Помоги проекту - поделись книгой:
18-й сионистский конгресс, прошедший в Праге в августе-сентябре 1933 года, был последним предвоенным конгрессом, в котором участвовали ревизионисты. Он состоялся через два месяца после убийства Арлозорова, и это отложило отпечаток на атмосферу конгресса, проходившего под знаком острых противоречий между враждующими движениями – масла в огонь подлила полиция, обвинившая в преступлении троих ревизионистов. После бурного обсуждения конгресс создал комитет, которому поручил провести собственное расследование, независимо от полиции. Комитет проработал несколько месяцев, но так и не сумел найти доказательства, подтверждающие обвинение.
Положение Бен-Гуриона в сионистском движении возвысилось. Конгресс предложил ему пост руководителя Исполнительного комитета Еврейского агентства, который тот принял с условием, что будет работать в комитете два дня в неделю, сохраняя за собой должность генерального секретаря Гистадрута и место жительства – Тель-Авив. Ему идут навстречу во всём, и с этого момента в Еврейском агентстве появляется два Исполнительных комитета: тель-авивское и лондонское бюро.
44 процента делегатов конгресса представляли социалистические партии, и это гарантировало им принятие любой резолюции. В результате в итоговую резолюцию вошло требование, повлекшее за собой новый виток конфликта: «Во всех сионистских делах дисциплинарные обязанности по отношению к Сионистской организации должны преобладать над подчинением дисциплине любой другой ассоциации». Фактически это означало диктатуру большинства над меньшинством, каким, в данном случае, являлись ревизионисты, поскольку итоговая резолюция запрещала им проводить собственную политическую линию. У оппозиции остался единственный выход – выйти из сионистского движения, руководимого социалистами.
Жаботинский к этому был готов. Понимая, что левые пытаются установить в сионистском движении диктатуру большинства, незадолго до открытия конгресса, в апреле 1933-го, на заседании правления Всемирного союза сионистов-ревизионистов он предложил выйти из Всемирной сионистской организации. Правление его не поддержало, и тогда он апеллировал к рядовым членам союза, заявив, что распускает правление и берёт руководство организацией на себя. Референдум, проведенный среди ревизионистов, подавляющим большинством голосов (93,8 процентов) поддержал Жаботинского, фактически предоставив ему мандат на управление правым лагерем.
А идеологическая борьба, перекинувшаяся на рынок труда, после убийства Арлозорова перешла в уличные столкновения.
Раскол состоялся. После 18-го конгресса ревизионисты вышли из Всемирной сионистской организации, а так как предприятия, контролируемые Гистадрутом, отказывались принимать на работу рабочих-ревизионистов, те были вынуждены в 1933 году создать свою больничную кассу – Купат-холим леумит, а в 1934 году – собственный профсоюз, Хистадрут, ха-овдим ха-леумит… Сионистские партии обособились, борьба за рабочие места привела к созданию параллельных организационных структур: появились контролируемые ревизионистами сельскохозяйственные поселения, банки, газеты, учебные заведения, воинские формирования…
Однако в разгар кризиса, осенью 1934-го, лидерам партий, Жаботинскому и Бен-Гуриону, представился шанс нормализовать отношения. О нём речь пойдёт в следующей главе.
Жаботинский и Бен-Гурион: на пороге несостоявшейся дружбы
Англичан конфликт в сионистском движении порадовал. Они воспользовались убийством Арлозорова для разжигания междоусобной вражды (хотя, возможно, в полиции и в мандатной администрации искренне верили, что корни преступления заложены в политических разногласиях). Прошло несколько дней после убийства, и полиция арестовала «подозреваемых»: Ахимеира, одного из лидеров ревизионистов и издателя газеты, и двух рядовых членов партии, Розенблата и Ставского. Ахимеира и Розенблата из-за отсутствия доказательств суд сразу же освободил, а Ставского признал виновным и приговорил к виселице. Ревизионисты подали апелляцию, дело перешло в ведение Верховного суда. Во время процесса появился новый обвиняемый, ещё больше запутавший следствие, – Абд-эль-Маджида, семнадцатилетний механик из Яффо, на допросе в полиции признавшийся, что именно он совершил в убийство. Позднее он отрёкся от своих показаний и был освобождён от ответственности за недоказанностью совершения преступления.
Суд рассматривал «дело Ставского» около года. Для его защиты Жаботинский нанял английского адвоката Хораса Сэмюэля. В этот период он написал около 30 статей и заметок, протестуя против стремления социалистов переложить вину с одного подозреваемого, виновность которого не доказана, на всех ревизионистов. Суд оправдал Ставского – доказательств его вины обнаружено не было, но кровавый навет подвёл ишув на грань гражданской войны.
Еврейское агентство, контролируемое Бен-Гурионом и ведавшее распределением разрешений на въезд в Палестину, прекратило выдавать визы ревизионистам и членам Бейтар – квота распределялась с учётом партийной принадлежности потенциальных репатриантов. Вместо того чтобы сконцентрировать усилия на решении национальных проблем, сионистские партии враждовали между собой.
Случай нормализовать отношения представился 8 октября 1934 года, когда Бен-Гурион в очередной раз появился в Лондоне. По счастливому совпадению там же в это время находится Рутенберг, близкий друг Жаботинского, вместе с Бен-Гурионом создававший в 1918 году американский батальон еврейского легиона. Они сохранили дружеские отношения, и это помогло Рутенбергу выступить посредником в разрешении конфликта. Жаботинский написал письмо в исполком Гистадрута с предложением начать переговоры о нормализации отношений. Рутенберг вручил его Бен-Гуриону и предложил, не мешкая, прямо здесь, в гостиничном номере, приступить к дискуссии. Бен-Гурион, несмотря на упрямый характер и стиль руководства (многие называли его авторитарным), согласился – всё же он был прагматиком и знал, когда надо остановиться и действовать вразрез с мнением большинства.
В ежедневном дневнике (привычка фиксировать на бумаге события дня сохранилась у него на всю жизнь) Бен-Гурион записал первую беседу. Вначале она протекала сдержанно, с взаимным недоверием после многолетних политических разногласий и кровавых разборок, им сопутствующим. Затем, когда выяснилось, что по вопросам будущего политического устройства Палестины и текущих взаимоотношений с Великобританией их позиции совпадают, атмосфера переговоров стала спокойной и дружелюбной.
Они встречались ежедневно – то в гостиничном номере Бен-Гуриона, то у Жаботинского, иногда у Рутенберга – и до утра просиживали в дискуссиях. Переговоры протекали в обстановке полной секретности: вопреки приверженности партийной дисциплине, Бен-Гурион не поставил об этом в известность товарищей по партии, догадываясь, что им проще вести переговоры с арабами, чем с евреями, идеологическими противниками. В какой-то момент, когда оказалось, что по основным вопросам у них нет расхождений, Жаботинский признался, что «вступил бы в Рабочую партию, если бы она изменила название на Рабочую партию строителей Палестины, поскольку поддерживает не идеологические или классовые тенденции, а общую организацию». Запись этого разговора датирована в дневнике Бен-Гуриона 25 октября.
После двухнедельных переговоров они подписали два согласительных документа, призванные устранить враждебность между левыми и правыми сионистами, договорились прекратить взаимные нападки, урегулировать вопросы трудоустройства членов обеих организаций и наладить сотрудничество между профсоюзами. Бен-Гурион в восторге от достигнутых соглашений в тот же вечер записал в дневнике: «Не знаю, с радостью ли примут мои товарищи в Палестине известие о нашей договорённости. Для меня это настолько решающе и важно, что мне с трудом верится, что это свершилось. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой»[35].
Жаботинский также был преисполнен радужными надеждами. Несмотря на то, что они ещё не достигли соглашения о сотрудничестве внутри сионистской организации, переговорщики находились в состоянии эйфории и были уверены в отсутствии преград к достижению третьей договорённости. Жаботинский предложил Бен-Гуриону, не медля, вместе выехать в Палестину и совместно убедить его коллег в руководстве МАПАЙ и Гистадрута принять исторические договорённости. Бен-Гурион ответил ему тёплым письмом: «Надеюсь, вы не обидитесь, если я назову вас коллегой и другом, а не церемониально «сударь». Закончил он письмо нежными словами, в которых, тем не менее, сквозит неуверенность в успехе – Бен-Гурион опомнился и засомневался в поддержке однопартийцев: «Что бы ни случилось, в знак уважения жму вашу руку».
Жаботинский ответил ему сердечно: «Мой дорогой друг, Бен-Гурион. Я до глубины души тронут тем, что после долгих лет – и каких лет! – слышу в свой адрес ваши слова «коллега и друг».
28 октября первые два соглашения были опубликованы в палестинской сионистской печати, и тут на Бен-Гуриона обрушился шквал критики и разгневанных телеграмм, в том числе от ближайших друзей, Кацнельсона и Шарета. Центральный комитет МАПАЙ потребовал, чтобы он прервал переговоры и вернулся в Палестину. Бен-Гурион ответил длинным письмом, приводил детали переговоров, объяснял преимущество достижения перемирия, но социалисты не готовы были на уступки. Центральный комитет вторично потребовал прервать переговоры. Скрепя сердце, Бен-Гурион вынужден был подчиниться. Он известил Жаботинского о прекращении переговоров о третьем соглашении, однако, обладая твёрдым характером и не теряя надежд на достижение соглашения, выехал в Палестину, намереваясь силой своего авторитета, как это бывало неоднократно, уговорить товарищей по партии ратифицировать подписанные договорённости.
Единственное, чего ему удалость достичь, несмотря на умение продавливать необходимое решение, – добиться согласия вынести достигнутые соглашения на референдум.
Жаботинскому также пришлось нелегко. В Кракове в январе 1935 года на Всемирном конгрессе ревизионистов ему пришлось долго уговаривать и переубеждать непримиримую оппозицию, которую возглавил 22-летний Менахем Бегин, будущий командир Иргун и седьмой премьер-министр Израиля. В полемическом задоре Бегин едко напомнил Жаботинскому: если тот забыл, что Бен-Гурион называл его «Владимиром Гитлером», то его память хранит это оскорбление. Жаботинский с пафосом ответил, что он «никогда не забудет, что такие люди, как Бен-Гурион, носили форму бойца еврейского легиона и сражались бок о бок с ним, и если потребуется для сионизма, то они, не колеблясь, вновь наденут военную форму и вступят в бой». После долгих споров ревизионисты пошли за своим лидером и достигнутые договорённости утвердили.
В марте 1935 года проходил конгресс Гистадрута. Бен-Гурион выступил с эмоциональной речью. Он напомнил соратникам о политических компромиссах, на которые пошёл Ленин, ради Брестского мира согласившись на грабительские контрибуции и территориальные потери, а также приводил в качестве примера другое смелое и компромиссное решение «вождя мирового пролетариата» – отказаться от политики «военного коммунизма» и перейти к НЭПу. Эти убедительные доводы не подействовали.
«Неделю за неделей, – вспоминала Голда Меир, – мы с жаром, иногда и с истерикой, обсуждали «договор», но над всеми спорами тяготело убийство Арлозорова, и предложение Бен-Гуриона было, к моему большому сожалению, отвергнуто».
Однако авторитет Бен-Гуриона был настолько велик, что никто даже не заикнулся, чтобы за проявленное самовольство и нарушение партийной дисциплины отправить его в отставку с занимаемых постов. Более того – через пять месяцев на 19-м Сионистском конгрессе под шквал аплодисментов его изберут руководителем Исполкома сионистской организации и председателем правления Еврейского агентства.
Некоторое время Жаботинский и Бен-Гурион ещё сохраняли дружеские отношения и даже обменивались трогательными и учтивыми письмами. 30 марта, через неделю после отказа Гистадрута одобрить соглашения, Жаботинский с грустью написал Бен-Гуриону, прежде чем вернуться в свои «окопы»: «Может быть, вы прочтёте эти строки другими глазами. Кажется, я и сам изменился. Должен признаться, что, узнав об отказе одобрить соглашения, трусливый внутренний голос прошептал мне: «Благословен тот, кто освободил меня» и, может быть, в этот же миг Бен-Гурион тоже благословляет Его…» Тем не менее, почтение, которое я испытывал в Лондоне к человеку по имени Бен-Гурион, остаётся неизменным».
Бен-Гурион ответил тёплым, искренним письмом, и невидимый созерцатель мирских бурь был свидетелем слёз, наворачивающихся ему на глаза, когда Давид, зная, какие им предстоят битвы, писал: «Чтобы ни случилось, наша встреча в Лондоне навсегда останется в моей душе… и если когда-нибудь вы прочтёте о наших столкновениях, вспомните, что среди ваших «врагов» есть человек, который восхищается вами и разделяет ваши заботы. Даже в самый разгар предстоящих битв я всегда протяну вам руку».
Они испытывали друг к другу личную симпатию и при других обстоятельствах вполне могли бы стать закадычными друзьями, но им выпало стать лидерами движений, идеологически противоположных друг другу, и для социалистов, несмотря на неожиданную гибкость, проявленную Бен-Гурионом, идеологические разногласия оказались выше национальной идеи.
После кратковременного потепления взаимоотношения между ревизионистами и социалистами вновь изменятся к худшему, они станут непримиримыми политическими противниками и, не считаясь с обстоятельствами, продолжат осыпать друг друга сверхэмоциональными обвинениями. Когда начнётся война, между ними наступит короткое перемирие и даже сотрудничество при проведении боевых операций, которое – мы об этом ещё будем рассказывать – нарушится в 1944 году после убийства британского министра по делам колоний барона Мойна, а в 1948 году идеологическое противостояние едва не приведёт Израиль к Гражданской войне.
Оглядываясь назад, можно лишь с грустью констатировать, что цена, заплаченная евреями из-за неспособности левых к идеологическому компромиссу, оказалась чрезмерно высокой – на пороге Второй мировой войны сионистские партии оказались разобщены. Пока в сионистском движении шли жаркие споры, в гитлеровской Германии готовились к принятию Нюрнбергских законов…
В преддверии Катастрофы
Пока сионистские партии выясняли между собой отношения, индустриальные страны – США, Канада, Великобритания, Франция и Германия – погрязли в Великой депрессии. Она началась в «чёрный четверг», 24 октября 1929 года, с биржевого краха Уолл-стрит – и, хотя доллар не был тогда мировой валютой, а экономика США не была локомотивом мировой экономики, цепная реакция ударила по Европе, ещё не оправившейся от последствий Первой мировой войны.
Каждая страна по-своему решала проблему выхода из мирового экономического кризиса. В Палестине экономический кризис, начавшийся на два года раньше, привёл к борьбе за рабочие места, яростным уличным столкновениям рабочих социалистов и ревизионистов, к возмущениям арабов, увидевших в еврейской иммиграции растущую конкуренцию на рынке труда, и к августовским погромам 1929 года. Следствием этого стало появление в ноябре 1930-го «Белой книги», ограничивающей еврейскую иммиграцию. Об этом рассказывалось в главе «Рождение Сохнута, августовские погромы, «Белая книга» и Иргун».
В Германии мировой экономический кризис способствовал падению Веймарской республики. В канун пятнадцатой годовщины Октябрьской революции в России, 6 ноября 1932 года, в Германии состоялись выборы в рейхстаг. Из трёх рабочих партий, доминировавших на улицах немецких городов, – коммунистическая, социалистическая и националистическая – победителем оказалась национал-социалистическая немецкая рабочая партия. НСДАП во главе с Гитлером набрала 37,8 % голосов. Социалисты и партии Центра в сумме набрали больше, но за участие в коалиционном правительстве левые запросили слишком многого. Никто не хотел поступиться «принципами». Переговорщики не сумели сформировать правительство, и 85-летнему Паулю фон Гинденбургу, престарелому рейхспрезиденту Германии, ничего не осталось, как 30 января 1933 года назначить Гитлера, фюрера (вождя) национал-социалистической партии, главой Имперского Кабинета министров, рейхсканцлером. Власть в Германии перешла к рабочим-националистам.
Двадцатый век создал множество моделей социализма: советский, шведский, западноевропейский, израильский… Своё понимание социализма Гитлер пояснил просто: «Социализм – это учение о том, как следует заботиться об общем благе. Коммунизм – это не социализм. Марксисты украли это понятие и исказили его смысл. Я вырву социализм из рук «социалистов».
Строительство «новой социалистической Германии» националисты начали с антисемитской кампании, создав за два с половиной года правовую базу, оправдывающую еврейские погромы и строительство концлагерей. 15 сентября 1935 года в Нюрнберге состоялся съезд национал-социалистической партии, принявший законы «о гражданстве Рейха» и «об охране германской крови и германской чести».
Гитлер был не одинок, «заботясь» о чистоте арийской расы. Польша также стремилась «избавиться» от части своих граждан. В Женеве на заседании Лиги Наций представитель Польши заявил о желании правительства избавиться как минимум от 2,5 миллионов евреев из общего числа в 3,25 миллионов[36]. «Мировая общественность» промолчала, услышав о немецко-польской солидарности в стремлении «освободиться» от своих «расово неполноценных граждан».
Как реагировало на Нюрнбергские законы правительство Великобритании? Никак! Несмотря на мандат Лиги Наций, полученный в Сан-Ремо, в котором держателю мандата вменялось в обязанность подготовить условия для создания еврейского государства, англичане ни одного шага не предприняли в этом направлении. Правительство Стэнли Болдуина (в 1937 году его сменил Невилл Чемберлен), закрыв глаза на Нюрнбергские законы, вдобавок к ограничениям на въезд еврейских беженцев в Палестину закрыло для них границы Великобритании и доминионов. Отказ протянуть руку помощи цинично был пояснён экономическим кризисом.
Лорд Галифакс, министр иностранных дел в правительстве Чемберлена (1938–1940), согласившийся на аншлюс Германией Австрии и на Мюнхенские соглашения, позволившие Гитлеру оккупировать часть Чехословакии, так пояснил политику Великобритании в отношении еврейских беженцев: «Бывают времена, когда соображения абстрактной справедливости уступают место административной целесообразности». Политика «административной целесообразности» сделала англичан молчаливыми соучастниками (пособниками) Холокоста.
Лига Наций за отказ Великобритании выполнять обязательства по мандату (Галифакс назвал их «абстрактной справедливостью») могла бы поставить вопрос о досрочном прекращении его действия, но она сделала вид, что «забыла» его содержание, обязывавшее мандатария:
«Статья 2: …создать такие политические, административные и хозяйственные условия, которые обеспечат установление еврейского национального дома в Палестине, как изложено в преамбуле, и развитие институтов самоуправления.
Статья 6: …содействовать еврейской иммиграции и поощрять плотное заселение евреями земель, включая государственные земли и пустующие земли, не являющиеся необходимыми для общественных надобностей.
Статья 7: …способствовать приобретению палестинского гражданства евреями, которые выберут Палестину местом своего постоянного проживания».
После прочтения вышеуказанных статей мандата возникает риторический вопрос: неужели Великие державы потому и считаются Великими, что в силу военно-экономической мощи могут игнорировать собственные обязательства и по своему усмотрению решать судьбы других народов?
А как повели себя в это время сионистские партии? Их съезды состоялись в Люцерне и Вене в дни, предшествующие принятию нюрнбергских расовых законов.
В Люцерне с 20 августа по 4 сентября 1935 года под председательством Вейцмана прошёл 19-й сионистский конгресс, после которого всем стало ясно: во Всемирной сионистской организации есть два ярких лидера, Вейцман и Бен-Гурион. После двухлетнего перерыва Вейцман вернулся на пост председателя Всемирной сионистской организации (он будет занимать его до 1946 года), а Бен-Гурион был избран руководителем Исполкома сионистской организации и председателем правления Еврейского агентства.
Жаботинский и его соратники конгресс бойкотировали (за исключением Партии еврейского государства – небольшой группы ревизионистов, руководимой Гроссманом, не согласившейся выйти из Всемирной сионисткой организации и создавшей новую партию). Делегаты конгресса как будто заболели «куриной слепотой»: они принялись обсуждать второстепенные темы – доклады о положении евреев в странах диаспоры, о ходе строительства еврейского национального очага в Эрец-Исраэль, о работе Еврейского национального фонда и развитии еврейской культуры. Проблема спасения германского еврейства также обсуждалась, но без принятия каких-либо конкретных решений.
Жаботинский был едва ли не единственным сионистским лидером, предвидевшим надвигающуюся Катастрофу. Он готов был с кем угодно вести переговоры, лишь бы они привели к созданию еврейского государства, даже с Муссолини[37], лидером фашистской Италии. Этого Бен-Гурион не мог понять, хотя он знал о недавнем прошлом Бенито Муссолини, – до начала Первой мировой войны тот был марксистом и главным редактором газеты «Аванти», органа социалистической партии Италии. Муссолини был знаком с Лениным, в качестве главного редактора «Аванти» он сопровождал его в поездке в итальянскую часть Швейцарии, и переводил его речи с немецкого языка на итальянский.
Хрупкой в рабочем движении оказалась грань между социалистическими течениями: одно лишь слово «национал» изменило его окраску и наделало столько бед…
В дни, предшествующие Нюрнбергу, Жаботинский продолжил активное строительство Новой сионистской организации, за создание которой в июне 1935 года проголосовало абсолютное большинство ревизионистов. Её целью, писал Жаботинский, должно быть «не улучшение положения в странах рассеяния, а полное искоренение диаспоры – «исход из Египта» для всех, стремящихся обрести родину, и в завершение должен наступить конец рассеянию».
Выборы делегатов на учредительный съезд Новой сионистской организации прошли в 32 странах, в них участвовало 713 тысяч избирателей: значительно больше, чем в выборах делегатов на проходивший почти параллельно 19-й конгресс «старой» сионистской организации. Он открылся в Вене, 7 сентября, через три дня после завершения 19-го конгресса. Председательствовал на нём Жаботинский.
В первый день съезда во вступительной речи Жаботинский с горечью подвёл итоги завершившегося 19-го конгресса Всемирной сионистской организации. Он обвинил его лидеров в политической близорукости: «Перед лицом этой мировой катастрофы еврейство стоит безоружное со всех точек зрения: мелкие цели, карликовые организации, цепь препятствий и политическая ничтожность сионизма», – и повторил пророчество, впервые произнесённое в семнадцатилетнем возрасте. На исходе девятнадцатого века оно казалось оторванным от реальности. Теперь давнее предсказание звучало набатом: «Мы находимся сейчас, по всей видимости, на пороге пропасти, накануне катастрофы мирового гетто, в период, который в еврейской традиции называют «днями прихода мессии» или, по крайней мере, «днями ужасных мук, предшествующих приходу мессии».
Остаётся загадкой, почему светлые умы, Вейцман и Бен-Гурион, возглавлявшие Всемирную сионистскую организацию, были слепы. Уличных битв между левыми и правыми сионистами уже не было (они прекратились после договоренностей, достигнутых Бен-Гурионом и Жаботинским), но единства действий в преддверии самой страшной угрозы, нависшей когда-либо над евреями, достигнуто не было.
В речи на съезде Жаботинский заявил, что единственный путь к спасению европейских евреев – возвращение в Палестину, чтобы положить конец рассеянию, чтобы еврейский народ был «таким же нормальным, как и многочисленная французская нация, как и малочисленная датская нация: все в своих странах, все свободные».
Для достижения этой цели, считал он, необходимо обеспечить еврейское большинство на обоих берегах Иордана; создать еврейское государство на основе гражданской свободы и принципов справедливости в духе Торы; репатриация в Палестину всех евреев, которые желают этого; ликвидация диаспоры, конец рассеянию. Жаботинский подчеркнул в своём выступлении, что «эти цели стоят выше интересов личностей, групп или классов». Несмотря на то, что он не был религиозен, он сознательно упомянул Тору. Для заключения союза с религиозными сионистами в состав формулировки об утверждённой съездом конечной цели сионизма Жаботинский включил и их требование: «избавление народа Израиля и его страны, возрождение его государственности и языка и укоренение святых ценностей Торы в жизни нации».
Конгресс завершился избранием Жаботинского Президентом Новой сионистской организации. Местом пребывания Исполнительного комитета был определен Лондон, куда Жаботинский переехал в 1936 году. Вскоре из Иерусалима в Лондон приехала его жена. Сын Ари остался в Палестине. В 1938 году он вошёл в палестинское руководство Бейтар.
Искушение комиссией Пиля
Обе сионистские партии видели спасение европейских евреев в иммиграции в Эрец-Исраэль, но действовали они по-разному.
Выдача въездных виз находилась в ведении Центрального бюро Еврейского агентства (с 1935 по 1948 годы его возглавлял Бен-Гурион). Получив контроль над визами в рамках выделенных квот, он стремился расширить иммиграцию – и, раз англичане потребовали учитывать «экономические возможности абсорбции», то он выискивал лазейки и искусственно завышал требуемое количество рабочих мест на предприятиях Гистадрута. Одним из обходных путей стало приглашение сезонных рабочих для сбора урожая в апельсиновых рощах. Визы преимущественно предоставлялись сионистам-социалистам, по идеологическим соображениям Бен-Гурион препятствовал репатриации сторонников Жаботинского, и тогда Иргун направил усилия на нелегальную иммиграцию.
После прихода Гитлера к власти, пока ещё не были наглухо закрыты границы рейха и не началась отправка в концлагеря, немецкие евреи стремились вырваться из Германии. В Палестину в 1933-39 годах прибыло от 74,5 до 84,7 тысяч человек, по другим данным – 60–65 тысяч (основная масса приехала в первые годы, и это составило от 30 до 35 процентов от общего числа евреев, выехавших из Германии). Точные цифры назвать сложно, ибо помимо официальной была ещё нелегальная иммиграция. В 1934 году еврейское население Палестины увеличилось до 250 тысяч – в основном, за счёт беженцев из Германии.
Арабов это не устраивало. 25 ноября 1935 года пять ведущих арабских политических партий подали Верховному комиссару Палестины петицию, главным требованием которой было немедленное прекращение еврейской иммиграции и запрет арабам продавать земли евреем. Мандатная администрация начала переговоры с арабскими лидерами. Переговоры быстро зашли в тупик, и, чтобы их «оживить», 25 апреля 1936 года Амин аль-Хусейни, тот самый, которого недальновидный Сэмюэль назначил в 1921 году Великим муфтием Иерусалима, создал Верховный арабский комитет (ВАК). Намереваясь экономически задушить ишув, ВАК объявил одномесячную всеобщую забастовку, угрожая в случае невыполнения его требований перейти к силовым действиям. Угроза не была пустым звуком: террористические акты, направленные против евреев, начались ещё в середине апреля.
Забастовка пришлась на руку ишуву. Появились тысячи вакантных рабочих мест, которые надо было заполнить, и под них Бен-Гурион выбил дополнительное количество иммиграционных сертификатов и открыл новые предприятия. В ходе восстания (оно было прекращено лишь в 1939 году, с началом Второй мировой войны) арабы взяли под свой контроль Яффо и закрыли морской порт. Но блокада не состоялась. Чтобы не допустить перебоев в разгрузке судов, руководство ишува добилось разрешения британских властей выстроить на северной окраине Тель-Авива новый порт. Сперва это было временное сооружение, состоящее из нескольких лодок, связанных цепями, но уже через месяц, 19 мая 1936 года, самодельная пристань приняла первый корабль – югославское торговое судно, доставившее мешки с цементом, необходимые для продолжения строительства Тель-Авива. Официально открытие нового порта состоялось 13 февраля 1938 года.
Арабское восстание и атаки на поселенцев вынудили ишув перейти к новой тактике: созданию поселений типа «стена-башня». Караван с поселенцами и добровольцами-строителями ранним утром прибывал в намеченное место, привозя предварительно изготовленные детали построек и укреплений. К ночи новое поселение было готово, окружено стеной с высокой сторожевой башней, позволявшей просматривать округу и предупреждать террористические атаки.
Комитет депутатов, Еврейское Агентство и Гистадрут на террористические акты ответили политикой сдержанности. «В случае нападения мы не должны переходить границы самообороны», – заявил Бен-Гурион, продолжая твёрдо придерживаться морально-политических принципов, разработанных Вейцманом: сдержанность в самообороне, поиск с арабской стороны партнёров по переговорам и сохранение добрых отношений с англичанами. Хагана получила указание не обострять ситуацию, не отвечать на атаки ответными акциями и концентрировать усилия на обороне и укреплении поселений.
Но помимо Хаганы был ещё и Иргун. Жаботинский не привык отсиживаться в кустах. Поселенцы будут в большей безопасности, убеждал он, если к задаче защиты поселений от нападений добавятся «акции возмездия» равной силы и направленности, а если Англия отказалась от обязательств по мандату, то ответом должна стать борьба против британского присутствия в Палестине. Эти разногласия привели Бен-Гуриона и Жаботинского, сионистов и ревизионистов, Хагану и Иргун к новому витку противостояния.
Полыхала война в Испании и в Северной Африке, Германия активно перевооружалась. Гитлер, не скрывая своих намерений, поглядывал на соседние страны и, как питон, постепенно проглатывал их. Англичане понимали, что в случае войны с Германией евреи в любом случае будут их союзниками, а вот арабы могут занять иную сторону – и они опасались этого, помня, как в Первую мировую войну арабы были союзниками кайзера. Боясь потерять североафриканские и ближневосточные колонии, ставшие притягательными из-за богатых нефтяных месторождений, правительство Чемберлена готово было удовлетворить все требования арабов.
Моральные принципы уступают место геополитике. Омрачена ли совесть Англии непредставлением убежища евреям Центральной Европы? Отказавшись принять беженцев на своей территории (объяснялось это экономическим кризисом), можно было бы найти иной выход: открыть границы доминионов – и впустить будущих жертв Гитлера в Канаду, Австралию, Новой Зеландию, Южную Африку, Индию… часть потока перенаправить в Палестину. Однако правительство Его Величества, короля Георга VI, испугалось арабского восстания и стало уламывать сионистов согласиться с решением, которое бы устроило арабов. А те требовали запретить иммиграцию и прекратить разговоры о еврейской государственности. Только на этом условии они соглашались установить в Палестине мир и спокойствие.
Решение любого вопроса легче всего «утопить» в комиссии. Таковой стала Королевская комиссия, созданная для изучения палестинской проблемы и причин беспорядков (как будто они не были известны заранее). Возглавил её лорд Пиль. Комиссия проработала девять месяцев и заслушала более 130 свидетелей, среди которых были евреи и арабы, представители сионистского и арабского национального движений. В конце 1936 – начале 1937 года перед комиссией выступили руководители Еврейского агентства во главе с Вейцманом и Бен-Гурионом.
Вейцман верил в возможность подписания соглашения с арабскими националистами и склонялся к тому, чтобы ради сохранения дружбы с Англией приостановить еврейскую иммиграцию. На закрытых слушаниях, выступая перед комиссией, он заявил: по его мнению, Палестина может принять миллион евреев, но, оговорился Вейцман, лишь за двадцать пять-тридцать лет. Бен-Гурион резко осудил выступление Вейцмана и назвал его «политической катастрофой».
ВАК обусловил сотрудничество с комиссией предварительным условием, заявив: пока британские власти полностью не прекратят еврейскую иммиграцию, он будет бойкотировать её заседания. Англичане уступили давлению и сократили годовую квоту с 4500 до 1800 человек (это в пору, когда в Германии уже действовали расовые Нюрнбергские законы!), но и это не удовлетворило муфтия. Лишь в январе 1937-го под нажимом умеренной арабо-палестинской оппозиции и ряда арабских правительств ВАК согласился сотрудничать с комиссией Пиля.
В феврале перед комиссией со своим видением проблемы выступил Жаботинский: «Я не отрицаю, что (в построенном евреями государстве)… арабы Палестины неизбежно станут меньшинством. А отрицаю я, что это наносит им ущерб. Нельзя нанести ущерб народу или нации, обладающей таким количеством национальных государств в настоящее время; в будущем их станет ещё больше. Одна часть, одна ветвь арабского народа, причем совсем небольшая, будет жить в чужом государстве… Я вполне допускаю, что любому меньшинству хочется стать большинством. Равным образом, понятно, что палестинские арабы предпочли бы, чтобы Палестина стала четвёртым, пятым или шестым арабским государством… но, когда арабские притязания вступают в конфликт с правом евреев, это то же самое, что сытому пытаться отнять пищу у голодного».
У Бен-Гуриона, добивавшегося самостоятельности для сионистов Палестины в вопросах, касающихся внутренних дел ишува, издавна были натянутые отношения с Вейцманом, но они достигли критической точки, когда начались заседания комиссии Пиля. Его возмутило заявление Вейцмана, сделанное в Лондоне в апреле 1937 года: «Палестина не сможет абсорбировать всех евреев Европы. Нам нужна только лучшая часть молодёжи. Только образованные люди для поднятия уровня нашей культуры. Другие евреи должны оставаться там, где они есть, и встретить свою судьбу. Эти миллионы евреев – пыль, экономическая и моральная пыль на колесах истории в жестоком мире, они должны уйти… Только отдельные выживут… Они должны принять это… Мы не хотим, чтобы они приехали в Палестину. Мы не хотим, чтобы Тель-Авив стал ещё одним низкосортным гетто». Но, как это не раз бывало прежде, – пошумев, Бен-Гурион успокаивался. Прагматик побеждал бунтаря.
Выслушав обе стороны конфликта, 7 июля 1937 года комиссия лорда Пиля опубликовала свои предложения. Она рекомендовала, вопреки пятой статье мандата: «никакая часть территории Палестины не может быть уступлена, сдана в аренду или помещена под управление иностранной державы», – разделить Палестину на два государства, еврейское и арабское. Еврейскому государству предлагалось выделить часть Галилеи и прибрежную равнинную полосу (около 20 процентов территории Палестины). Арабскому государству отводилась Трансиордания (Иордания), Западный берег реки Иордан, Негев и окрестности Газы. Себе англичане оставили межтерриториальную зону с центром в Иерусалиме.
Арабские лидеры отвергли план Пиля, хотя они получали по нему более 80 процентов территории. Жаботинский также не согласился с рекомендациями комиссии, требуя выполнения мандата Лиги Наций, в котором речь шла о создании еврейского государства на его исторических землях по обе стороны реки Иордан.
Жаркие дебаты вспыхнули в лагере сионистов-социалистов. Ряд видных членов МАПАЙ выступил против раздела, не соглашаясь на карликовое государство (оппозицию возглавил Кацнельсон, с ним солидаризовалась Голда Меир). Но Бен-Гурион неожиданно для многих объединился с Вейцманом и против ревизионистов, и против однопартийцев, забыв, как совсем недавно он называл «политической катастрофой» одобрение Вейцманом плана раздела.
Он писал сыну Амосу, поясняя своё решение согласиться с планом раздела: «Половинное еврейское государство – это не конец, а начало… обладание территорией важно не только как таковое… через него мы увеличим нашу силу, а любое увеличение нашей силы облегчает взятие под контроль страны в её целостности. Установление [маленького] государства… будет служить мощным рычагом в нашем историческом усилии возвратить всю страну».
Бен-Гурион видел достоинства и недостатки британского предложения и отнёс к достоинствам ранее никогда никем не озвучивавшееся неожиданное предложение англичан о принудительном трансфере (обмене населением), способствующем созданию двух монолитных однонациональных государств. Как прагматик, он считал, что перспектива создания суверенного еврейского государства намного важнее проблемы будущих границ, и настоял, чтобы исполком Еврейского агентства одобрил предложенный плана раздела. Голда Меир, соратник Бен-Гуриона, принадлежала к противникам раздела и яростно выступала против него. Позже она признала правоту Бен-Гуриона и писала, что, имея даже крошечное государство, можно было бы спасти значительную часть европейских евреев, погибших в газовых камерах.
Споры были перенесены на 20-й Сионистский конгресс. Он проходил в Цюрихе с 3 по 16 августа. Вейцман и Бен-Гурион с оговорками склонялись к принятию плана раздела, а два других лидера, Усышкин и Кацнельсон, были категорически против. Кацнельсон убеждал делегатов, что народ Израиля не может довольствоваться только той частью страны, которую он освоил, и не должен отказываться от вековых национальных чаяний, от надежды вернуться на историческую родину и заселить все её области.
После бурной дискуссии была принята компромиссная резолюция: конгресс, негативно оценив рекомендации комиссии Пиля, поручил Правлению всемирной Сионистской организации начать переговоры с британским правительством на основе принципа территориального раздела Палестины на два государства, арабское и еврейское.
План Пиля провалился, поскольку арабы категорически отвергли предложение о разделе. Они были неуступчивы и в 1948 году, отказавшись принять решение Организации Объединённых Наций и одновременно с еврейским государством провозгласить арабское палестинское государство, исчерпав арабо-еврейский конфликт.
Несостоявшееся восстание
Петля, наброшенная Нюрнбергскими законами на шею европейских евреев, затягивалась. Предчувствуя приближение Катастрофы, Жаботинский призывал евреев, сионистов и несионистов, к активному сопротивлению: «Евреи Европы сидят на пороховой бочке, – предупреждал он. – Если они не ликвидируют диаспору, то диаспора ликвидирует евреев. Они будут уничтожены в страшнейшей битве истории».
В Палестине продолжалось арабское восстание, объявленное в апреле 1936 года, совершались террористические акты и нападения на еврейские и британские объекты. Хагана проявляла сдержанность, ограничиваясь самообороной, а Иргун, не имея достаточной силы, отвечал единичными актами, слабыми по мощи, которые провоцировали арабов на ещё более кровавые акты насилия.
Жаботинский не признавал политику сдержанности, но, находясь в вынужденной эмиграции, мог быть только идеологическим руководителем Иргун. В 1937 году он официально принял на себя звание верховного главнокомандующего, взяв ответственность за все действия организации – это звание он носил вплоть до своей смерти. В ответ на убийства и погромы он отдал приказ отвечать ответными ударами, идентичными по мощности, «чтобы форма возмездия или его место» соответствовали «нападению, которое вызвало её».
11-12 марта 1938 года Гитлер оккупировал Австрию. Некоторых выдающихся австрийских евреев, таких как Зигмунд Фрейд, удалось выкупить за баснословные по тем временам деньги и вывезти из страны, основная же масса (до Второй мировой войны в Австрии жило около 800 тысяч евреев) вслед за немецкими евреями отправилась в концлагеря.
Американские еврейские организации в связи с резким ухудшением положения европейских евреев взывали к Рузвельту, призывая его открыть границы для беженцев из Европы. Президент, понимая, что США не в состоянии в одиночку принять миллионы беженцев, обратился к мировому сообществу с призывом созвать международную конференцию по вопросам беженцев.
32 страны с 5 по 16 июля 1938 года участвовали в конференции, прошедшей во французском городе Эвиан-ле-Бен, и почти каждая, включая США, нашла причины, чтобы закрыть въездные ворота. Представитель британского правительства заявил, что страна не может разместить беженцев на территории королевства из-за перенаселённости и экономических трудностей, вызванных безработицей, и готова принять незначительное количество беженцев только в восточноафриканских колониях, намеренно исключив Палестину из этого списка. Исключение составила Доминиканская Республика, изъявившая готовность принять большое число беженцев и предоставить под их размещение земельные участки. После завершения конференции Вейцман грустно отметил: «Мир разделился на две части: в одной евреи не могли жить, а в другую они не могли въехать».
Для всех, кроме Гитлера, эвианская конференция завершилась безрезультатно. Наблюдая за поведением Великих держав, Гитлер убедился: немецкие евреи, от которых он стремился избавиться, никому не нужны. И тогда в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года пролились первые реки крови. Первая сотня убитых, первые 3,5 тысячи евреев отправлены в концентрационные лагеря: сначала в Бухенвальд, открытый в 1937 году, затем в Равенсбрюк, спешно выстроенный в мае 1939-го. Увы, «хрустальная ночь», второе название ночи погромов – «ночь разбитых витрин» – не отрезвила правительства демократических стран: они по-прежнему держали границы закрытыми.
Через два месяца, 20 января 1939 года, на заседании бундестага Гитлер заявил о намерении уничтожить европейских евреев. Чем ответила на это Великобритания? Открытием границ Палестины для тех, кого ещё можно спасти?
Правительство Макгольма Макдональда организовало в Лондоне в феврале-марте 1939 года непрямые переговоры руководства сионистского движения (Вейцмана, Бен-Гуриона и Шарета) с представителями четырёх арабских стран (Ирака, Трансиордании, Саудовской Аравии, Египта) и арабского населения Палестины. Переговоры, проходившие в Сент-Джеймском дворце при посредничестве министра иностранных дел лорда Галифакса, вошли в историю как Сент-Джеймская конференция. Из-за неуступчивости арабов они закончились безрезультатно.
После провала переговоров, игнорируя международную обстановку, 17 мая 1939 года правительство Великобритании утвердило «Белую книгу», вводившую жёсткие ограничения на еврейскую иммиграцию в Палестину. На ближайшие пять лет выделялась квота в 75 тысяч человек. Из охваченной войной Европы в год разрешалось выехать только 15 тысячам! (Это означало, что даже если бы квота целиком была бы передана польским евреем, то на более чем 3 миллиона польских евреев – погибло в Катастрофе 2 миллиона 800 тысяч – выделялось в 1939 году 15 тысяч въездных виз). Дальнейшая иммиграция должна была происходить только с согласия арабов, при условии, что еврейское население составляет не более одной трети населения Палестины. Через 5 лет въезд евреев в страну запрещался, однако арабская иммиграция в Палестину не ограничивалась. Но и это не удовлетворило арабов. ВАК отклонил «Белую книгу».
…Незадолго до принятия «Белой книги», в 1938 году, появились мемуары Ллойд Джорджа, бывшего премьер-министр Великобритании: «Правда о мирных договорах». Он вспоминал конференцию в Сан-Ремо и обещания, розданные народам, находившимся под турецким владычеством. «Ни один народ не извлёк таких выгод из обещаний союзников, как арабы, – писал мемуарист. – Арабы получили независимость в Ираке, Аравии, Сирии и Трансиордании, несмотря на то, что большинство арабов в течение всей войны сражались за своих турецких угнетателей. «…» Палестинские арабы сражались за турецкое владычество».
Для сионистов – как социалистов, так и ревизионистов – принятие на пороге Второй мировой войны «Белой книги», вводящей жёсткие ограничения и запрет на въезд евреев в Палестину, означало одно: ублажая арабов, Великобритания предала еврейский народ, отказалась от принципов Декларации Бальфура и условий мандата Лиги Наций. И произошло это тогда, когда над европейскими евреями нависла смертельная опасность!
Сионистские организации объявили «Белую книгу» не имеющей юридической силы и противоречащей условиям мандата, который мог быть изменен только Лигой Наций. Мандатная комиссия Совета Лиги Наций также признала «Белую книгу» недействительной, но британцев это не остановило. Как истинные колонизаторы, они придерживались жёсткой линии, цинично сформулированной лордом Керзоном в его бытность министром иностранных дел Великобритании (1919–1924): «Мы будем поддерживать самоопределение там, где оно стоит того; когда мы будем знать в глубине души, что мы получим больше преимуществ от этого, чем кто-либо другой».
Британскую политику определял переход мировой экономики на новый энергоноситель: нефть стремительно вытесняла уголь, бурное развитие автомобилестроения, военно-морского флота, военной и гражданской авиации требовало скорой разработки нефтяных полей Саудовской Аравии, Бахрейна и Кувейта. А к несчастью для евреев, в 1938 году с Аравийского полуострова пошла «большая нефть», с нефтяного Клондайка поплыли большие деньги, и англо-американцы не стали ссориться с арабами из-за декларации Бальфура. Они решили спустить её на тормозах и привлечь саудовскую королевскую семью к нефтяному бизнесу. Нефтяная лихорадка утвердила намерение Великобритании отказаться от своих обязательств.
Отношение Бен-Гуриона к англичанам стало иным. Долгое время он был убёжден в важности связей с Великобританией, полагая, что в Лондоне находится ключ к созданию еврейского государства. Вспоминал ли Бен-Гурион события двадцатипятилетней давности, когда Жаботинский после отказа Лондона создать еврейский легион обратил свои взоры за океан? Каким бы ни был ответ, он решил повторил его путь.
В 1939 году Бен-Гурион отправился за поддержкой в США. «Раз англичане изменили своим обязательствам, – говорил он, – то мы, со своей стороны, должны перестать поддерживать Великобританию, создать собственные вооружённые силы и в случае необходимости выступить с оружием в руках против англичан». По вопросу нелегальной эмиграции он солидаризовался с Жаботинским и предложил силами Еврейского агентства и хаганы организовать нелегальную эмиграцию в обход мандатным властям.
Его умеренные коллеги в Еврейском агентстве, разделявшие убеждения Вейцмана, не решились занять антибританскую позицию, и в ярости Бен-Гурион подал в отставку с поста председателя исполнительного комитета. Принята она не была. Исчерпав методы давления, Бен-Гурион успокоился и остался председателем правления Еврейского агентства и руководителем Исполкома сионистской организации.
США – страна эмигрантов, но американцы последовали примеру англичан. Конгресс ввёл жесткие иммиграционные квоты для беженцев из Германии, немецкие евреи вынуждены были записываться в лист ожидания. Джойнт – «Американский еврейский объединённый распределительный комитет», крупнейшая еврейская благотворительная организация, созданная в 1914 году для помощи евреям, находящимся в бедствии или опасности во всех странах, за исключением США, – предпринимал отчаянные попытки вызволить немецких, австрийских и чешских евреев. Одна из попыток вошла в историю как «рейс обречённых».
В Германии началась отправка в концлагеря. Дожидаться подхода очереди для получения американской визы было равносильно гибели, и Джойнт предпринял обходной маневр – в мае 1939 около девятисот немецких евреев приобрели билеты на круизный корабль «Сент-Луис», отправляющийся на Кубу, где они рассчитывали отсидеться до подхода очереди на получение визы. Однако кубинское правительство не разрешило судну войти в порт, несмотря на то что многие пассажиры имели въездные визы. Только шести пассажирам, заявившим, что они христиане, было позволено сойти на берег. Корабль ушёл к берегам США. Джойнт вёл отчаянные переговоры, напрямую обращался к Рузвельту, взывал к милосердию, просил принять хотя бы 400 женщин и детей, но Президент и Конгресс были неумолимы. Иммиграционная квота увеличена не была. Судно снабдили горючим и в июне 1939-го возвратили в Европу, охваченную войной[38].
Поделиться книгой: