Помоги проекту - поделись книгой:
В жизни нередко бывает: люди, испытывающие друг к другу симпатию, расходятся по политическим убеждениям. Позже так случилось и с ними. Но даже когда Вейцман, президент Всемирной сионистской организации, и Жаботинский, лидер сионистов-ревизионистов, стали политическими противниками, в «Слове о полку» Жаботинский тепло о нём отзывался:
«Он был сторонником моих планов; но честно признался мне, что не может и не хочет осложнять и затруднять свою собственную политическую задачу открытой поддержкой проекта, который формально осужден сионистским Исполнительным Комитетом и чрезвычайно непопулярен у еврейской массы Лондона.
Однажды он сказал мне характерную для него фразу:
– Я не могу, как вы, работать в атмосфере, где все на меня злятся и все меня терпеть не могут. Это ежедневное трение испортило бы мне жизнь, отняло бы у меня всю охоту трудиться. Вы уж лучше предоставьте мне действовать на свой лад; придёт время, когда я найду пути, как вам помочь по-своему».
Когда споры о легионе стали достоянием истории, подтвердившей правоту Жаботинского, Вейцман признался в автобиографии («Пробы и ошибки», 1949):
«Жаботинский явился ко мне, и его идея мне понравилась. Я решил быть помощником ему в этом деле, несмотря на сопротивление, которое было почти всеобщим. Невозможно описать все трудности и разочарования, выпавшие на долю Жаботинского. Не знаю, кто ещё, кроме него, мог бы это преодолеть. Его убежденность, вытекавшая из его преданности идее, была просто сверхъестественной. Со всех сторон на него сыпались насмешки. И как только ни старались, чтобы подрезать ему крылья! Джозеф Коуэн (один из сионистских лидеров в Англии), моя жена, сохранившая с ним дружбу до самой его кончины, да я – были почти единственными его сторонниками. Сионистский исполком, конечно, был против него; евреи-несионисты считали его какой-то злой напастью. В дни, когда он трудился в пользу еврейской бригады, мы пригласили его поселиться у нас, в нашем лондонском доме, к ужасу многих сионистов».
С 1923 года их пути разошлись. И хотя Вейцман стал одним из самых энергичных оппонентов Жаботинского, в автобиографической книге он неоднократно одобрительно о нём отзывался.
Жаботинскому пришлось нелегко. Он вынужден был переубеждать не только общественное мнение западных стран, безразличное к судьбе евреев, и бороться с соплеменниками, вросшими в иную культуру, не желавшими слышать ни о какой Палестине и активно противодействовавшими созданию легиона, но и сражаться со «своими» – с руководством сионистского движения, объявившим ему бойкот. И тогда он ввёл в политический лексикон слово «активизм», в философии означающее моральное требование перехода от наблюдения к делу, от теории к практике. Жаботинский использовал этот термин осенью 1915-го для обозначения требования проведения сионистами активной политики, считая, что иного пути нет.
«Активизм – это именно то, чего не хватает сионистскому движению», – писал он, обвиняя сионистское руководство в том, что движение превратилось в организацию, занятую дискуссиями и копанием в мелочах, и закрыло глаза на развернутую турками кампанию против поселенческой деятельности, цель которой – уничтожить основы ишува: независимое руководство, язык, школу. Хватит смотреть «на гражданскую жизнь странными глазами «…», о которых Бялик говорит: «глаза избиваемых рабов». Признавшись, что он не принадлежит «к тому сорту людей, которых Господь наделил такими глазами», Жаботинский писал, призывая к активному сопротивлению:
«Я запрещаю не только резать мой народ, но и не желаю, чтобы в него плевали даже малый мизерный плевок. Я запрещаю относиться к моему народу с пренебрежением, к его языку «…» и, особенно к его идеалам «…»Тот, кто делает это, ненавидит меня, и я ненавижу его, безотносительно к каким-либо причинам, по которым можно было простить «…» Ни один человек не может защищать своё право до того, как он сам поверит, что право его неуязвимо. Ишув священен в той же степени, как священна Тора. Тот, кто поднял на него руку, – преступник. Мы когда-нибудь ещё будем нуждаться в суде народов. Не давайте им привыкнуть к мысли, что если нас бьют слабо, всего лишь носком сапога, то мы не обижаемся, мы привыкли к этому«…» Всё это написано не с целью пробудить ненависть по отношению к туркам. «…» мораль проста: под любым турецким правительством у сионизма в Эрец-Исраэль нет надежды».
Но недостаточно лишь призывать к мужеству. Как противостоять насилию большинства, вырезавшего в Турции более миллиона армян, не имея государственности и армии и всюду являясь нежелательным меньшинством? Ответ Жаботинского:
«Если против нас поднимается враг, мы должны искать себе союзника, и искать его нужно именно среди врагов врага нашего. «…» Именно потому, что вы не позволяете, чтобы они вас топтали, к вам относятся с уважением и считаются с вами. К сильному врагу прислушиваются больше, к слабому – меньше. Но к «безвредному» не прислушиваются вообще. Поэтому самая большая опасность – остаться в одиночестве и беззащитными; в ситуации, когда есть враги, но нет ни единого друга. Тот, кто не понимает эту простую истину в политике, продолжает плестись по старому пути. Мы этого не желаем и не допустим. Мы хотим и, в конце концов, добьёмся, чтобы всякий, кому взбредёт на ум уничтожить ишув, будет знать, что хотя бы часть еврейского народа всеми своими силами постарается отомстить за его деяния».
…Встречи с политиками, статьи в газетах, в том числе во влиятельнейшей лондонской «Таймс», имевшей полуторавековую историю, сделали своё дело: наперекор активному противодействию английских евреев, занимавших высокие посты в правительственных кругах Лондона и старательно дистанцирующихся от Сиона, общественное мнение стало склоняться к целесообразности создания еврейского легиона.
Осенью 1916-го начался сбор подписей евреев, выразивших желание служить в армии, в июле 1917-го появился долгожданный приказ об «учреждении еврейского полка», в отсутствие военных успехов получившего скромное название – «38-й батальон королевских стрелков» (Royal Fusiliers). Командиром батальона был назначен полковник Паттерсон – тот самый, который командовал расформированным в конце 1915-го транспортным отрядом «погонщиков мулов».
Жаботинский, привыкший убеждать личным примером, не имея даже начальной военной подготовки, в возрасте 37 лет вступил в легион рядовым солдатом и, как он скромно писал, «служил рядовым, как все рядовые, только без той молодости и ловкости, что полагается рядовому».
Однако перед тем как будущий рекрут принёс присягу и в счёт солдатского жалования получил два шиллинга и шесть пенсов, он, не нарушив закон (военнослужащий не имеет права высказываться в печати на военные темы), сдал в издательство рукопись новой книги, «Турция и война». В ней Жаботинский развивал три основные мысли: Турция должна быть разделена, и это гарантия против будущих войн; Палестина должна войти в сферу британского влияния (он надеялся, что англичане вознаградят евреев за помощь, оказанную в войне против Турции); на этой войне главный фронт для евреев – восточный.
Жаботинский прошёл курс сержантов и за два дня до отправки войск в Эрец-Исраэль, несмотря на иностранное подданство, был произведен в офицеры британской армии (военное министерство сумело обойти конституцию, запрещающую присваивать иностранцу офицерское звание).
Полковник Паттерсон, командир батальона, пошутил: за всю историю Великобритании военное министерство сделало лишь два исключения, одно – для кайзера Вильгельма, и второе – для Жаботинского. В присущей ему манере Жаботинский иронизировал: «Точь-в-точь как кайзер Вильгельм ничего не значил в британской армии, так я ничего не значил в легионе», но новоявленный офицер с пылом «старался играть роль поручика, всё равно как прежде старался хорошо мыть столы в сержантской столовой под Винчестером».
Создание еврейского легиона, первого за прошедшие девятнадцать столетий еврейского подразделения, воевавшего за свою родину, – личная победа Жаботинского. 10 тысяч еврейских солдат, из которых 5 тысяч составляли передовой отряд британской армии, отвоевывали у Турции Палестину, и в одном из батальонов командовал взводом поручик Жаботинский.
2 ноября 1917 года, в день начала наступления в Газе, после которого за несколько недель был освобождён юг и вся Иудея от Иерихона до Петах-Тиквы и Яффы, в Лондоне была опубликована декларация Бальфура. Слух, что еврейская армия идёт освобождать Самарию, Галилею и Заиорданье, воодушевил еврейское население Палестины, и, как во времена Бар-Кохбы, не было отбоя от желающих вступить в армию.
Жаботинский вспоминал, как в Иерусалиме к нему «приходили старые и молодые матери, сефардки и ашкеназийки, жаловаться, что медицинская комиссия «осрамила», т. е. забраковала их сыновей. Лейтмотив этих жалоб звучал так: «стыдно глаза на улице показать». Больной еврей, по виду родной дед Мафусаила, пришел протестовать, что ему не дали одурачить доктора: он сказал, что ему 40 лет – «но врач оказался антисемитом». С аналогичными жалобами приходили мальчики явно 15-летние».
С прибытием легиона в еврейской части Палестины духовный подъём был необыкновенный. Вторично воодушевления подобной силы пришлось ждать тридцать лет, до осени 1947-го, когда Генеральная Ассамблея проголосовала за раздел подмандатной территории на два независимых государства, еврейское и арабское; ещё более мощный, неповторимый подъём случился в мае 1948-го, когда действительно наступили «мессианские времена» и была провозглашена государственная независимость Израиля. Удивительное совпадение дат (если это только не несовпадение!) – ведь в 1948 году «от сотворения мира» (по еврейскому летоисчислению) в Ур-Касдиме, одном из древнейших городов государства шумеров в Месопотамии, родился Авраам, родоначальник еврейского народа.
В июне 1918-го батальон, в котором служил Жаботинский, прибыл на фронт и занял позицию в горах Ефремовых, между Иерусалимом и библейским городом Шхем (нынешний Наблус), первой столицей Израильского царства после раздела Израиля Иеровоамом.
Еврейский полк участвовал в боях за переправы через реку Иордан, а после завоевания Заиорданья получил название «Judaean Requirement» и менору с надписью «Кадима». Его солдаты и офицеры носили форму британской армии, но на левом рукаве у бойцов был символ Израиля – Маген Давид (щит Давида), в первом батальоне – красного цвета, во втором – синего и в третьем – фиолетового.
В результате летнего наступления (в разное время легионеры составляли от 15 до 20 процентов британской армии) турецкая армия была окружена и разбита. 30 октября 1918 года Турция капитулировала. Открылась дорога к созыву конференции Лиги Наций, обсуждавшей переустройство мира после завершения Первой мировой войны (она состоялась в Сан-Ремо в апреле 1920 года), и к подписанию в августе 1920-го Севрского мирного договора, по которому, среди всего прочего, Турция отказывалась от притязаний на Иорданию и Палестину. Пророчество Жаботинского о разделе Турции сбылось. (Во время Второй мировой войны союзники не стали откладывать договорённости о послевоенном переустройстве мира и обсудили территориальные вопросы на Тегеранской и Ялтинской конференциях).
Бен-Гурион: долгий путь в легион
В 1914 году Бен-Гурион иначе оценил политическую конъюнктуру и стал рулить в противоположную сторону, призывая поддержать Турцию в войне против стран Антанты. Не станем его осуждать. Первая мировая война велась по иным правилам, чем Вторая, и целью воюющих сторон не было частичное или полное уничтожение целых народов.
Немецкие евреи в 1914 году поддерживали кайзера. Русские евреи – записывались добровольцами в царскую армию. Но в России такую же преданность царю проявили этнические немцы, коих со времен Петра I было немало в русской армии[15], и генералы бароны Врангель и Унгерн верой и правдой служили царю, сражаясь в Первую мировую войну против войск кайзера. В этом нет ничего удивительного. Разве не должен каждый человек независимо от национальной и религиозной принадлежности быть лоялен государству, гражданином которого он является?
Через три месяца после начала войны Турция присоединилась к Германии и Австро-Венгрии. Палестинские евреи оказались в сложной ситуации. Почти половина еврейского населения Палестины сохранила российское гражданство. Жаботинский и Рутенберг призывали их присоединиться к Антанте. Бен-Гурион и Бен-Цви ратовали за Турцию. Они примкнули к движению «оттоманистов», основанному уроженцами Германии, убеждёнными в победе блока Центральных держав, и призывали палестинских евреев записываться в милицию для защиты страны от вторжения войск Антанты. Возможно, оттоманисты опасались репрессий против евреев, аналогичных тем, которым подверглись армяне, и лояльностью султану желали защитить ишув. А может быть, они искренне верили в произносимые ими речи, что обязаны продемонстрировать султану свою преданность в благодарность за то, что когда-то он принял испанских евреев, а им позволил вернуться к своим святыням, поселиться в Иерусалиме и основать поселения.
Война поставила палестинских евреев перед выбором: принять турецкое гражданство и отказаться от покровительства иностранных консульств – либо быть высланными из страны. В ряде поселений проходили торжественные собрания с принятием турецкого гражданства, произносились патриотические речи и появились добровольцы (их было немного), записавшиеся в турецкую армию. Однако бóльшая часть молодёжи не стремилась воевать «за чужие интересы» – кроме угроз, турки ничего не обещали взамен. Автономией даже «не пахло». Не набрав желаемого количества рекрутов, турки арестовали лидеров сионистов, запретили сионистскую деятельность, закрыли газеты, в том числе «Ха-ахдут», и вместе с депортацией молодых людей, отказавшихся от воинской службы, выслали из страны сионистов, ратовавших за лояльность турецкому флагу. Тель-Авив опустел. Турки выслали почти всё его население.
Бен-Гурион и Бен-Цви не были одиноки в неверной оценке политической ситуации. Энвер-паша, главнокомандующий турецкой армии, не одобрил создание еврейской милиции, но он охотно принял под свои знамёна палестинских евреев, и среди тех, кто добровольно записался в турецкую армию, был Иерахмиэль Лукачер, в двадцатые годы возглавлявший боевое крыло Палестинской компартии.
Среди немногочисленного числа палестинских евреев, надевших турецкий мундир, оказался Моше Шарет, студент юридического факультета Стамбульского университета, будущий второй премьер-министр Израиля. Он служил офицером-переводчиком в Македонии, а затем переводчиком у командующего германскими войсками в Эрец-Исраэль. Но тогда это была иная Германия, кайзеровская, благосклонно относившаяся к евреям и ратовавшая за предоставление султаном еврейской автономии в Палестине. Позднее Ллойд Джордж признался, что именно настойчивые призывы германского Генштаба к султану вынудили англичан (опасавшихся, что евреи, получив автономию, примкнут к Центральным державам) к ответным пропагандистским действиям. Так появилась декларация Бальфура – обещание содействовать созданию в Палестине еврейского национального очага.
Отказавшись от службы в турецкой армии, два несостоявшихся юриста, два «патриота Константинополя», Бен-Гурион и Бен-Цви, подлежали высылке в Египет. У них была возможность присоединиться в Александрии к русским сионистам, из которых Трумпельдор сформировал отряд «погонщиков мулов», но они избрали иной путь и отправились в США.
«Оба Бена» не проявили политической дальновидности и сохранили преданность оттоманистам, даже когда в ноябре 1914-го начались массовые убийства армян, усилившиеся весной и летом 1915-го (под шумок досталось и христианам-маронитам в Ливане). В Нью-Йорке друзья сошли на берег, одетые, как младотурки. Они полагали, что принудительная высылка носит временный характер – время-то военное – но, раз уж это произошло, надо воспользоваться ситуацией для агитации американской еврейской молодёжи к переезду в Эрец-Исраэль, как только между воюющими сторонами будет заключено перемирие и появится благоприятная возможность для репатриации.
Они вспомнили, что в 1905 году американским отделением «Поалей Цион» для подготовки еврейских юношей и девушек к переселению в Эрец-Исраэль было создано молодёжное движение Хе-Халуц («Первопроходец»), не достигшее больших успехов; «два Бена» решили оживить его деятельность. Они обратились к руководству «Поалей Цион» с просьбой организовать им тур по Америке. Они купили в лавке большую карту США, разделили между собой страну и разъехались по штатам агитировать еврейскую молодёжь присоединяться к халуцникам.
В разгар Мировой войны разговоры о Палестине казались несбыточными, и залы на их лекциях оставались полупустыми, но среди тех, кого они увлекли рассказами о кибуцном движении, оказалась уроженка Киева Голда Мабович (после замужества – Меерсон), вошедшая в историю как Голда Меир[16] и 5-й премьер-министр Израиля.
В 8-летнем возрасте она эмигрировала с родителями в Милуоки, под влиянием старшей сестры стала активистской «Поалей Цион», а в 17 лет (в 1915 году) присоединилась к халуцникам. Её отец также был членом партии, их квартира в Милуоки превратилась в один из штабов «Поалей Цион» и позднее стала крышей для молодых людей, записавшихся солдатами в организованный Рутенбергом американский Еврейский легион и отправлявшихся в Канаду в тренировочный лагерь.
В 1916 году «оба Бена» приехали в Милуоки, и в «домашних условиях» Голда познакомилась с Бен-Цви и Бен-Гурионом. Вместе или поодиночке те часто приезжали в Милуоки, и Бен-Цви всегда останавливался в гостеприимном доме Мабовичей. Взгляды их изменились, мысли о оттоманизации умерли.
Впечатление Голды о Бен-Гурионе противоречивые. Через много лет она вспоминала, что «слушала палестинцев как зачарованная везде, где они выступали, но прошло несколько месяцев, пока я осмелилась к ним обратиться. Разговаривать с Бен-Цви и Зрубавелом[17] было куда легче, чем с Бен-Гурионом: они были сердечнее и не были такими догматиками».
Она призналась, что когда познакомилась с Бен-Гурионом, то «очень долго испытывала перед ним благоговейный страх», хотя он был всего лишь на 12 лет старше её: «это был один из самых неприступных людей, каких я знала, и что-то было в нём, мешавшее людям его понять».
Внешне он казался ей непривлекательным и недружелюбным, и это впечатление оставалось до тех пор, пока он не начинал говорить. Все, кто его знал, признавались, что он обладал харизмой, позволившей ему стать лидером сионистов-социалистов.
Немецкий социолог Максимилиан Вебер дал следующее определение харизмы: «качество личности, признаваемое необычайным, благодаря которому она оценивается как одарённая сверхъестественными, сверхчеловеческими или, по меньшей мере, специфически особыми силами и свойствами, не доступными другим людям».
В первой половине двадцатого века было немало харизматических личностей, способствовавших созданию еврейского государства: барон Эдмон де Ротшильд, активно выкупавший в Палестине земли и финансово поддерживавший поселенческое движение; Жаботинский, преждевременно умерший; Хаим Вейцман – к его мнению прислушивались Трумэн и Черчилль; но именно к Бен-Гуриону приклеилась фраза: «человек, который создал Израиль».
Юная Голда его боготворила. Долгие годы она считала его гигантской исторической фигурой, непогрешимой в своих решениях.
Но если в партийных кругах Давид завоевал имя и авторитет, то в личной жизни дела не складывались. Девушек отпугивала его внешность, кажущаяся замкнутость, погружённость в себя и неумение ухаживать. Ему исполнилось тридцать лет, а он так и не нашёл подругу сердца и в отчаянье бомбардировал из Нью-Йорка страстными письмами прежнюю любовь, Рахиль Нелкин, умоляя её бросить мужа и перебраться к нему…
…Не он выбрал себе невесту, а женщина, потерпевшая фиаско в любви, расчётливо сделала на него ставку, решив, что Давид – человек выдающийся и не из тех, кто бегает за дамскими юбками.
Полина Мунвейс, уроженка Минска, активистка партии «Поалей Цион», стремилась к замужеству. Она пережила любовную драму, была брошена неким врачом, с которым в гражданском браке прожила несколько лет; затем безуспешно пыталась соблазнить Троцкого (на его лекциях в Нью-Йорке Полина устраивалась в первом ряду и бешено аплодировала, стремясь вызвать к себе симпатию), но тот оказался крепким орешком, к тому же женатым. Тогда она взялась за Бен-Гуриона. Узнав, что он пишет книгу, Полина предложила ему свою помощь. Вместе с ним она ходила в библиотеку, делала выписки, и вскоре библиотечные походы переросли в нечто большее. Давид влюбился. Но он был предусмотрителен. Делая через год предложение, он оговорил женитьбу с единственным и непременным условием, которое Полина с лёгкостью приняла, не предполагая, какие испытания ждут её в первые годы супружества. Этим условием было обещание: когда представится возможность, репатриироваться в Эрец-Исраэль.
Брак был зарегистрирован 5 декабря 1917 года в мэрии Нью-Йорка. Медового месяца у молодожёнов не было, как не было и раввина. После пятиминутной церемонии новобрачная поспешила в госпиталь, где она работала медсестрой, а Бен-Гурион отправился на встречу с руководством американского отделения «Поалей Цион», которому сухо объяснил причину 15-минутного опоздания. (Точно так же, по-деловому, прошла свадебная церемония Жаботинского – правда, с участием раввина. Прямо из синагоги жених поспешил на собрание избирателей).
Первую брачную ночь супруги провели порознь. Полина ночевала с подружками, с которыми снимала квартиру, а Давид – в комнате, арендованной с неразлучным Бен-Цви, остававшимся холостяком, несмотря на многолетнюю связь с Рашель Янаит. Через неделю молодожёны занялись поиском дешёвого жилья. Они сняли квартирку в еврейском районе Бруклина, на Бедфорд авеню, поближе к Манхэттену. Как и следовало ожидать, вскоре Полина почувствовала, что она забеременела.
Женское счастье было недолгим. За восемь месяцев до регистрации брака, 6 апреля 1917 года, Америка вступила в Первую мировую войну. Выходя замуж, Полина не подозревала, что два знаменательных события, грянувшие за два месяца до бракосочетания почти в одно и то же время, – провозглашение декларации Бальфура и коммунистическая революция в России – надолго разлучат её с мужем.
Русская секция «Поалей Цион» раскололась. Одни, оставаясь на позициях сионизма, говорили о возвращении евреев на историческую Родину, другие загорелись желанием переехать в советскую Россию и строить социалистическое общество. В еврейских головах была каша. В Одессе, в родном городе Жаботинского, десятки тысяч евреев прошли по улицам города под сине-белыми сионистскими флагами с лозунгом «Свобода в России, земля и свобода в Эрец-Исраэль».
Бен-Гурион одобрительно отнёсся к декларации Бальфура, но он не разделял эйфории однопартийцев, говоривших, что наступили «мессианские времена». Он считал, что путь к государственной независимости будет нелёгок, хотя вступление США в войну изменило соотношение сил в пользу Антанты и означало скорое поражении Турции.
9 декабря 1917 года британские войска освободили Иерусалим. Британские еврейские батальоны, сформированные Жаботинским, готовились к отправке на палестинский фронт, и на фоне этих событий Бен-Гурион изменил мнение о целесообразности еврейского легиона. Теперь он тоже заговорил о необходимости сформировать из американских евреев боевую единицу. Президент Вильсон отверг его предложение, переданное через посредника, но Рутенберг оказался удачливее. Канадское правительство (Канада являлась членом британского Содружества наций) благожелательно отнеслось к предложению Рутенберга сформировать на своей территории американский еврейский батальон, действующий в составе британской армии. Рутенберг начал набор рекрутов.
«Два Бена» призвали своих сторонников записываться в легион и подали личный пример. 26 апреля Давид известил жену, находившуюся на четвёртом месяце беременности, что отправляется на войну. Слёзы и причитания не помогли. Полина заклинала мужа не бросать её с ещё не родившимся ребёнком, но Давид был неумолим, напомнив ей об обещании, данном перед замужеством.
Через месяц солдат Бен-Гурион уехал в Канаду. В военном тренировочном лагере его ждали Бен-Цви, сто пятьдесят халуцников (вклад в батальон «двух Бенов») и двести американских и канадских евреев, завербованных Рутенбергом.
Военное начальство, заметив его лидерские качества и умение подчинить и дисциплинировать даже самых необузданных легионеров, произвело Бен-Гуриона в капралы (соответствует сержантскому званию).
В августе 1918 года в составе 39-го батальона британских королевских стрелков легионеры высадились в Порт-Саиде. Присоединиться к находящемуся на фронте 38-му батальону, в котором служил поручик Жаботинский, капрал Бен-Гурион не успел: он заболел дизентерией и несколько недель провалялся в военном госпитале. Там его застала телеграмма жены, сообщившая о рождении дочери, Геулы.
Он ответил Полине восторженным письмом: «Рождение нашего ребёнка произошло в счастливый момент освобождения нашей земли, и величие этого момента будет освещать всю её жизнь». Он писал жене почти каждый день – через пятьдесят лет в память о Полине, умершей в 1968 году, он опубликовал эти письма отдельной книгой, изданной на английском языке Питсбургским университетом[18].
Он писал ей пламенные и нежные письма – словами, как бы сотканными из «Песни песней»: «Снова мне, как мальчишке, как последнему дураку, кажется, что я люблю тебя, как будто впервые в жизни, я ищу твои губы, твои руки, я жажду прижать тебя к себе, обхватить горящими руками, встать рядом с твоим ложем, склониться над тобой и целовать, забыв обо всём, кроме тебя; как тогда, в твоей девичьей постели, я хочу любить тебя и наслаждаться этой взаимной любовью – сплетением тел, поцелуем, единым ритмом сердец».
Тем не менее, встретятся супруги нескоро, через полтора года (несмотря на пламенные речи и бушующий в крови тестерон, на первом месте у Давида всё-таки был Эрец-Исраэль). А Полина, не разделяя его восторгов, отвечала жалобами на жизнь, описывала трудности быта и осыпала упрёками, что он её разлюбил. Что ж, можно понять чувства одинокой женщины, оставшейся за тридевять земель с новорожденной дочерью без материальной и физической поддержки супруга.
Непосредственно в боевых действиях Бен-Гуриону участвовать не довелось. 30 октября Турция капитулировала. Он в это время находился в госпитале. Тем не менее, в биографиях Жаботинского и Бен-Гуриона появилась единственная общая строка: служба в Еврейском легионе, участвовавшем в освобождении Палестины.
…6 ноября 1918 года капрал Бен-Гурион вышел из госпиталя – и первым делом разыскал Берла Кацнельсона, лидера близкой по духу сионистской партии, статью которого о создании союза трудящихся Палестины он прочёл в журнале, издаваемом Палестинским союзом сельскохозяйственных рабочих[19]. Казалось, настало время для строительства еврейского государства, обещанного декларацией Бальфура.
Декларация Бальфура
В 1938 году Дэвид Ллойд Джордж, 53-й премьер-министр Великобритании (7 декабря 1916 – 19 октября 1922), опубликовал книгу «Правда о мирных договорах» (
Прежде чем занять кресло премьера, с июня 1916-го Ллойд Джордж руководил военным министерством. Одним из первых он получил донесение разведки, что германский генеральный штаб, выполняя личное пожелание кайзера, благосклонно относившегося к сионистам, настойчиво рекомендует туркам уступить им в вопросе о Палестине. Евреи оказались по обе стороны – и в том числе в нейтральной Америке, и каждая из воюющих сторон хотела привлечь их на свою сторону. Возглавив правительство, Ллойд Джордж решил действовать на опережение. Он дал указание Бальфуру, министру иностранных дел, обменяться письмами с лордом Ротшильдом о целях сионизма.
«Это была «пропагандистская акция» в благодарность сионистам за помощь, оказанную в войне против Турции», – спустя двадцать лет писал Ллойд Джордж, намекая на изобретение Хаима Вейцмана, разработавшего во время войны по заказу адмиралтейства жидкий легковоспламеняющийся ацетон, позволивший наладить производство взрывчатых веществ.
Словами «пропагандистская акция» прагматичный Ллойд Джордж как бы подчеркнул несерьёзность появления декларации Бальфура. Правительство Великобритании решало сиюминутные задачи и далеко вперёд не заглядывало. Бывший премьер признался, что аналогичные публичные обращения англичане делали, обращаясь ко всем угнетённым народам, подвластным Турции, Германии и Австро-Венгрии. За проявление дружеских чувств к Антанте после завершения победоносной войны им были обещаны независимость и самоопределение, но по отношению к евреям слово «государство» не было произнесено. Из-за боязни «обидеть» арабов дальновидные стратеги заменили его нейтральным словосочетанием «еврейский национальный очаг».
Сперва декларация Бальфура была одобрена кабинетом министров Великобритании. Преподнесена она была осторожно. 2 ноября 1917 года она была опубликована в виде письма лорду Ротшильду. Но независимо от того, в какой форме она была презентована, лорд Бальфур от имени правительства Великобритании обещал способствовать созданию в Палестине еврейского национального очага:
«Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране».
Позже в этой хитро составленной фразе радикальные лидеры арабского националистического движения выискали лазейку, позволившую им, учитывая обещание не производить никаких действий, способных повредить интересам существующих нееврейских общин в Палестине, требовать прекращения еврейской иммиграции. Раз новые эмигранты готовы работать за полцены – то, отбирая рабочие места, они ущемляют гражданские права арабов. Циничная логика, которая, тем не менее, срабатывала.
Через четыре дня после опубликования Декларации Бальфура по предложению Вейцмана для практической реализации заложенных в ней принципов была создана Сионистская Комиссия (Собрание депутатов)[20] – её Председателем автоматически стал Хаим Вейцман. Она стала представительным органом ишува, и британская администрация выделила ей ряд функций внутреннего самоуправления. В апреле 1918-го члены комиссии прибыли в Эрец-Исраэль.
Но какими бы ни были истинные мотивы и намерения англичан – благодарность доктору Вейцману за его выдающееся изобретение или хитроумная «пропагандистская акция», ставящая целью привлечь на сторону Антанты немецких и палестинских евреев, – немалая заслуга в появлении декларации Бальфура принадлежала бойцам Еврейского легиона и лично Зееву Жаботинскому. Активной политикой он заставил Лондон сделать официальное заявление о праве евреев создать в Палестине еврейский национальный очаг.
Что же ещё? Дело, вроде бы, сделано! Для всех, но не для евреев.
По итогам Первой мировой войны на политических картах появились новые государства, в том числе арабские, возникшие на руинах Османской империи: Ирак, Сирия, Саудовская Аравия, Трансиордания… Еврейское государство так и не было создано.
В 1920 году Декларация Бальфура легла в основу решения конференции Лиги Наций относительно будущего Палестины. Но зачастую международные соглашения не стоят даже той бумаги, на которой они записаны. Танки, самолёты и автомобили требовали всё больше и больше бензина, и когда в тридцатых годах нефтяные потоки хлынули с Аравийского полуострова, развитые страны подсели на нефтяную иглу и забыли об исторической справедливости и об условиях, на которых в Сан-Ремо Великобритания получила мандат на Палестину.
Хагана – иерусалимская самооборона
После капитуляции Турции Жаботинский вернулся к политической деятельности. Ещё находясь на воинской службе, 6 января 1919 года он возглавил политический отдел Собрания депутатов, став посредником между сионистской организацией в Палестине, английской военной администрацией и штабом генерала Алленби. Настало время практической реализации декларации Бальфура, время строительства еврейского национального дома. Так думали многие, в том числе Жаботинский.
Убедив лидеров еврейских организаций в благих намерениях, англичане не спешили их выполнять; они покровительствовали арабам, выступавшим против расширения еврейского присутствия в Палестине, и тайно снабжали их оружием. В июле 1919 года Жаботинский направил письмо командующему английскими войсками генералу Алленби с описанием многочисленных фактов антисемитизма, проявляемых британской администрацией, поощрявшей арабов к враждебным действиям, и попросил его о личной встрече. Генерал отказался с ним встретиться, а на факты, изложенные в письме, отреагировал просто: отправил Жаботинского в отставку, сохранив чин офицера.
Сняв военный мундир, Жаботинский поселился в Иерусалиме и вызвал из Одессы жену с сыном. Расставшись в августе 1915-го, он не предполагал, что их ожидает четыре с половиной года разлуки. Им ещё повезло. Сколько семей, разделённых Первой мировой и гражданской войной, никогда больше не встретились, развеянные переменчивым ветром по странам и континентам, лагерям беженцев, концлагерям – и безвестно исчезли, оказавшись за наглухо закрытыми границами Совдепии. Но в августе 1919-го власть в Одессе перешла к Добровольческой Армии, и счастливчики, успевшие выехать до февраля 1920 года, превратившего Одессу в прямом и переносном смысле в красную Одессу[21], избежали всего того, что ожидало оставшихся: НКВД, коллективизации, Голодомора…
Не стал бы Иван Бунин, открыто поддержавший в Одессе Деникина, лауреатом Нобелевской премии по литературе – сгинул бы в ГУЛАГе, если бы при приближении большевиков едва ли не последним пароходом не уехал бы в пожизненную эмиграцию. Мать и сестра Жаботинского также успели вырваться из ожидавшего их ада (в ГУЛАГе им пришлось бы отвечать за сына и брата) – возможно, тем же пароходом, что увозил из Одессы Бунина. Кружным путём они добрались до Яффо. В феврале 1920-го семья Жаботинских воссоединилась.
1919 год в Палестине выдался мирным. Несмотря на беспорядки в Египте, спокойствие в регионе охраняли 5000 еврейских солдат, которых арабы побаивались.
Бен-Гурион в этот год также был счастлив. 17 ноября в порту Яффо он встречал Полину с 14-месячной Геулой. Дочь он увидел впервые, был потрясён ею и не переставал восхищаться. Полине в одном из писем в Нью-Йорк он беззастенчиво лгал, выманивая её в Палестину: «Ты получишь яйца и молоко не только для утоления голода и жажды, но и для купания в них нашего ребёнка». Конечно, это было образным выражением – молочные реки не текли в разорённой войной Палестине, а у капрала Бен-Гуриона других источников дохода, кроме жалования, не было.
Семейные дела Жаботинского и Бен-Гуриона наконец-то пришли в норму, чего не скажешь о делах политических. Баталии в сионистском движении не прекращались ни на минуту. Летом 1919 года в Петах-Тикве состоялся съезд представителей палестинских и американских легионеров с участием делегатов рабочих, на котором, при деятельном участии Бен-Гуриона, из членов правого крыла «Поалей Цион» была основана рабочая партия Палестины, Ахдут-ха-Авода, одна из предшественниц нынешней Аводы. Бен-Гурион стал её председателем.
Жаботинский присутствовал на съезде. Среди легионеров витали демобилизационные настроения. Жаботинский увещевал их, утверждая, что поспешная демобилизация чревата погромами. «Еврейские батальоны, – говорил он, удерживая легионеров, – единственная сила, способная остановить арабов и сохранить мир». Он говорил о погромной агитации, ведущейся в Палестине при полном покровительстве оккупационных властей, отказывающихся, дабы «не раздражать арабов», опубликовать в местной прессе декларацию Бальфура.
Вновь его предостережения не были услышаны. Бен-Гурион и Бен-Цви, выступившие следом за ним, заявили, что Жаботинский недавно живёт в стране и преувеличивает опасность, а они, старожилы, прекрасно знают арабов и сумеют с ними договориться. «Два Бена» убеждали, что ни о каких погромах не может быть речи.
Бен-Гурион наивно убеждал слушателей: «Нет никаких сомнений, что в их жилах течёт еврейская кровь, кровь тех евреев, которые в трудные времена предпочли отказаться от своей веры, лишь бы сохранить свою землю». Он говорил искренне, и его слова перекликались с договорённостью Вейцмана с эмиром Фейсалом[22] и с дружелюбным письмом, написанным эмиром во время Парижской мирной конференции Феликсу Франкфуртеру, одному из лидеров американских сионистов[23].
Договорённости с эмиром два последующих десятилетия определяли позицию Вейцмана и Бен-Гуриона. Но не только они ошибались, сделав ставку на просвещённых арабских лидеров и классовую солидарность, недооценив силу радикального ислама и религиозных фанатиков. Основоположники социалистического сионизма Мозес Гесс и Теодор Герцль также считали, что сравнительно немногочисленное арабское население Палестины, духовно родственное евреям, не будет противодействовать еврейской иммиграции, благодаря которой в стране возникнет современная социально-экономическая инфраструктура и появятся рабочие места. В начале века сионисты-социалисты весьма романтично относились к палестинским арабам, считая их соплеменниками, потомками древних евреев, насильственно перешедшими когда-то в ислам, с которыми они установят братские отношения, поскольку имеют общую историю и общего праотца Авраама (Ибрахам у арабов).
Жаботинскому не удалось переубедить легионеров. После съезда начались демобилизации. Американские легионеры, составлявшие костяк легиона, поверили «старожилам» и стали возвращаться на Родину. Силы евреев таяли, арабы приобретали всё большую уверенность в безнаказанности своих действий. С конца 1919-го, ободрённые поддержкой англичан, они воспользовались расформированием еврейских полков, в которых вместо пяти тысяч солдат осталось всего четыреста человек. Арабские националисты начали атаковать еврейские поселения в Верхней Галилее.
Поделиться книгой: