Святой Михал

Адам пока не принимал участия в разговоре, хотя слушал внимательно. Он с довольным видом выпускал клубы дыма, время от времени кивая в знак согласия. Напрягать мозг, когда сидишь с друзьями и пьешь вино, просто не имеет смысла.

На лице у Адама мелькнула тень недовольства. Он уставился на стакан. В золотисто-желтой мутноватой жидкости играли веселые пузырьки; они легко и беззаботно поднимались кверху и сталкивались, издавая слабое шипение. Толковать в такие минуты о серьезных вещах Адаму не хотелось.

Разговор, однако, шел о Михале, которого лично он недолюбливал, и для этого у него было достаточно оснований. Он вообще терпеть не мог таких людей, как председатель.

Адам знал трактор как никто другой и работал на нем так, что, по мнению многих, шутя мог занять первое место в соревнованиях по пахоте. Он и собирался уже дважды на эти соревнования, но в последнюю минуту у него всегда что-то приключалось. Дело в том, что Адам обладал удивительной особенностью. Бывает же так с автомашиной: мотор работает четко, безупречно и вдруг ни с того ни с сего что-то под капотом разлаживается — и стоп машина! Господи, что случилось? Никто ничего не может взять в толк. А потом, к удивлению бессильных что-либо сделать пассажиров, машина вновь катит вовсю. Поршни, цилиндры, свечи, передачи — все в наилучшем порядке, хоть отправляйся на гонки. Вот так случалось и с Адамом: вдруг все в нем разлаживается, находит полное безразличие ко всему, вялость. Ни с того ни с сего навалится на него этакое благостное состояние и скует по рукам и ногам, И было оно настолько сильным, что останавливало, намертво тормозило все пятьдесят лошадиных сил его «зетор-супера». Адам, словно подпав под неведомые чары, сразу забывал обо всех своих обязанностях и часа два-три грелся на солнышке, хотя должен был бы торопиться, потому что его наверняка где-то ждали. Как будто истомленный вечными заботами, он начисто выбрасывал их из головы. Но при всем том сердце у него было доброе. Время от времени он кому-нибудь привозил дрова, он вообще всегда охотно помогал людям. Делал он это не ради того, чтоб подработать — хотя и принимал иногда «благодарность» за услугу, — а потому, что не мог отказать соседям. Оттого его и любили. Но у председателя кооператива не встречали сочувствия ни благотворительность Адама, ни периодические «окна» в его работе (могло создаться неверное впечатление, что это взаимосвязано). Терпеть такое было выше сил Михала, да это и противоречило его пониманию порядка. Потому-то у него и возникали постоянно столкновения с Адамом. Последнее произошло совсем недавно. В самый разгар сбора винограда, когда Адам вез с виноградников бочки, полные гроздьев, он вдруг почувствовал неодолимое желание лечь на траву и немножко отдохнуть. Отъехав в сторону от дороги, он — поскольку пора была горячая, — чтобы не привлекать к себе внимания, забрался под трактор, мотор которого не выключил — он так привык к его урчанию, что оно не могло помешать ему вздремнуть. Волею случая поблизости проходил Михал. Он подумал, что Адам не может справиться с какой-то неполадкой в моторе, и решил ему помочь. Ноги Адама торчали из-под трактора, а сам Адам спокойно похрапывал между колесами. Услышав голос Михала, он открыл глаза, но не успел взять в руки гаечный ключ или пассатижи, которые приготовил на всякий случай. Произошел неприятный обмен мнениями, который вывел Адама из равновесия. Он считал это мелочной придиркой и еще раз укрепился в убеждении, что председатель по непонятным причинам просто взъелся на него.

Прошло довольно много времени, после того как прозвучал вопрос Эды, и Адам, вероятно, забыл бы о нем, если б не ощущал на себе пристальных, выжидающих взглядов обоих друзей.

— Они наверняка что-то замышляют, — заявил он. По его тону можно было понять, что Михала он осуждает и всей душой на стороне Вилема.

— Как я уже говорил, у меня такое чувство… я убежден, что сам по себе завод — дело хорошее, оно касается нас всех, — продолжал Вилем. — Исчезнут наши вечные трудности, не придется далеко возить овощи, да и люди в городах получат консервы куда более полезные, потому что они будут изготовлены из свежих продуктов. Само собой, речь идет не только об овощах и фруктах, но и о мясе. Там бы приготовляли и консервировали всякие гуляши, зразы, тушеную говядину с овощами да и что-нибудь специально для тех, у кого больной желудок или там желчный пузырь. Завод — дело стоящее, спору нет, так что мы будем считать его нашим делом. Но в то же время, я думаю, мы должны теперь, когда близятся выборы, сделать еще что-нибудь такое, что каждый мог бы оценить как дело полезное и необходимое всему селу. И тогда все на селе убедятся, что мы не какие-нибудь хапуги, которые пекутся только о том, чтобы отхватить себе кусок пожирнее. Тут надо сделать что-то этакое — ну, словом, для души! Пусть все еще раз осознают, кто открыл им этот путь и кто постоянно заботится о процветании села; пусть все знают, кто действительно хочет для них только хорошего, самого лучшего. Для нас это чертовски важно. Ведь речь идет о доверии!

Сделав столь пространное заявление, Вилем наполнил стакан и одним махом выпил.

— Кто больше всех стоит у меня поперек горла — так это Касицкий, — добавил он.

— Что верно, то верно, — подтвердил Эда. — Нужно бы прокатить его на этих выборах. Председателем национального комитета должен быть кто-нибудь другой. Я никогда не забуду, как он выступал против нас, вставлял нам палки в колеса.

О Михале ни Вилем, ни Эда даже словом не обмолвились — его положение в селе было теперь более чем прочным.

— Я считаю, что лучше всего было бы, если б этот пост снова занял Вилем, — нерешительно заметил Адам, — Как было раньше.

— Нет! — заорал Вилем. — Нет, ни в коем случае! А вот придумать что-то мы должны!

На него вдруг нашла усталость. А вместе с нею и уныние. Но в то же время росла и его решимость не попасть в западню, избежать ловушки, дразняще пахнущей салом, обойти силки, разложенные на тропе, протоптанной многими поколениями пореченских бедняков и ненасытных стяжателей, ищущих мерцающее где-то счастьице. В нем росло непреодолимое желание вышвырнуть приспособленцев, что держат камень за пазухой, угодливо подсовывая миски, полные чечевичной похлебки.

— Ты уже что-нибудь придумал? — спросил Эда. Он осушил свой стакан и вытер губы.

— Нет! Пока еще нет. Но это должно быть нечто такое, чтобы всем было ясно: мы действуем и твердо знаем, чего хотим!

Эда и Адам отнеслись к его словам одобрительно. Адам поднял бутыль, вина в которой заметно поубавилось, и налил всем.

Уже начинало смеркаться, когда Вилем, направляясь домой, медленно шел по площади. Со стороны леса и виноградников подкрадывался сумрак, навевающий уныние. Оно охватывало и Вилема, хотя отовсюду доносился громкий смех, слышались то усталые, то дерзкие голоса. Растерянность и тревога серым туманом обволакивали душу.

Слегка пошатываясь, он дошел до середины площади. Прямо перед ним на широком каменном постаменте возвышался железный крест.

Крест был очень старый, изъеденный ржавчиной, чешуйки ее опадали на постамент красноватой пыльцой. Однажды кто-то привязал к кресту овцу, а сам заскочил в «Венок» выпить кружку пива. С той поры крест слегка покосился, да и сам постамент изрядно ветшал, разрушался с каждым годом. Было на нем и полно выбоин — ребятишки со всего Поречья разбивали тут орехи и абрикосовые косточки. Из щелей и трещин между камнями тянулись вверх дикие вьюнки и ромашки. С ранней весны до поздней осени они буйно разрастались вокруг постамента, особенно у краев его, куда частенько забегали собаки. Тут же паслись гуси и копошились в пыли куры. Летом зеленовато-желтые шарики ромашки образовывали густой покров и казались пузырьками пены на травянистой заводи, испускавшей едкий, дурманящий запах. Здесь всегда кружили пчелы и шмели, вылетали в первый свой полет бабочки.

Поскольку закусочная «У венка» находилась как раз напротив креста, прогретые солнцем камни постамента часто приманивали к себе и поречан и случайных путников; они усаживались на нем с бутылкой, погрузив ноги — босые или обутые — в заросли ромашки и наслаждаясь возможностью немного побездельничать и отдохнуть. Случалось, кто-нибудь и вздремнет тут, положив голову на цветы, растянувшись на узкой полоске тени, отбрасываемой постаментом; тут нередко можно было увидеть и сушившуюся на кресте пропотевшую рубаху. Для женщин крест служил сборным пунктом, где они сходились, прежде чем идти в поле, а по вечерам здесь обычно собиралась молодежь. Камни, за десятилетия выбеленные дождем и солнцем и отполированные задами восседавших здесь людей, были удобным наблюдательным пунктом. Отсюда открывался превосходный вид на все село. По вечерам парни, собравшись у креста, свистом и окликами зазывали девушек. Здесь они болтали и шутили до поздней ночи. С наступлением темноты некоторые парочки разбредались — кто к ивняку на берегу речки, кто на виноградники. Так это место, помимо чьей бы то ни было воли, превратилось в важный центр не только нынешней, но и будущей жизни села, поскольку здесь намечался и определялся размах естественного прироста населения Поречья.

Унылый и подавленный, брел Вилем по площади, приближаясь к кресту, и вдруг свернул к «Венку». Сельскую площадь он пересекал по нескольку раз за день и мог бы пройти мимо креста с завязанными глазами — ведь он столько раз и сам сидел возле него. И вдруг сейчас крест помешал ему, встал на его пути.

Вилем остановился. Его светло-серые, помутневшие глаза уставились на крест, ощупали взглядом полуразрушенный постамент, окруженный заводью смятой, поникшей травы. Он долго и тупо смотрел на него.

Внезапно крест исчез, словно растворился в воздухе. А все открывшееся перед Вилемом пространство было ровным и гладким, как стол. Исчезли каменный постамент и бордюр вокруг него, исчезли крест и пена ромашки. Вечерние сумерки сменились мягким предрассветным мерцанием, каким бывает озарено пробуждающееся небо. Потом взошло солнце, оно быстро поднималось и гнало из всех уголков тени. Площадь удивительным образом вытянулась и расширилась. Казалось, она лежала в самом центре мироздания и, посыпанная золотисто-желтым песком, сияла неоскверненной чистотой.

Взволнованный, даже растроганный, Вилем глядел на это удивительное зрелище и вдруг моргнул широко раскрытыми глазами. Крест по-прежнему стоял на своем месте. Он представился Вилему какой-то чудовищной ошибкой, он был как бородавка, портящая лицо молодой красивой девушки.

Вилем снова моргнул, и крест опять исчез. А он ощутил в сердце удивительное, очищающее тепло. Уныние его как рукой сняло.

III. ИДЕЯ

8

Похмелье прошло, Вилем был трезв, но выглядел озабоченным, задумчивым, Постепенно и это прошло — он обрел уверенность.

В Поречье снова наступили будни. Пора молодого вина миновала, оно созрело. Начинались скучные времена. Основные хозяйственные работы были закончены. Утренние заморозки день ото дня крепчали. Большая часть кооперативных тракторов и упряжек возила лес для Лесного управления.

Однажды Вилем после полудня проходил по площади. Неподалеку от «Венка» стояли два трактора с прицепами, груженными тяжелыми буковыми бревнами. Трактористы по дороге на лесопилку заскочили пообедать. Тишину сельской площади нарушал только Войта Рачек — возле кучи песка и битого кирпича он обтесывал на колоде балку. Завидев Вилема, он прекратил работу.

В другой раз Вилем наверняка огляделся бы по сторонам — нет ли где поблизости Йожки Смолака — и остановился бы перекинуться с Войтой словом-другим, спросил бы: «Ну, как дела?» Но сейчас он безучастно прошел мимо. У него были свои заботы. Он знал, что не имеет права терять времени.

Энергично шагая, он пересек площадь, миновал белый сельский храм. Перейдя дорогу, ведущую на виноградники, свернул в проулок, ведущий к дому священника. У калитки ему повстречалась пани Маркова. Она собиралась уходить.

У Павла Марко, духовного пастыря подавляющего большинства поречан, было удивительное прошлое. Когда-то он работал продавцом в магазине тканей в Прешове. Отмерял шелка, поплин, мадаполам на пододеяльники, бархатные ленточки и пользовавшийся самым большим спросом ситец. Но в самом начале пятидесятых годов произошло памятное событие — униатская церковь в Чехословакии приняла решение присоединиться к православной. В ту пору государственная власть вела борьбу с католическим клиром, слишком уж преданным Ватикану, и искала более верного союзника среди духовенства. Но часть растерявшихся униатских священников после этого решения трусливо покинула свою паству. В одно прекрасное утро верующие проснулись уже как прихожане другой церкви, и к тому же без пастырей. Их охватила паника, и католики, пользуясь этим, старались наловить в мутной воде побольше рыбки. Возникла опасность, что первоначально благое намерение приведет к противоположному результату. На помощь православной церкви пришли, однако, представители власти. Они решили послать ей подкрепление. Вот тогда-то областной комитет партии вызвал несколько десятков человек, в том числе и Марко, и настоял на том, чтоб они стали служителями церкви. Так после долгих и мучительных уговоров стал священником и Марко. Сперва это ему действительно претила, потому что он всегда проявлял полное равнодушие к религии. Но, поскольку Марко был дисциплинированным и преданным партийцем, он все же согласился и поехал на специальные курсы, где обучался несколько недель. А затем в один прекрасный день появился со своей женой в Поречье, поселился в опустевшем доме приходского священника и принялся выполнять его обязанности. Так нежданно-негаданно изменилась вся жизнь Павла Марко. Покорность, с какой он принял эту перемену, примерное усердие, с каким он выполнял свой долг, делали Марко близким образу тех святых, о которых рассказывалось в «Житиях». Злые языки не раз перемывали ему косточки — в Поречье жили ведь и безнравственные безбожники-атеисты, и католики. Последних, к счастью, в селе было немного: ведь им приходилось ходить по шоссе или по проселочной дороге за четыре километра в мочаранский костел.

Мягкая, теплая улыбка Марко почти мгновенно вызывала доверие; его серо-голубые глаза всегда были полны понимания. Он прочувственно дарил прихожанам утешение божьим словом во время проповедей и праздничных обрядов, на крестинах, именинах и во время таких печальных событий, как похороны. В любое время он охотно навещал больных. Его сочный, мелодичный голос способен был обличающе греметь, а вслед за тем мог звучать тихо и проникновенно. На свадьбах, крестинах и в других подобных случаях, когда гостеприимные прихожане стараются блеснуть своей кухней и запасами кладовой, Марко был неизменно веселым, жизнерадостным сотрапезником. Благодаря этим качествам ему быстро удалось преодолеть сдержанность, с которой его приняли вначале прихожане, а также избежать различных ловушек и обид. Совершенно неожиданно он добился в Поречье больших успехов. Время от времени на его проповеди, особенно в большие праздники, являлись даже заблудшие души из Мочаран. Со дня его приезда в село прошло лишь несколько лет, а всем уже казалось, что Марко живет здесь с незапамятных времен, с самого своего рождения. За эти несколько лет Марко успел основательно отремонтировать храм, так что дом господень ослепительно сверкал на солнце белизной, да и внутри его царили благолепие, порядок и чистота. Он внес кое-что новое, может быть, и незначительное, но заметное в благоустройство приходского дома — двор у него понемногу, но постоянно пополнялся домашней птицей; он держал голубей и развел пчел; расчистил и тщательно обработал большой сад, примыкавший к дому. За несколько лет Марко, можно сказать, обзавелся всем, что только было нужно ему для жизни и полного довольства. Казалось, жить бы ему да жить здесь долго и счастливо, как вдруг произошло событие, которое выбило его на какое-то время из колеи и внесло смятение в его душу.

Однажды Марко ни с того ни с сего снова вызвали в Прешов, в областной комитет. Развернулась борьба против религиозного мракобесия, и ему вдруг пришлось решать, где, собственно, его место. Пожалуй, никогда и ничто еще не приводило его в такую растерянность. Он решительно не понимал, да так и не понял, почему одни и те же люди послали его, чтобы он служил Делу как пастырь духовный, а потом вдруг стали отвращать его от этого. Марко встал на дыбы. Вполне довольный своей жизнью в Поречье, благодарный прихожанам за их привязанность, он решил остаться там. Разошелся с товарищами по партии он, правда, по-хорошему — пообещал впредь оказывать им всяческое содействие и сотрудничать с властями. С той поры, однако, на него время от времени находила странная тревога — он будто утратил в чем-то уверенность. Возможно, его одолевали угрызения совести и он сожалел о своем решении или, может быть, его угнетало моральное обязательство избегать по мере возможности каких бы то ни было столкновений со светскими учреждениями. В те минуты, когда его мучила совесть, он старался держаться в тени и во всем проявлял большую осторожность.

Впрочем, в последнее время в Поречье, к счастью, ничего особенного не происходило, урожаи были хорошие, и жизнь членов кооператива становилась все лучше и лучше. Марко располнел, округлился, отрастил брюшко и ходил вразвалку.

Он как раз обедал, когда кто-то постучался; открылась дверь, и вошел Вилем.

Марко испуганно вскинул брови. Обычно Вилем не заходил к нему домой. Когда нужно было что-либо обсудить, они встречались в национальном комитете. Значит, случилось что-то чрезвычайное. Священник вопрошающе глядел на Вилема. Незаметно отодвинув тарелку, кивком пригласил его сесть.

— Да вы ешьте, — просто, на удивление дружеским тоном сказал Вилем. Он до малейших подробностей знал прошлое Марко и, не скрывая, смотрел на него свысока. Но сегодня Вилем даже улыбался. — Времени у меня достаточно, я подожду. И принесла же меня нелегкая именно сейчас, ну что бы мне прийти чуточку позже.

Марко помедлил. Потом несколько неуверенно, сделав жест, который мог означать извинение, принялся за еду. Это давало ему возможность подумать, и он лихорадочно стал перебирать в уме все события последнего времени. Тщетно, однако, ломал он голову над тем, что же могло заставить Вилема прийти к нему. Указав взглядом на тарелки, он пояснил:

— Пятница…

Отрезая кусочки запеченного в тесте сыра, Марко заедал их картофельным пюре. Впрочем, иногда он и в постный день позволял себе полакомиться и вообще поесть основательно — это он любил.

— Понятно, — кивнул Вилем. — Мальчишкой я прислуживал в храме при богослужениях, так что хорошо помню все посты.

— В самом деле? — Марко принужденно улыбнулся.

— Ну а как же. Перед рождеством пост длился всегда шесть недель, а перед пасхой — семь. Потом еще четыре недели перед Петром и Павлом и две — перед успением богородицы. В остальное время пост соблюдали каждый понедельник, среду и пятницу. Да, чуть не забыл — постились еще перед такими праздниками, как, скажем, усекновение главы Иоанна Предтечи и воздвижение креста господня — это тот день, когда, кажется, нашелся крест, на котором был распят Христос. Выходит… — Вилем перевел дух, — мы с Адамом как-то подсчитали. Выходит, что в году постных дней больше двухсот тридцати. Адам просто не хотел этому верить, но я-то все помню очень хорошо. В те дни нельзя было есть ни мяса, ни сала, ни молока, ну и, конечно, яиц. Пищу заправляли только подсолнечным маслом или маргарином. Вообще-то по правилам даже и маргарин нельзя есть, да на него пан епископ снял запрет, У католиков с этим было полегче, — заключил Вилем, — они не соблюдали столько постов. Достаточно было лишь в среду и пятницу не есть мясо и сало.

Марко по-прежнему держался настороженно. Он слушал и пытался уловить в том, что говорил Вилем, объяснение причины его визита. Создалось впечатление, что тот явился исключительно ради дружеской беседы.

— Знаете, нас в доме было шестеро, — ударился вдруг в воспоминания Вилем. — Однажды, когда мы в постный день ели кукурузную кашу с грушевым взваром, сестренка примчалась домой голодная и схватила ложку, не вымытую после молока. Так потом ей пришлось исповедоваться даже в этом грехе. Карой за смертный грех был ад, за простой грех — только чистилище.

— Ну, теперь с этим не так строго, — напомнил Марко. — Церковь стала снисходительней, а бог милостивее к нам.

В глазах Вилема, казалось, сверкнуло удовлетворение.

— Гм, так вы прислуживали при богослужениях, — заметил Марко, вновь насторожившись. — А я и не знал…

— Ну как же! Да ведь такая религия, как наша, черт возьми, была придумана будто нарочно для одних только бедняков.

Марко отодвинул тарелку. Он выжидал.

— Что ж, теперь можно перейти к делу. — Вилем откашлялся. — А дело, значит, вот какое. Словом, оно касается старой развалины на площади. Трактористы, да и шоферы, которые возят нам товары в сельмаг и пиво для «Венка», стали жаловаться, что эта развалюха мешает им разворачиваться. Тут, мол, и до беды недолго. Вот я и подумал — надо нам обмозговать это и что-то решить.

— Вы имеете в виду крест на площади? — неуверенно осведомился Марко после минутной паузы. Но ему уже стало ясно, зачем пришел Вилем.

— Ага! Тем более что особенно он мешает теперь, зимой, когда снова начинают возить лес, а на дороге то и дело чертов гололед. — Вилем говорил с таким видом, словно и впрямь был этим весьма озабочен.

— А с каких пор стоит крест на площади? — мягко спросил Марко.

— Сколько я помню, он стоял там всегда. Когда я был еще мальчонкой, он уже и тогда… — Тут Вилем осекся, но сразу же поспешно закончил: — Но ведь раньше ездили только на лошадях и крест не мешал. Кругом — тихо, спокойно, прямо божья благодать! А сейчас, пан священник, всюду снуют тракторы, да и грузовики носятся как угорелые.

В комнате наступила тишина. Марко положил руки на стол и с такой силой сжал их, что кончики пальцев побелели. Он не припоминал, чтобы кто-то когда-либо высказал хоть слово недовольства по этому поводу. Что за этим кроется? В то же время он упрекнул себя: ведь если бы он раньше распорядился привести крест в порядок — покрасить его, оштукатурить и побелить постамент, — то Вилем вряд ли отважился бы явиться с таким предложением. Да, надо было больше радеть о святых местах и усерднее беречь их…

— Это — святое место, — сказал Марко. — Да к тому же еще исторический памятник. Крест стоит на площади самое меньшее сто пятьдесят лет. Церковной хроники я, к сожалению, не нашел. Мой предшественник, по всей вероятности, забрал ее с собой.

В голосе Марко прозвучало сожаление, но в то же время и осторожный отказ.

— Значит, надо подумать о том, что место это вовсе не подходящее для такой святыни, — не отступал Вилем. — Когда, скажем, проезжают грузовики, вся земля там трясется, пыль стоит столбом, а потом ложится на крест. Вечно там бензинная гарь. Повадились к кресту ходить-по нужде собаки, гуси. Да кабы только они. Вы же знаете, сколько народу сейчас толчется в «Венке»… Нет, неподходящее это для креста место — прямо напротив закусочной.

Марко сосредоточенно обдумывал слова Вилема — они звучали спокойно, свидетельствуя о внутренней убежденности и решимости. Впрочем, было известно, что Вилему этих качеств не занимать.

— Значит, вы хотите снести крест?! Убрать его с того места, где он был освящен?! — Марко отрицательно покачал головой.

Вилем был готов к такому ответу. Он знал, что его предложение встретит отпор священника, и сманеврировал:

— Снести?! Но в этом нет никакой необходимости. Я знаю, что пока еще есть немало людей, которые не представляют себе, как можно прожить без таких вещей. А что, если перенести крест в какое-нибудь другое, более подходящее место? Скажем, ближе к церкви. Лучше всего между нею и вашим домом. Тут можно было бы устроить сквер. — Вилем перевел дыхание и заговорил громко, увлеченно: — Разве не превосходное это будет место для креста? Он стоял бы среди зелени и цветочков, в стороне от бензинного смрада, пыли и всякого непотребства. Мне кажется, для такого памятника это было бы самое достойное место, какое только можно найти в Поречье и какого он действительно заслуживает.

Марко с напряженным вниманием выслушал Вилема и задумался. Он невольно поглядел в окно и увидел ограду своего сада, а за ним — проулок. Проулок шел от костела и, расширяясь, переходил в пустырь, заросший бурьяном и заваленный всевозможным мусором — черепками, щепками, банками, обрывками бумажных мешков. Там было множество мышиных норок и ходов, трава пропиталась мышиным запахом. Как ни пытался Марко убрать образовавшуюся здесь свалку, устранить беспорядок, это ему не удавалось. Ребятишки устраивали тут сражения и притаскивали все новый и новый хлам, а как только на землю садились голуби, которых разводил Марко, — они так расплодились, что гнездились даже в башне костела, — мальчишки принимались их гонять. Несколько лет назад, когда Цирил Матяш собрался ставить себе новый дом, он устроил здесь под навесом склад строительных материалов. Навес, крытый драным толем, так и остался тут, удивительно быстро превратившись в место кошачьих оргий. Порою в полнолуние кошки вопили так, что ни сам Марко, ни жена его не могли спать. Сейчас под навесом красовались два ящика для металлолома.

— Сквер? — переспросил священник.

Вилем подтвердил.

— Если мы вместе возьмемся за это, работа закипит. А такое дело всем придется по душе!

Марко чуть не задохнулся от возбуждения. Да, место было выбрано неплохо. Если принять проект Вилема, тут и впрямь можно будет навести порядок. Исчезнет навес, уберутся коты, не будет всей этой рухляди, хлама и пропахшей мышами травы, прекратятся шумные сражения и вечный крик ребятни. С тем большим сожалением Марко сознавал, что из принципиальных соображений он вынужден будет сказать Вилему «нет».

— Убрать крест оттуда, где он был освящен, — грех. Великий грех…

— Но я думаю, — возразил Вилем, и голос его зазвучал чуть тверже, — я думаю, что и тут дело обстоит примерно так же, как с постами… Люди уже не настолько… короче, теперь другие времена. Да к тому же скоро выборы. Избиратели могут сами привести нам те же доводы и указать на непристойности, которые учиняют у креста пьяные, выходя из «Венка». По-моему, нам есть смысл договориться.

При упоминании о выборах Марко вздрогнул. Он понял, что опасность куда серьезнее, чем он сперва предполагал. Вилем, видимо, хочет убрать крест с площади по политическим мотивам. Это было вполне правдоподобно — выборы обычно пробуждали и на определенное время повышали всякого рода общественную активность. Некоторое время Марко молчал, погрузившись в безрадостные размышления. Ведь в таком случае в игру вступали силы, которым он не сумел бы противостоять. И он принялся лихорадочно взвешивать свои возможности. Вот он, положим, решительно отвергает предложение Вилема, заявив: «Нет, здесь, в Поречье, я представляю церковь и не могу допустить подобного». И тотчас слышит ответ Вилема: «Меня вызывали в район, теперь я должен уладить это с вами». Он видел широко расплывшуюся в ухмылке, довольную физиономию Вилема. Но ежели дело обстоит так, то зачем было Вилему приходить со своим предложением, в общем-то вполне великодушным? Ведь он мог сразу открыть карты. Поведение Вилема, столь несвойственное ему, сбивало священника с толку. Конечно, это могло быть и ловушкой. У Марко упало сердце. А может, он именно сейчас должен показать, какую позицию занимает и как выполняет данные в свое время обещания? Он бросил тревожный взгляд на Вилема. Но в глазах его увидел лишь спокойствие и удовлетворенность.

Тем не менее священнику казалось, будто он зажат в тиски. Он сознавал, что в силу странных, необычных обстоятельств, связанных с его прошлым, он не может поступать так, как хотел бы. Придется пойти на уступки, если этого потребуют обстоятельства.

Жизнь давно научила его не тратить попусту силы там, где все решено наперед. В то же время он знал, что не может позволить себе капитулировать и признать поражение, прежде чем это станет неизбежным. Перед каждым серьезным шагом Марко всегда тщательно изучал обстановку — так хорошая хозяйка внимательными, чуткими пальцами ощупывает кур-несушек. Да, необходимо все взвесить.

— Я думаю — и это не только мое мнение, — что нам надо, не откладывая в долгий ящик, уладить это дело, пока не поздно, — сказал Вилем. — Чтоб не стряслось какой беды, да и чтобы не было у нас нервотрепки, которая только зря отравляет жизнь.

Марко снова глянул в окно. По проулку носились мальчишки. Они швыряли камнями в старую кастрюлю. С ящика, набитого разным хламом, на навес прыгнул черный кот Мацек — любимец жены… И вдруг произошло нечто невероятное.

Дети и сарай исчезли, захламленный, заросший травой пустырь неузнаваемо изменился. Посреди него зеленел свежий, затканный цветами газон. Видение длилось две-три секунды. И исчезло.

Кот, выгнув спину, подкрадывался к воробью, готовясь к прыжку. По неизъяснимой причине он чем-то напомнил священнику Вилема. А воробей, который в страхе трепыхался на навесе, был он сам, Марко.

— Дело не только во мне, — произнес Марко. — Ведь речь идет об очень серьезных вещах. Это освященное место! Я должен кое с кем посоветоваться.

Он ждал, как отнесется к сказанному Вилем.

— Само собой, ясно, — заметил с достоинством Вилем. Словно он и не торопил Марко, а, напротив, проявлял полное понимание его озабоченности. — Посоветуйтесь, а потом мы опять потолкуем.

Вилем поднялся и вышел. Пройдя по проулку к костелу, он зашагал по площади. Марко, стоя у окна, долго провожал его угрюмым взглядом.

9

На другой день рано утром Марко уехал на автобусе в город по своим обычным делам. Он решил воспользоваться случаем и осторожно расспрашивал, выяснял, пока не убедился, что его начальству не известно ничего, — что так или иначе связано с планом Вилема. Правда, это еще ничего не значило. У Вилема могли быть более свежие сведения или какие-то специальные распоряжения. Тем не менее Марко несколько успокоился. И решил не спешить, прежде чем окончательно не узнает, где собака зарыта. Он вступит в осторожную борьбу с Вилемом. И будет выжидать, зная, что в любой момент сможет отступить и прекратить схватку.

Возвратившись в село после полудня, он встретил Вилема неподалеку от «Венка». Казалось, тот дожидался прихода автобуса.

Губы Марко тронула улыбка. Они поздоровались.

Вилем остановился, а Марко продолжал свой путь. Тяжелой походкой, вразвалку он направился к своему дому. За ним тянулась строчка следов — дорогу развезло, утром выпал снег, растаявший за день.

Вилем задумчиво глядел вслед священнику.

В тот же день под вечер Адам, как обычно, вез из леса буковые бревна. Было уже поздно, и груженный бревнами прицеп должен был на ночь остаться на площади — рано утром Адам собирался отвезти их на лесопилку. Но когда он затормозил неподалеку от креста, трактор пошел юзом. Адам не сумел его удержать, прицеп задел за постамент и разворотил угол. Сам крест, хотя и его тоже стукнуло бревном, лишь слегка погнулся.

В последний момент Адаму все же удалось совладать с трактором. Выключив мотор, он выскочил и громко выругался.

Эда по чистой случайности находился возле закусочной и вместе с Людвиком Купецом оказался свидетелем происшествия.

Оба были вне себя от негодования. Когда на площади показался Касицкий, возвращавшийся с хозяйственного двора, Эда возбужденно воскликнул:

— Счастье еще, что такое случилось именно с Адамом, который умеет обращаться с машиной как никто другой. Потому и не произошло ничего страшного.

С облегчением, да и чтобы не сглазить, Эда сплюнул и обратился к Касицкому:

— С этой развалиной посреди площади уже давно надо было что-то сделать. Хотел бы я знать, кто возместит убыток, если Адам или кто другой разобьет здесь трактор! — Он поглядел Касицкому прямо в глаза. — Тут как в мышеловке. Авария ведь может случиться и с автобусом, который возит школьников, что учатся в Павловицах.

Людвик Купец с серьезным видом поддакнул. Он принадлежал к числу старых соратников Вилема, а сын его был трактористом.

— Пойдем, Адам, пропустим по стаканчику для успокоения, — предложил Эда.