол. Жертва профанного, реального мира, который с самого рождения осыпал его благодеяниями, но в котором он так и не обрел окончательной поддержки, Рэ был убежден, что по первому зову дьявол примчится к нему на помощь. Как в преступлении, так и в твердом, благочестивом смирении он ощущал причастность сакральному миру, который, казалось ему, неизменно должен был оказывать ему поддержку. Дьявол возместит понесенный им ущерб, причиной которого в действительности была его опрометчивость! Но эта апелляция к дьяволу заканчивается для него разорением; она отдала Жиля в руки шарлатанов, эксплуатировавших его легковерие. Трагедия Жиля де Рэ — это трагедия доктора Фауста, но Фауста инфантильного. Этот монстр и в самом деле трепетал перед дьяволом. Последняя надежда преступника, дьявол, не только заставлял его трепетать, он внушал ему благоговейный страх, порою комичный, и вынудил его молить о спасении. Кровавый монстр был малодушен.
С поразительной дерзостью Рэ до последнего момента воображал, что спасется и, невзирая на отвратительные преступления, избежит того адского пламени, в которое слепо верил. Хоть он и заклинал демона, ожидая от него восстановления своего богатства, но по наивности оставался добрым и благочестивым христианином до самой смерти. Менее чем за месяц до кончины, будучи еще на свободе, он исповедался и причастился. Даже в тот момент он еще пробуждал покорность; в церкви Машкуля простой народ расступился, освобождая место для сеньора. Жиль попросил бедняков остаться рядом с ним. Видимо, в это время страх нередко хватает его за горло, он хочет отречься от своих кровавых оргий, поэтому решает уехать в дальние края, чтобы проливать слезы пред Гробом Господним в Иерусалиме.
Он мечтал о нескончаемом странствии, которое было бы спасением… Но дальше намерений Рэ не пошел. Он ожесточился и в последние дни своей свободы все еще резал детей.
Это распутство не есть противоположность самому истинному христианству, которое, — будь оно даже отталкивающим, таким, каким оно было у Жиля де Рэ! — всегда готово помиловать преступника. Быть может, по сути своей, христианство даже требует преступления, требует ужасов, которые ему в некотором смысле необходимы. Христианство должно иметь возможность миловать грешников. Именно так, мне представляется, и следует понимать восклицание св. Августина: «Felix culpa!», — счастливый проступок! — обретающий всю свою значимость в свете преступления, искупить которое невозможно. Христианин несет в себе ту исступленную крайность, выдерживать которую дозволено лишь самому христианству. Разве смогли бы мы понять христианство без крайностей того насилия, которое предстает перед нами в преступлениях сира де Рэ?
Быть может, христианство теснее всего связано с природой архаического человека, беспрепятственно открытой для насилия? Тот, кто, «уходя ранним утром, в полном одиночестве бродил по улицам…», был тесно связан с архаизмом, черты которого можно усмотреть не только в преступлениях но и в его диковинном христианстве.
Мне не кажется, что главным требованием христианства является главенство разума. Возможно, христианству и не нужен мир, из которого удалено насилие. Оно сообщает (fait
Опираясь на сведения Боссара, мы можем сказать, что в местности, где обитал Жиль де Рэ, его отождествляли с Синей Бородой. Поражает, даже несколько смущает тот факт, что подобное дьявольское воспоминание получило в народе столь верное выражение. В самом деле, быть может, лучше всего эта история соотносится с легендой, которая только и способна пробудить в преступлении как раз то, что не помещается в пределах знакомого мира. Точно так же, не можем ли мы наилучшим образом обозначить нечто ужасное и чрезмерное, присутствовавшее в фигуре Жиля де Рэ, лишь связав эту фигуру с именем Синей Бороды, как это сделали сельские бедняки? Я вернусь к точным фактам только после того, как выделю этот аспект. Мне хотелось бы обратить внимание на свой первый тезис: то, что завораживает нас в образе Жиля де Рэ, вообще говоря, связано с той чудовищностью, которая, как кошмар, укоренена в человеческом существе с самого раннего детства. В начале я говорил о «священном монстре», но когда-то бедняки прозвали его Синей Бородой…
Вот те факты, которые в 1880 году смог довольно методично собрать, опираясь на устную традицию, аббат Боссар: «Нет ни одной матери или кормилицы, — говорит он нам,[3] — которая в своем рассказе ошиблась бы относительно мест обитания Синей Бороды: на развалины замков Тиффож, Шантосе, Лаверрьер, Машкуль, Порник, Сен-Этьен-де-Мерморт, Пузож, каждый из которых принадлежал Жилю де Рэ, — они указывают как на места, в которых жил Синяя Борода». Порою аббат был наивен, но здесь он стремился все изложить тщательно. Боссар уточняет: «Мы расспросили многих стариков в окрестностях Тиффожа, Машкуля и Шантосе; их свидетельства единодушны: именно сеньор Тиффожа, или сеньор Машкуля, или сеньор Шантосе был или все еще является для всех Синей Бородой». Наконец он пишет: «С тайным намерением поколебать их убежденность и смутить их твердую уверенность мы не раз пытались спутать их воспоминания и заставить придерживаться мнения, противоположного нашему! «Вы ошибаетесь, — говорили мы, — Синяя Борода не был ни сеньором Шантосе, ни сеньором Машкуля, ни сеньором Тиффожа». Одним мы говорили: «Он жил в Мортани или Клиссоне», другим: «Шантосо», наконец третьим указывали на всем известные находившиеся неподалеку развалины. Повсюду сначала наблюдалось одно и то же: вначале — удивление, вскоре вслед за ним следовала недоверчивая реакция и тот же ответ: Синяя Борода жил для вандейцев — в Тиффоже; для анжуйцев — в Шантосе; для бретонцев — в Машкуле… Мы выслушали стариков, которым было более девяноста лет; они уверили нас, что их рассказы уходят корнями в глубь веков. Если говорить исключительно о крае Тиффож, традиции которого нам особенно знакомы, то там зловещий барон пребывает вечно живым, уже и вправду без первоначальных черт Жиля де Рэ, но в облике мрачном и легендарном — в облике Синей Бороды. Однажды, прогуливаясь среди развалин замка рядом с прудом Крюм, мы встретили у разрушенной плотины группу туристов, расположившуюся на траве у подножия широкой башни, в центре сидела местная старуха и рассказывала о Синей Бороде. Эта женщина еще жива; она родилась в черте крепостных стен, где ее семья жила три столетия, до 1850 года, когда переселилась в деревню. Ее сестра, которая была еще старше, после всех расспросов подтвердила рассказанное ею в тот день, причем в мельчайших подробностях… Синяя Борода действительно был хозяином этого замка; родители все время говорили ей об этом, ссылаясь и на своих собственных предков. «Послушайте, — добавила она внезапно, — пойдемте, я проведу вас в ту самую комнату, где он обычно резал горло маленьким детям».
Мы взобрались на холм, бывший некогда обрывистым, а сейчас осыпавшийся под тяжестью развалин разрушенных башен; она повела нас направо, к подножию донжона[4], и сказала, указывая пальцем на угол между двумя огромными участками стены, где была маленькая дверь, расположенная очень высоко: «Вот эта комната». — Но все-таки, еще раз, откуда Вы это знаете? — Мои старики, мать и отец, всегда говорили об этом, а уж они-то знали. Когда-то туда вела лестница, и в молодости я часто туда поднималась; но теперь лестница обрушилась, а сама комната чуть ли не доверху заполнена обломками стен и сводов».
Таким образом, оказалось, что в памяти людей маршал де Рэ остался в облике монстра по имени Синяя Борода. Порой Синяя Борода — это Жиль де Рэ, у которого изменено лишь имя, порой мы видим, как на его образ повлиял Синяя Борода из самой расхожей легенды: «Население Вандеи, — добавляет аббат Боссар, — воображает, что погребальная комната, в которой повешены семь жен Синей Бороды, все еще существует в потайном месте в замке Тиффож, вот только ступени лестницы, ведущей туда, со временем обрушились, и горе любопытному, которого случай заставит посетить это место. Внезапно он упадет в глубокую пропасть и сгинет навсегда. По вечерам селяне обходят стороной эти зловещие руины, в которых обитает беспокойный, недобрый призрак Синей Бороды». Однако, похоже, классическая легенда лишь во вторую очередь ассоциируется с этой традицией, в которой на самом деле изменено только имя персонажа. «В Нанте, — добавляет аббат Боссар, — небольшой покаянный памятник, воздвигнутый усилиями Марии де Рэ на месте казни ее отца, всюду обозначен и известен лишь под именем памятника Синей Бороде. Старики в окрестностях Клиссона рассказали нам, что когда они были детьми, их родители, проходя с ними мимо этого небольшого сооружения, говорили им: «Вот здесь и был сожжен Синяя Борода»; они не говорили: «Жиль де Рэ». Как будто бы героем такой ни с чем несоразмерной истории мог быть лишь монстр, существо, находящееся за пределами всеобщей человечности, которому не подходило никакое имя, кроме отягощенного миазмами легенды. Синяя Борода не мог быть одним из тех, кто похож на нас, он мог быть только священным монстром, не стесненным границами общепринятой жизни. Имени Синей Бороды удавалось, гораздо лучше, чем Жилю де Рэ, укреплять и воспроизводить память о призраке, обитавшую в воображении бедняков[5].
В полном согласии с мнением жителей Вандеи и Бретани, быстро переставших воспринимать в Жиле де Рэ то, что отличало его от Синей Бороды, и наивно путавших одного с другим, я сразу же захотел изобразить легендарного монстра, необычайное существо, выходящее за пределы обыденности.
Настало время пойти дальше этих первых набросков, в которых события, представленные в их совокупности, изображаются так же, как выглядят они и на «народных картинках», и в трудах самых внимательных историков. Мы же сосредоточимся исключительно на деталях, более точных, более конкретных, не имеющих большого значения как таковых, но позволяющих несколько ближе познакомиться с нашим необыкновенным персонажем. Мне хотелось бы касаться этих деталей постепенно, так же как и документов, их уточняющих; я понимаю, что порой их истина пронзительна, но, во всяком случае, они никогда не вступают в противоречие с истиной «священного монстра», с самого начала необычайно ярко заявившего о себе.
Между Ванном и Нантом, в местечке Ларош-Бернар, Жиль де Рэ выходит из дома, где он провел ночь. Его сопровождает ребенок, мать которого, Перонн Лессар, накануне имела неосторожность доверить дитя одному из слуг грансеньора. Временами Жиль де Рэ мягок, даже обходителен, а из показаний Перонн Лессар на процессе видно, что в тот момент Жиль — сама безмятежность. Он выходит из дома с ребенком, который, несомненно, счастлив, ибо накануне ему удалось покинуть свое бедное жилище. Увидев их, мать тотчас же приближается; она обращается к тому, кто вскоре перережет горло десятилетнему мальчику, следовавшему за ним.
Мы плохо поймем монстра, жестокость которого вскоре вырвется наружу, если прежде не увидим его в ситуации этой явной бесчувственности, этой безучастной небрежности, которая, во-первых, помещает его за пределы и, видимо, по ту сторону душевного мира средневекового человека. Имела ли эта безмятежность в ожидании худшего, представленная в свидетельстве Перонн Лессар, предельно истинном в своей наивности, — имела ли она какое-то отношение к тому, что последовало затем? Прилив крови, дикое, зверское насилие! В ней поистине сопряжены этот прилив бешенства и суверенная чудовищность того, чье величие уничтожает находящихся рядом, того, кто иногда от души смеялся, видя подергивания и судороги детей с разрезанным горлом. Нет ничего пронзительнее этих слов: «Прекрасен, как ангел», — произнесенных перед лицом матери и ребенка, который вот-вот погибнет, маленького ребенка десяти лет, произнесенных тем, кто вскоре, усевшись на живот своей жертвы, наклонится ближе, чтобы лучше видеть, чтобы вознестись на вершины блаженства, наблюдая за агонией.
Убийство ребенка Перонн Лессар произошло в Машкуле в сентябре 1438 года. День ото дня Жиль де Рэ превращался в затравленного зверя, хотя в то время еще не стал им окончательно. Но весной 1440 года у него уже нет денег; покровители, поддерживавшие его, скрылись; множатся слухи; Жиля обвиняют в преступлениях все чаще и настойчивее. Он и в самом деле затравленный зверь, занятый самоослеплением, пытающийся оседлать судьбу: силой оружия он отбирает проданный им замок Сен-Этьен-де-Мерморт у покупателя. Результатом этой ошибки должны были стать жестокие репрессии. Если в поступке Жиля и есть какой-то смысл, то перед нами проявление душевного смятения и беспомощности.
С этого момента Жиль де Рэ, у которого не оставалось иного выхода, кроме смерти, потерял опору. Не заботясь ни о чем, он отчаянно гибнет. В тот день Рэ спрятал в лесу шестьдесят вооруженных людей; в конце большой мессы, размахивая секирой, он с несколькими соратниками врывается в церковь. С криками бросается он на духовное лицо — брата покупателя, который присматривал за этим замком. Перед нами бесноватый сорвиголова, который вопит в церкви:
Плод стараний судебного секретаря, протокол процесса, сообщая нам по-французски об этом моменте душевного расстройства, воспроизводит развязку трагедии. Нам не дано узнать, почему Жиля де Рэ охватил столь внезапный гнев и после того, как были распроданы последние из оставшихся у него замков, он вдруг перестал мириться с происходящим. Но, игнорируя святость церкви, нарушая во время службы неприкосновенность духовного лица, Жана Леферрона, наконец, пренебрегая авторитетом герцога Бретонского — единственной опоры, которая у него тогда оставалась, — он обрек себя на погибель. После сцены в Сен-Этьен-де-Мерморте процесс и казнь не заставили себя ждать. Жиль де Рэ думал, что у него есть заложник, он держал Жана Леферрона в застенке, сначала в Сен-Этьене, потом в Тиффоже. Но только по наивности своей он, желая убежать, видел дверь там, где не было и крохотного окоица. Герцог Бретонский и в самом деле вынужден был обратиться к коннетаблю Франции, который обладал властью за пределами Бретани, в Тиффоже, в Пуату. Но коннетабль, Артур де Ришмон, был родным братом герцога; безумец выиграл несколько недель. Сира де Рэ казнили 26 октября 1440 года, а эпизод в Сен-Этьене произошел 15 мая. Преступления, которые непрестанно множились, отчаянные воззвания к демону, наконец эта полоумная выходка, — все вело его к быстрому концу.
Известно, что вначале он держался перед судьями дерзко и заносчиво. В его поведении не было никакого расчета, никакой интриги: оскорбительный тон мгновенно сменяется изнеможением и подавленным состоянием духа. Его заносчивость нелепа и глупа. Сквозь все гнусности Рэ иногда проступает благородство, но происходит это лишь тогда, когда его одолевает бессилие. Рядом с мужеством и отвагой, которые он обнаруживает при встрече с наказанием и смертью, в нем живет панический страх перед дьяволом. И мужество, и отвагу он проявил в битвах. Но трагический ужас обретает особую значимость, если важна не только смерть (как происходит на войне), если преступление и раскаяние выводят на сцену то, что обозначается как трагедия, что делает трагедию выражением самой судьбы. В этом смысле диалог судьи и преступника, Пьера де Л'Опиталя и Жиля де Рэ — невероятно масштабное по напряженности зрелище. Вся важность этой беседы, видимо, сразу же стала очевидной: вот почему писец передает их по-французски, что происходит всякий раз, когда слушания, часто обремененные юридической педантичностью, внезапно меняют свой ритм и перерастают в патетику.
Во время внеочередного допроса, прервавшего церковные судебные процедуры (решение о нем было принято лишь в последний момент, перед дыбой, готовой вступить в дело) высокий священный магистрат, который и есть Пьер де Л'Опиталь, настойчиво требует у Жиля де Рэ ответа, «исходя из каких мотивов, с какими намерениями, с какою целью» убивал он своих жертв. Жиль незадолго до того уточнял, что совершил эти преступления «следуя своему воображению, а не чьим-либо советам, согласно своему собственному рассудку, стремясь лишь к наслаждению и плотским утехам»; он смущен и говорит в ответ:
Де Л'Опиталю нужен простой ответ. Именно об этом хочет знать человек, направляемый разумом. Почему Жиль убивал? Какие ситуации, какие мотивы заставили его действовать так, а не иначе? Судье важно объяснить преступление… Напротив, Жиль воспринимает лишь трагическую, чудовищную правду, слепым выражением которой он был. Это фатальное стремление убивать, убивать без причины, которое никакие слова не смогли бы прояснить, которое увлекало его за собою, как увлекает седока лошадь, пустившаяся в галоп… Виновному не нужно было постигать или открывать источники своих преступлений. Его преступления были тем, чем был он сам, чем он был в глубине своей, трагически, до такой степени, что он не помышлял ни о чем другом. Никаких объяснений. Не было ничего соразмерного тому неистовству, которое он пережил, разве что искупление, которое ему предстоит пережить. Поэтому искупление — единственное слово в сознании Рэ, соответствующее тому, что хотел бы знать судья;
Возможно ли явить бо́льшую гордость или бо́льшую кротость?
В слезах сир де Рэ раскаивается вновь; он не может перестать быть чудовищем; это монстр плачет, это монстр напоказ раскаивается. И не надо здесь питать никаких иллюзий. Обычно умиляются безропотности его последних дней. Но смущают несколько слов Жиля, о которых сообщает судебный секретарь. Жиль де Рэ обратился в конце очной ставки к своему молодому флорентийскому заклинателю, Франческо Прелати. Тут надо сразу же сказать о том, что сделал этот Прелати — образованный, искушенный комедиант, проходимец; он, несомненно, соблазнил своего хозяина (сам он, судя по внешности, был гомосексуалистом), притом, разумеется, обобрав его. Прелати до конца злоупотреблял наивностью Жиля де Рэ; однажды, притворившись, что его нещадно избивает дьявол, и исчезнув, он вернулся с воем, раненый. Но когда в суде обвиняемый вновь предстал перед ним и Прелати уже выходил из зала суда, Жиль де Рэ сказал ему, сдерживая рыдания:
Немногие из людей оставили после себя такие следы, по которым мы пять столетий спустя смогли бы почувствовать, как они говорят, как они плачут! Подобные сцены невозможно сочинить.
Невозможно отрицать присутствие в природе детства некой чудовищности. Сколь часто дети, будь они на это способны, становились бы Жилями де Рэ! Представим себе ту почти безграничную власть, которой он располагал. Лишь разум способен очертить границы чудовищности, которую мы называем так лишь потому, что она свойственна человеку, разумному существу. В сущности, ни тигр, ни ребенок монстрами не являются, но в мире, где правит разум, их откровенное зверство завораживает; они выбиваются из устойчивого порядка вещей.
Но вот и настала пора сказать о том, каким образом, в какой мере этот монстр, витавший над печальным краем Рэ под именем Жиля де Рэ, а затем Синей Бороды, был ребенком.
Я не могу ограничиться тем, о чем сообщил только что. Упомянутые мной аспекты истории Рэ связаны с той завораживающей властью, которая заставляет меня спустя пятьсот лет воскрешать в памяти ее обладателя. Они в определенном смысле наиболее известны и не касаются той глупости, той детскости, которые я хотел сделать особенно заметными: на эту глупость, детскость обычно не обращали внимания. И поскольку я хотел бы продемонстрировать малоизвестные стороны в облике Жиля де Рэ, теперь их следует связать со всей его жизнью.
Жиль де Рэ, ставший в 1429 году маршалом Рэ, — сын Ги де Лаваля (внучатого племянника коннетабля Дюгеклена), внук Жана де Краона. Дом Лавалей-Монморанси, к которому принадлежал его отец, и дом Краонов, откуда вышел его дед по материнской линии, как и дом Рэ, от которого ему удалось получить титул и наследство, принадлежали к числу самых благородных, богатых и влиятельных родов в феодальном обществе той эпохи.
Об отце Жиля или, говоря в общем, о членах его семьи, мы ничего определенного не знаем; точно так же дела обстоят и с родом Рэ, чьим наследником он был. Этот род оборвался в 1407 году на Жанне Шабо, которую прозвали Мудрой. Единственные персонажи, подробности жизни которых нам известны, — это Пьер и Жан де Краон, прадед и дед Жиля по материнской линии. Мы еще скажем о них, но вначале нам следует погрузиться в тот мир, к которому принадлежали близкие этого кровожадного человека, все эти годы смуты выжидавшего, пока не наступит удобный момент, чтобы похищать детей, насиловать их и резать им горло.
Все они — могущественные феодалы, владельцы обширных провинций и многочисленных замков, внушавших ужас и служивших символами могущества. Их власть даже была в каком-то смысле религиозной. (Суверенная власть короля отчасти сверхъестественна, власть грансеньора на нее похожа, она есть ее отражение.) Разумеется, эти феодалы не пытались осмыслить свое положение, из которого они извлекали выгоду, живя в поисках славы, в достатке и роскоши (если они и не обладали материальным комфортом, то их подлинный комфорт обеспечивался многочисленными слугами). Щедрость и милосердие, религиозный трепет, амбициозность, праздные удовольствия, корыстные интересы насыщали хрупкую и расточительную жизнь, жизнь, способную в любой момент оборваться в конвульсиях смерти. Никто в этом мире грансеньоров — которые смеются, охотятся, воюют, не переставая помышлять о врагах, о соперниках, однако редко скучают и никогда не работают — не мог долго избегать мысли о гримасах дьявола, царящего над вечным ужасом адской бездны. Наша сегодняшняя жизнь, считающаяся разумной, во многом соткана из противоречий. Грансеньор в начале XV века, далекий от принуждений к разумной жизни, безусловно, жил в противоречивом хаосе расчета, насилия, благодушия, кровавого распутства, смертельного страха и беззаботности…
Говоря о Жиле де Рэ, мы с самого начала намекали на архаичность нашего персонажа; мы увидим, сколь причудливо проявится эта архаичность.
Тем не менее, в первую очередь Жиль де Рэ принадлежит своей эпохе. С безрассудными феодалами его роднят радости эгоизма, праздность и распутства. Так же точно живет и он, в своих огромных и роскошных замках, среди подчиненных ему вооруженных людей, пренебрегая всем остальным миром.
Благодаря своему образованию он целиком и полностью вписался в знатное общество и стал одним из заурядных его членов. Если у него и есть военные навыки, то лишь благодаря участию в насильственных набегах, но что касается военного искусства, то он владел им лишь в элементарной форме (в те времена военному искусству не обучали: единственной возможностью была жизнь среди тех, у кого имелся военный опыт). Поскольку Жиль был из богатой семьи, у него было два церковных наставника, по-видимому, учивших его свободно читать и писать, он знал латынь, на которой даже мог говорить, однако не существует свидетельств, что культурный уровень Жиля де Рэ действительно был высок. То обстоятельство, что после него осталось несколько рукописей, бо́льшую часть которых он, возможно, унаследовал, вовсе не означает, что он посвящал им много времени.
В общем, Жиль де Рэ затерян в массе феодалов своей эпохи. Однако в одном (в том, что относится к его архаическому характеру) он отличается от человека, взявшего на себя заботу о его образовании, от своего деда. Как уже было сказано, жизнь деда, Жана де Краона, нам известна лучше, чем жизнь других его родственников.
Мать Жиля, Мария де Краон, и отец, Ги де Лаваль, умерли молодыми один за другим в 1415 году. Ги де Лаваль опасается, что поскольку его собственных родителей уже нет, воспитанием детей будет заниматься дед по материнской линии, с которым у него, по-видимому, напряженные отношения, причем его определенно страшит аморальность деда. Он хочет предотвратить то, что в глубине души считает пагубным. Но его последняя воля, как бы точно он ее ни сформулировал, исполнена не была. Одиннадцати лет от роду Жиль переходит в руки деда, на которого он в некотором отношении похож, будучи, тем не менее, его противоположностью.
Мы только что упомянули об аморальности Жана де Краона. В самом деле, этот грансеньор неразборчив в средствах, груб, корыстен, его поведение смахивает на бандитизм. Но он ни в коей мере не анахроничен, его недостатки не противоречат характеру той эпохи. Наоборот, в них проявляются ее черты. И неудивителен тот факт, что, будучи грансеньором, он имел воззрения и привычки банального грабителя. Более того, он был типичным представителем феодального общества в момент, когда буржуазный идеал управления интересами и использования благ приходит на смену заботе о традиционных ценностях, связанных с понятием рыцарской чести. Бандитизм Жана де Краона не имеет ничего общего с романтическим идеалом благородного разбойника.
Его состояние весьма значительно. За исключением семьи герцога, он самый богатый вассал в Анжу. Но им движет одно желание: приумножить свои богатства. Для этого он плетет интриги, вовлекающие его в большую политику той эпохи; он скуп, не пренебрегает ни одной возможностью поживиться. Обычно он живет в крепости, занимающей господствующее положение на Луаре, в Шантосе; этот замок был важным опорным пунктом, ключом к соседней Бретани. Он взимает пошлины с лодочников; превышая свои полномочия, он использует насильственные методы — лодочники преследуют его в судебном порядке, и он осуждается парижским судом.
Мы не знаем, обладал ли он учтивостью и обходительностью своего отца, который был известнее его и считался одним из приближенных герцога Орлеанского (убитого по приказу Иоанна Бесстрашного). Возможно, это и так, но от отца он унаследовал, прежде всего, понимание политики и вкус к ней. Поговаривали, что никто так не пекся о своей славе, как его отец. Быть может, слава означает здесь в первую очередь щепетильность в соблюдении феодальных обычаев. Но если сын и походит на него, то лишь в той степени, в какой у коварнейшего из мошенников остается чувство меры. Внешняя респектабельность у Жана де Краона была, он обладал, если угодно, изяществом вора-карманника. Краон несет ответственность за Жиля, за его образование. Но ему нет до этого никакого дела. Внуку позволено творить на свой лад любые пакости, какие заблагорассудится. Если дед и вмешивается, то лишь затем, чтобы подать пример: он учит внука чувствовать себя выше закона.
Мы увидим: не в этом была суть противостояния между юношей и старцем!
Ниже (с. 71) мы приведем отчет о разбойном нападении, в которое дед вовлек шестнадцатилетнего Жиля.
Речь идет о вымогательстве, во время которого некую даму, родственницу, похищают, прячут, угрожают засунуть ее в мешок и, как кошку, утопить в Луаре. Троих людей, заступившихся за нее, бросают в застенок, после чего один из них умирает. Поступки Жиля и его деда заставляют вспомнить о жестокостях нацистов…
Однако различие между внуком и дедом появляется быстро. Хитроумный дед умело преследует свои интересы. Внук порой пользуется расчетливостью деда, но сам расчетов никогда не делает. Если Жиль и поступает в согласии с принципом разума, который в действии всегда нацелен на конечный результат, то при этом обязательно нуждается в ком-то другом, кто руководит им и дает советы. Он никогда не был дальновидным человеком. Он готов поступать подло и жестоко, но не способен на рациональный расчет. Какая-либо рефлексия в его действиях возникала лишь благодаря вмешательству извне.
Жан де Краон не колеблется перед тем, как совершить преступление, но привлекает его в преступлении именно результат. У него нет иной заботы, кроме своих интересов. У Жиля все не так. После смерти деда он продолжает вершить беззакония, в которые вовлек его старый феодал. Он даже пойдет дальше, значительно дальше, но руководствуясь исключительно своей манией, своей одержимостью. Он действует лихорадочно. Похоронив Краона, он начинает убивать детей, вовлекаясь в кровавый водоворот. Иногда, превосходя требования своей страсти, он предается бессмысленному, скандальному насилию. Но ему никогда не удастся заставить свою аморальность приносить пользу. Беспощадно жестокий, он забывает о своих интересах, пренебрегает ими или вовсе не ведает о них.
Здесь противоположность деда и внука разительна. Она абсолютна. В конечном счете, дед, в соответствии со своими взглядами, пытается поселить в душе Жиля честолюбие. Алчный старик воображает, как этот пылкий юноша, не отступающий ни перед чем, становится одним из влиятельных мужей королевства, преумножая огромное состояние, которое тот собирается ему оставить. Дед станет советчиком внука, будет направлять его на путь истинный. Он прав: в тех условиях Жиль, благодаря своему неистовому мужеству, поднимается на самый верх. В 1429 году кажется, что его, славного двадцатипятилетнего маршала Франции, соратника Жанны д'Арк и освободителя Орлеана, ожидает незаурядная судьба. Но этот успех непрочен, он предвестие и начало полного краха, он знаменует собою незаурядную, блистательную гибель. То, что корыстный старик обратил бы на пользу себе, Жиль превращает в исступление, в распутство. В нем есть какое-то безумие и безудержность, которые резко контрастируют с бесчувственностью этого старого человека, с его хитроумными и коварными проделками. При жизни деда он пускается в невероятные растраты, быстро истощившие состояние, одно из самых крупных в то время, когда богатство, которым ты обладаешь, значило больше, чем сейчас, поскольку разница между богатыми и бедными была значительнее. С самого начала Жиль расточителен настолько, что с ним не сравняться ни величайшим грансеньорам, ни королю. Будучи маршалом Франции, он получает значительное жалование, но должность для него — это, в первую очередь, повод для непомерных расходов, таковы его наклонности. Он стремится блистать, это ему необходимо: он не может воспротивиться, ощутив в себе способность вызывать восхищение, ему нужно ошеломлять всех вокруг невероятным великолепием. Славу, которой он обладал с самого начала, другие могли бы обратить на пользу своему кошельку. У него же она, напротив, доводится до полного краха, вовлекая его в непрерывный поток расточительства. Ему нужно ослеплять других, любой ценой, но прежде всех он ослепляет себя самого. Порыв, встречающийся не так уж редко, превращается у Жиля в болезненное неистовство. Жиль де Рэ — не только чудовищный преступник, он еще и безрассудный расточитель; расточительность эта подобна опьянению. Жан де Краон думал, что, став влиятельным человеком, внук сумеет остепениться; но почести, которые ему оказывают, только сильнее опьяняют его, призывая беззастенчиво отдаться во власть желания изумлять растратами, пышными и феерическими.
Конфликт между дедом и внуком не заставил себя ждать: в 1424 году двадцатилетний Жиль потребовал, чтобы ему предоставили право распоряжаться всем своим имуществом. Дед, не задумываясь, отказывает. В итоге их отношения становятся напряженными.
Однако Краон не может оказывать решительное сопротивление. Да и как мог этот суровый, пусть и равнодушный, старик настаивать на своем? В 1415 году, в битве при Азенкуре, он потерял единственного сына. Сперва Краон еще надеялся, что новая жена подарит ему наследника, но впоследствии был вынужден смириться с мыслью о том, что внук, с которым он не ладит, унаследует его огромное состояние.
Он нес ответственность за Жиля с тех пор, как умер его отец, в том же году умер и его собственный сын; Жиля он воспитал себе на погибель. Ведь Краон не только служил внуку дурным примером, но и опрометчиво предал ребенка праздности и бесчинствам.
Из заявлений самого Жиля на процессе нам известно, каким диким и жестоким было его отрочество после того, как ему исполнилось одиннадцать лет. По-видимому, два духовных лица, его первые воспитатели, покинули Жиля. Нам мало что известно о его отношениях с этими персонажами. Но двадцать лет спустя, в 1436 году, он повелит арестовать одного из них, Мишеля де Фонтене, бросить его в тюрьму (с. 99), а ведь мы знаем, чем в ту эпоху грозила тюрьма…
Когда он окончил обучение и оказался предоставлен самому себе, с ним начали происходить зловещие метаморфозы. «…Дурное воспитание, полученное им в детстве, разнузданность, стремление делать все, что нравится, и страсть к любым беззакониям…». Таковы формулировки самого Жиля, воспроизведенные секретарем суда.
Писец уточняет: «Он совершил множество неслыханных, ужасных преступлений…, большей частью в юности, цинично выступая против Бога и заповедей Его…»
По правде говоря, мораль не интересовала и Жана де Краона. В основании их разногласий, вне всякого сомнения, лежала скупость деда. Ей противостояла пылкость внука, которая с необходимостью должна была привести к крайнему обострению этих разногласий.
В конце концов, дед представляет заблудшего юнца при дворе. В 1425 году Жиль вместе с Краоном присутствуют при встрече в Сомюре, где Карл VII и герцог Бретонский, Иоанн V, заключают союз. Соглашение не сможет надолго разрешить трудности, возникшие в отношениях между Францией «Буржского короля» и Бретанью, тогда метавшейся между боязнью английского вторжения и желанием избежать французского владычества.
Однако в 1427 году представилась исключительная возможность. От своего сюзерена, Иоланды Арагонской, Жан де Краон получает право стать главным наместником герцогства Анжуйского. Иоланда Арагонская — теща Карла VII. Она хочет стать матерью настоящей королевы: вот почему интересы зятя ей так важны. Время от времени ей удается преодолеть инертность этого слабовольного человека. Двумя годами позже она окажет серьезную поддержку Жанне д'Арк при дворе. В 1427 году она предпринимает хоть и скромные, но все же разумные действия. В ее доменах вновь начинается война с Англией. Она договаривается с Краоном, самым могущественным из ее вассалов, который возьмет на себя руководство военными операциями. Но Краон стар, ему тогда было не менее шестидесяти лет. Он не может лично принимать участие в кампании. Королевские войска ведут в бой испытанные военачальники, а главой анжуйской армии назначен двадцатитрехлетний Жиль. Впрочем, он не один. Жан де Краон доверяет внука некому ментору, Гийому де Лажюмельеру, анжуйскому сеньору, фигурирующему в бумагах Жиля под именем монсеньора де Мартинье. Военные познания Жиля невелики, в отличие от де Лажюмельера, который, по-видимому, единственный из советников на жаловании у Жиля, кого можно считать заслуживающим уважения (остальные бесстыдно пользуются наивностью Рэ). В этих условиях Жан де Краон помогает Жилю распоряжаться его состоянием: с самого начала будущий маршал Франции нанимает невероятное количество шпионов и платит им колоссальное жалованье.
Удача сопутствует Жилю, и эта кампания, которая велась с осторожностью, оканчивается явным успехом. Войска Карла VII освобождают от англичан не одну крепость. Однако Жиль не просто выделяется богатством и знатностью. Скорее всего, он проявляет необычайное мужество и, идя на штурм, обнаруживает тот воинственный пыл, память о котором будет жить и после его смерти. Нет сомнений, что именно это заставило Жанну д'Арк, решившуюся форсировать ход событий под стенами Парижа, призвать его к себе. В то время Жанна д'Арк хотела, чтобы вместе с герцогом Алансоном при ней был и этот молодой человек, неистовый и жестокий, подлинный преступник. Заметим, что если бы в тот день стрела из арбалета не пронзила ее плечо, результат, которого ожидала Орлеанская Дева, мог быть достигнут. Очевидно, что Жиль — превосходный воин и полководец. Он из тех, кто в пылу битвы кидается в атаку. И если Жанна д'Арк в решающий момент хочет, чтобы он был рядом с ней, то лишь потому, что она знает об этом.
Но эта пылкость оказалась бы бесполезной, не будь она изначально элементом политических игр и интриг, на которые Жиль неспособен. Если бы дед не связал внука с Жоржем де Латремуем, их родственником, если бы Жиль не стал доверенным лицом этого интригана, — наш вертопрах никогда не занял бы в истории важное место, обретенное им с быстротою молнии.
По приезде Жанны д'Арк в Шинон Жиль де Рэ включается в интриги большой политики. Именно эти интриги, на которые он явно не обращает внимания, но которым служит, дают ему во время службы то, чего он не мог достичь сам: деловитость. В апреле 1429 года он присягает этому мошеннику, который, став фаворитом Карла VII, фактически является первым министром. Латремую нужен человек, волю которого он подчинил бы себе; он хотел бы иметь в своем распоряжении военного в роскошных доспехах, не задающего вопросов, чья величественность и, в определенный момент, стойкость — отвечали бы его интересам.
Поделиться книгой: