Помоги проекту - поделись книгой:
Она начала собирать приборы, пластиковые стаканы, завязала мешок с мусором, чтобы выбросить. Сам того не желая, я прервал наш пикник. Лили довезла меня до дома, но по пути не проронила ни слова. Она включила очень громкую музыку, словно чтобы помешать мне задавать какие-либо вопросы. Добравшись до ворот, мы коротко простились, и во рту у меня остался металлический привкус.
Через окно моей комнаты я смотрел в ночь. Ночи здесь – это что-то! Небо становится синим. Тёмно-синим и бездонным. Жёлтая луна – как безумный глаз, раскрытый среди пустоты. А вокруг, на все 360 градусов, звёзды.
Когда я вернулся с этого очень краткого пикника, Софи работала за компом в кухне, папа в гостиной препирался с рабочими. Никто не обратил на меня внимания.
Совершенно подавленный, я поднялся в свою комнату, намереваясь запереться там в добровольном заключении. Проходя, я увидел, что Жанна сидит на полу в своей комнате, рядом с ней Малышка. Я остановился полюбоваться. В ярком свете светлые волосы Жанны отливали розовым, так же как висящие в воздухе пылинки, похожие на частички сладкой ваты. Сестра в одиночку играла в «Доктор Мабуль». Она обожала эту игру. Но слышно было, как она с кем-то тихонько разговаривает. Она улыбалась, ей это явно нравилось. Я стоял у двери, заинтригованный. Жанна сказала: «Твоя очередь, давай!»
Я замер, внутри всё словно окаменело. Я стал осторожно, на цыпочках, подходить. Сестра сидела в стороне от игрового поля, но я видел, как засветился красный нос «пациента».
Я услышал жужжание.
Я видел, как засветился красный нос, я слышал жужжание – это значило, что кто-то коснулся чувствительных мембран нарисованного пациента!
Жанна засмеялась хрустальным смехом.
– Не вышло!
Она взяла зажим – откуда? с пола? – мне было толком не видно. Меня словно парализовало, я не мог сделать больше ни шагу. Свет казался мне всё более золотистым, сладкая вата становилась всё гуще. Я пытался проглотить слюну, но не мог, словно подавился огромным леденцом.
– Теперь моя очередь, – Жанна приблизилась к игровому полю. – Я точно выиграю. У тебя ничего не выходит.
Уверенно, с улыбкой, моя сестра принялась за дело. У неё всё получилось: ни света, ни жужжания. У меня сердце сжалось.
Насколько я знаю, воображаемые друзья бесплотны!
Воскресенье, 23 июля 2017 г.,
23 часа 17 минут.
Мрак ночи.
Прошлую ночь я не спал. Совсем. Красный светящийся нос возникал передо мной, стоило закрыть глаза.
Мне никогда не нравилась эта игра – «Доктор Мабуль». Я неловкий ипохондрик.
Что-то случилось.
Что-то случилось здесь. Я не могу объяснить, я не медиум, я никогда не верил в сверхъестественное. Но точно знаю: в этом доме или около него произошло что-то нехорошее. Я немного поискал в интернете – Дом под соснами, Полина, Кабриер (ближайший город), но ничего толком не нашёл. Так, разные происшествия, пожары, но ни одно из ключевых слов не принесло результата. Были, конечно, драматические события – они случаются всегда и везде, – но ничего настолько необычного, что объяснило бы мои предчувствия с самого приезда. Ничего, что объяснило бы странное поведение моей сестры и её слова: «Я это тоже чувствую».
Прошлое, настоящее и будущее странным образом соединяются в этом доме, где всё противоречиво: старомодный салон-гостиная, современная ванная, забитый хламом чердак, погреб на американский манер.
Я не верю в бога. Я не верю в привидения. Но мне очень нравится идея параллельного измерения, альтернативных миров. Мира, где моя мама была бы не моей мамой, но мамой кого-то другого. Мира, где она и сегодня была бы живой и счастливой. Мира, где она знаменитая актриса, успешный адвокат, агент по недвижимости, врач или учительница.
Почему бы и нет?
Я не перестаю думать о реакции Лили, о непонятном выражении её лица, когда я задал вопрос о Полине. Я становлюсь параноиком. Я всюду вижу знаки, таинственные связи и соответствия. Внезапно я вспомнил стихотворение Бодлера «Соответствия», которое меня так впечатлило, когда в прошлом году мы изучали цикл «Цветы зла»:
Лес символов… У меня именно такое впечатление. Моего лучшего друга зовут Поль, первую девушку, с которой я познакомился здесь, зовут Лили, мою маму звали Лина – на самом деле Мелинда, но этим уменьшительным её называли все.
Поль-Лили-Лина – Полина.
Знаю, что это глупость, знаю, что можно найти сколько угодно других соответствий. Похоже, я пытаюсь найти смысл там, где его давно уже нет.
К концу дня я добровольно решил постричь траву на задах «имения». В доме находиться было невозможно из-за ремонта, к тому же было не слишком жарко (всего-то 27 градусов). Папа отправлялся в Ним, чтобы встретиться со своими будущими коллегами по случаю воскресенья. Я бы охотно отправился с ним, чтобы побродить по городу, но Софи надо было срочно сдавать статью, и я должен был приглядывать за Жанной. В общем, надо же чем-то заняться… Благодаря скейту (а теперь и велосипеду) ноги у меня, как у борца-классика. Вот руки не такие замечательные, так что немного борьбы с зарослями травы им не повредит. И это никак – НИКАК! – не связано с девушкой с почты. Утром папа установил навес в глубине сада, постелил там плед, разместил Детёныша и маленького пони, принёс бутылки с водой и чипсы. Наконец, он серьёзно (если не сказать торжественно) объяснил мне, как работает электрическая косилка.
После завтрака и выдачи разных инструкций папа уехал. Софи закрылась в своей комнате и работала над статьёй. Жанна устроилась под навесом, подальше от косилки, со своим чудесным планшетом («Свобоода, свобоода!»), а я взялся за опасную машину. С ней нелегко управляться, но эффективность потрясающая: приятно превращать дикие заросли в чудесный сад. Я представлял, что мы здесь сможем выращивать – помидоры, клубнику, картошку… В считаные минуты чистокровный парижанин превратился в крестьянина. Вот первая неожиданность: я был счастлив и гордился собой. Но через полтора часа работы на солнцепёке я вымотался. Я пошёл взглянуть на Жанну в тени под навесом: она спала, обнимая куклу. Я выключил планшет и пошёл в дом выпить колы. В гостиной я увидел троих рабочих. Стройка была в разгаре: они работали всю неделю, даже в воскресенье. Стену разломали, и теперь они устанавливали металлические направляющие для раздвижной стеклянной двери.
– Может, вам чего-нибудь попить принести? Кофе? Газировки?
Они как один повернулись ко мне с благодарным видом.
– Может, сидр? – нерешительно спросил с польским акцентом самый молодой, высоченный парень, с головы до ног белый от пыли.
Я поднял большой палец.
– Сейчас добуду.
Я открыл холодильник, достал колу и несколько бутылок сидра. В задний карман я сунул открывалку, взял по две бутылки в каждую руку и так обслужил всю небольшую компанию.
Потом я вышел в сад проверить, не нужно ли чего-нибудь моей сестре, но Жанны под навесом не было. Она исчезла. Пока ещё не было причины для паники – но я уже запаниковал и заметался в разные стороны, стал громко звать её.
Жанна спокойно сидела с другой стороны дома, прямо на земле, недалеко от погреба, дверь которого была нараспашку, словно разинутая пасть среди свежеподстриженной травы. Я испытал такое облегчение при виде Жанны, что рухнул на колени рядом с ней.
– Что ты здесь делаешь, Детёныш?
После моего визита в погреб я плотно закрыл дверь и задвинул засов. Я совершенно в этом уверен, поскольку это место нагнало на меня изрядного страху. Как же Жанна сумела открыть дверь сама? Дверь весит не меньше тонны: мне было нелегко её поднять. Я стоял на коленях возле сестры, в горле пересохло, сердце отчаянно колотилось. Прерывающимся голосом я спросил:
– Жанна, кто открыл дверь? Ты кого-нибудь видела?
Она не ответила, подняла глаза – чудесные, прозрачные, бирюзовые, как средиземноморские бухточки. Она была совершенно спокойной, даже слишком, и прижимала к себе всё ту же куклу… И я увидел, что тело куклы распорото, буквально выпотрошено: торчала белая ватная набивка, похожая на попкорн.
– Что произошло?! – воскликнул я. – Жанна, что же это случилось?
– Ничего серьёзного, – отвечала она со странной улыбкой и олимпийским спокойствием, – понадобилась операция.
Я безуспешно пытался сохранять спокойствие, но руки у меня тряслись.
– Ах, вот оно что… Малышка заболела?
Жанна покачала головой:
– Она утонула, пришлось вскрыть ей лёгкие. Вода вытекла, и она спасена. Понял?
Я неуверенно кивнул и заметил, что она сжимает что-то в правом кулачке.
– Это что?
Жанна не шевельнулась. Я наклонился к ней.
– Жанна, что у тебя там?
Она разжала руку, и я увидел…
Это была подвеска, как те, что я видел на разбитой люстре в «храме майя». Большая хрустальная подвеска, сверкающая и острая, в руке пятилетнего ребёнка. У меня дыхание перехватило.
– Это скальпель, – объяснила Жанна всё так же спокойно. – Это скальпель, который спас Малышку во время операции. Иначе она бы умерла.
Я почувствовал, что бледнею, как иногда чувствуешь, что краснеешь от стыда или от удовольствия. Слово «скальпель», сказанное Жанной, совершенно сбивало с толку. У сестры для её возраста словарь богатый, но это…
– Где ты это нашла?
На этот раз она не ответила. Я схватил её за руку.
– Жанна, не дури! Откуда это? Кто тебе это дал?
Я отнял у неё подвеску. Остыв, я пожалел о грубости. Но я был вне себя: к тому же испуган, потому что не понимал вообще, что происходит. Когда я отнял подвеску, Жанна заревела. Тот же рёв, те же истерические рыдания, что и по ночам – просто убивает на месте. Испуганный воплями, я поскорее вернул ей стекляшку. Она сжала её в кулачке и сразу замолчала. Но тут примчалась разгневанная Софи. Я заметил, как Жанна спрятала подвеску в карман шортов.
– Что у вас тут творится?
Софи подошла, посмотрела на нас. У Жанны вид был расстроенный, глазки красные, губы дрожат.
– Мало… Что ты ей сделал?
Мачеха обвинила меня в том, что я причинил вред Жанне – это невыносимо! Я люблю свою маленькую сестру больше всего на свете. Я за неё убью, я умру за неё.
Но доказательства налицо: на запястьях у Жанны остались следы от моих пальцев. Мне хотелось разрыдаться. Но я пробормотал:
– Она исчезла, я испугался. Погреб был открыт, я испугался, что она упадёт… Прошу прощения… я не хотел…
И я малодушно сбежал.
Воскресенье, 23 июля 2017 г.,
1 час 22 минуты.
Мрак ночи (продолжение).
Я бежал, бежал, бежал, как преступник, спасающийся от погони. Я пронёсся через сад, зигзагом между монстроплантами, чахлыми соснами и фруктовыми деревьями. Пролетел по дорожке, толкнул решётку. Потом в лес – упал, вскочил… Потом я бежал по асфальтовой дороге, всё дальше и дальше, пока хватало дыхания.
Наконец я остановился, согнувшись, упираясь руками в колени, чтобы отдышаться. Потом я рухнул на обочину и залился слезами.
Я, Мало, так жестоко обошёлся со своей сестрой. Я, который никому не причинял зла, никогда никого не бил – ну, кроме двух-трёх придурков, которые не так давно заработали хорошую трёпку, – я кричал на маленькую девочку, такую замечательную маленькую девочку с кукольным личиком, которая на моё четырнадцатилетие подарила мне рисунок (на нём был изображён я на скейтборде в окружении звёздочек и сердечек) и написала розовым фломастером: «Мало с деньрожденьем я тебя любю».
Мне было плохо. В конце концов меня стошнило.
Бег, солнце.
Страх. Стыд.
Конечно, у меня было оправдание: Жанна явно была не в себе. До сих пор мне удавалось убедить себя, что мне всё кажется. Что я не разглядел, недослышал, не так понял. Что моя сестра и я просто ещё не приспособились к новой жизни, поэтому такие реакции: у меня паранойя, у неё странности. Но кто-то же открыл дверь погреба? Кто-то же дал Жанне подвеску? И какая дьявольская шутка заставила нежную девочку распотрошить любимую куклу? Честно сказать, чем дальше, тем чаще я вспоминаю «Изгоняющего дьявола». Но, хотя Жанна и пугает меня, это не оправдание. Мне пятнадцать, а ей всего пять! Вместо того чтобы обижать её, нужно искать того, кто проникает в «имение», – это самое правдоподобное объяснение всех происшествий.
Возможно, у меня всё это от мамы, не от папы. Может ли зло передаваться генетически? Может быть, оно кроется в хромосоме Х, а не Y?
Сколько себя помню, все, кто меня видел, говорили моему папе: «Прямо не поверишь! Вылитый ты!» Думаю, в этом есть доля истины. Мы с папой высокие и худощавые. Волосы и глаза тёмные, кожа светлая. Подбородок слабоват, но лоб упрямый. И даже одинаковые родинки под правым глазом. Поп дразнится, называет её «мушка».
Мама была пышной блондинкой, загорелой, похожей на Джейн Мэнсфилд. Я описываю её так, потому что мне пятнадцать лет. У меня есть только воспоминания десятилетней давности и три альбома фотографий. Но когда я был маленьким, мама – это было просто что-то нежное, мягкое, с ароматом миндаля, как сладкая булочка. В то время это была королева, пахнущая королевским печеньем. А королём был я.
В конце концов, я уже рыдал в голос и спрашивал себя: может быть, дело в том, что я похож на маму? Может быть, я предназначен для обмана и предательства?
Я – король-грубиян гибнущего королевства.
Моя мама погибла мгновенно – так говорили, и мне хотелось бы верить в это – в автомобильной катастрофе, в белом БМВ, где за рулём сидел её любовник, недалеко от Сен-Тропе.
Моя мама была актрисой, хотя и не самой знаменитой.
Умереть на сцене.
Любовник был продюсером её последнего фильма. Он легко отделался: несколько ссадин, сломанная ключица, синяк под глазом. А мама умерла на месте. По иронии судьбы, когда фильм меньше чем через год вышел на экраны, он пользовался успехом – более миллиона просмотров (это была комедия). У мамы была роль второго плана, и её вырезали при монтаже.
«Умереть на сцене»? Так, что ли?
Умереть напрасно.
Лина Монестье, знаете такую?
Нет.
Никто не знает.
Я этого фильма не видел. И никогда смотреть не буду. Зачем? Это ужасно, но меня утешит только одно: если погибнут критики. В общем, провальный фильм.
Однажды папа сказал мне: «Съёмочная группа её благодарила».
За что?
Кого благодарили?
Может быть, она любила того типа… Не знаю, да мне всё равно. Так или иначе, папа узнал об измене и о гибели жены одновременно. Это слишком много для одного человека. Мне тогда было шесть, чуть больше, чем Жанне теперь. В шесть лет ты ещё только набросок, заготовка взрослого человека. Ещё только начинаешь понимать смысл сказанного. А люди говорят…
Похороны я помню смутно, словно моё сознание стёрло боль, непонимание и гнев, которые я должен был чувствовать – я знаю, что я их чувствовал, – и они возвращались иногда, совершенно внезапно. Была очень хорошая погода, разгар лета, июль – не время умирать. На кладбище пахло свежей травой и розами. Моя тётя Агата – сестра мамы – была одета в чёрное платье с оборками: мне она казалась похожей на певицу Мадонну (моя мама обожала Мадонну). Вот почти всё, что я помню: ослепительное солнце и тюлевые оборки, колышущиеся вокруг загорелых ног моей тёти. Наверное, кругом плакали, но я этого не помню. Папа держит меня за руку – вот и всё. Сцена из фильма – великолепная, трогательная и лживая. Конец.
Поделиться книгой: