Помоги проекту - поделись книгой:
Михал стоял внизу, а она прижалась лицом к стеклу, и глаза ее тепло улыбались.
Потом она ушла, а он остался стоять — казалось, он все еще видит ее во тьме. Ему было немного грустно, но он улыбался, глядя в темноту за окном. Он вдруг с удивлением осознал, что эта минута пробудила в нем удивительно чистую и необыкновенно спокойную радость. Она прорастала в его сердце, как росток из пшеничного зерна.
Он словно снова слышал пение жаворонка. Нежные и ликующие трели проникали, казалось, в самый мозг. Мелодия звучала все звонче, она сливалась со словами «Песни песней», которую Михал читал недавно, думая о Катарине: он отыскал их в Библии, но даже не предполагал, что слова эти останутся у него в памяти. В них слышался такой же пленительно-звонкий и чистый голос. Но в этом кристально чистом голосе звучала еще и необычайная теплота, и жизненность, и призывность.
Михал встрепенулся. Медленно-медленно брел он домой, наступая у забора на стручки фасоли, на цветы розовых флоксов, росших среди крапивы. Образ Катарины неотступно следовал за ним, а в душе его все еще звучала дивная мелодия.
На другой день после обеда, когда Михал запрягал лошадей, он услышал, что Катарину посылают на виноградник набрать уже созревшего раннего винограда. Через несколько минут он был на своем винограднике и, спрятавшись в сторожке, стал ждать. Иногда, чаще всего перед сбором винограда, когда приходилось сторожить урожай, Михал здесь и ночевал. От тюфяка приятно пахло свежим сеном, солнце ласково пригревало. Михал то и дело поглядывал в сторону села, но Катарина не появлялась.
Раздосадованный, он уже собрался было возвращаться, как вдруг услышал в глубине виноградника шорох. Осторожно, крадучись, он спустился вниз и увидел Эву, цыганку из Гаваи — близлежащего цыганского поселка, приписанного к Пореченской общине. Она срезала спелые грозди и уже почти наполнила ими замусоленный мешочек. Михал кинулся к ней. Он был вне себя от бешенства, возможно, еще и потому, что напрасно прождал столько времени Катарину, Михал стал отнимать у цыганки мешочек с виноградом.
Эва была, сверстницей Катарины, красивая, чертовски продувная девчонка. Под конец она схватила Михала за запястье и, прерывисто дыша, предложила ему погадать. Михал сперва попытался вырвать у нее руку, но потом сдался. Она притянула его ладонь и почти прижала ее к своей округлой, полуобнаженной груди. На Эве была лишь открытая, в черно-желтую полоску старенькая блузка из вискозы. А под нею — ничего. Михала бросило в жар.
— Убирайся прочь, — строго проговорил он, залившись краской, но голос его звучал куда мягче, чем ему хотелось бы.
Руки он не отнял, и ее грудь лежала у него на ладони, словно в гнездышке.
И тут он увидел Катарину. Она стояла в двух шагах от него, слегка наклонившись вперед, чтобы лучше видеть между золотистыми виноградными гроздьями. Катарина тяжело дышала, волосы ее растрепались от быстрой ходьбы, щеки горели.
Михал тотчас сник. Он готов был провалиться сквозь землю.
Катарина расхохоталась. Это был взрыв громкого, неудержимого, почти истерического смеха.
Он уже овладел собой и крикнул:
— Катя!
Но она резко повернулась и убежала. Среди виноградных лоз только мелькнули ее загорелые, крепкие икры.
Михал в эту минуту готов был сжечь Гаваю дотла. Он не мог простить себе, что так глупо попался. И из-за чего? Из-за пустяка! Из-за минутной мужской слабости. Он знал, что теперь ждет его, — объяснять что-либо Катарине совершенно бессмысленно.
В последующие дни Катарина, разумеется, либо делала вид, что вообще не замечает Михала, либо окидывала его насмешливым, полным пренебрежения взглядом. Она начала заигрывать с Вилемом, подолгу болтала с ним у забора; иногда они даже прогуливались или сидели на площади.
Тщетно пытался Михал придумать что-нибудь такое, что помогло бы ему устранить размолвку и как-то подступиться к Катарине. Но именно то, что она тогда убежала с виноградника, а теперь вела себя так, словно ей нанесли оскорбление, и вселяло в него надежду. Он стал делать вид, будто не обращает на нее никакого внимания. Всячески давая понять, что она ему безразлична, ходил по двору, не глядя в сторону соседского забора, но ушки, как говорится, держал на макушке. Ему так хотелось хотя бы услышать ее голос. Впрочем, он знал Катарину и понимал, что должен набраться терпения.
Он столовой ушел в работу — дел у него было невпроворот, — трудился от зари до зари. К тому же в эту пору он ездил в Павловицы на вечерние агрономические курсы. А по ночам часами лежал без сна и все думал.
Так подошла зима.
Уже изрядно подмораживало. В один из солнечных дней Михал, поднявшись на Горку, прилег в полушубке прямо на снег. Он лежал, опираясь на локти, а перед, ним плясали языки пламени — он жег в костре обрезанные плети виноградных лоз. А кругом под лучами солнца, казалось, пылал ослепительно-белыми искрами сплошной гигантский костер. Михал смотрел, как внизу за селом, в долине у речки, то тут, то там вздымался столб снежной пыли и несся по полю. Местами этот снежный смерч обнажал землю, и ясно виднелись полоски смерзшейся глины, сухая трава и камни. Потом на ветку ближней груши прилетела птичка в голубой курточке и желтой жилетке и закачалась вниз головой. У синички-акробатки тоненькие, как иголки, коготки, и она легко цеплялась ими за кору.
Михал наблюдал, как раскрывает клювик и щебечет синица, как она суетливо порхает с ветки на ветку. Просто удивительно, сколько самых разнообразных вещей занимало его теперь. Все приковывало внимание и вызывало живой интерес. Земля, деревья, птицы — все окружающее как будто наполнилось новым, более глубоким смыслом, который прежде был скрыт от него.
Он подбросил в огонь еще немного сухой лозы. Не для тепла, а чтоб полюбоваться игрой пламени. Костер потрескивал, в воздухе разливался нежный, едва уловимый запах тающего снега.
Вдруг он услышал легкие шаги. Оглянулся — и замер. Катарина!
Она глядела на него широко раскрытыми изумленными глазами, и на лице ее, порозовевшем от мороза, тоже читалось удивление и любопытство.
— Ты что тут делаешь, Михал? — спросила она. — Ну и работенку нашел себе! Да, не позавидуешь той, кого ты осчастливишь!
Он видел живой блеск ее глаз. Слышал ее дыхание.
— Ничего. Просто смотрю, — ответил он.
Катарина стояла в нерешительности. Но Михал даже не шелохнулся, не то чтобы поспешить ей навстречу.
— Иди ко мне! Тут вправду здорово лежать, — улыбаясь, сказал он.
— Лежать с тобой — да еще на снегу? Да я в сосульку превращусь, Михал!
И она вздернула носик.
— Ты так думаешь? Ну нет, снег бы тут весь растаял! — тоном бывалого парня, которого ничем не удивишь, возразил Михал, а у самого бешено заколотилось сердце.
Он, правда, уже смекнул, в чем дело. Катарина ведь вовсе не такая сумасбродка или ветреница, чтобы зимой ни с того ни с сего бродить, как он, по винограднику. И от этой догадки сердце его забилось еще сильней.
— Сдается мне, Миша, тебе пришлась по вкусу Гавая, — съязвила Катарина.
— А что? Эва совсем не дурнушка, — заметил он. — Но, по правде говоря, ты мне нравишься больше.
— Думаешь, я этого не знаю? — Катарина даже задохнулась. — Ходишь вокруг и облизываешься как кот на сало. Интересно бы узнать, что тебе нравится во мне?
Михал зажмурил глаза. Он понимал, что должен подавить в себе желание сказать ей все. Нет, никогда он не сумеет выразить словами того, что чувствует, какого ровного ритма и какой удивительной красоты исполнено все его существо. Не мог же он сказать Катарине, что думал как раз о ней, что он мечтает о том, как бы припасть губами к этому дивному сосуду и испить сладостно-живительной влаги.
— Ну, прежде всего твой задок, он у тебя округленный, как скрипочка, — прежним тоном бывалого парня ответил Михал.
Катарина закусила губу, щеки ее зарделись еще ярче, а зрачки расширились, стали огромными и темными, как деготь.
— Посуди сама, ну разве может быть иначе! — торопливо продолжал Михал. — Ты ведь постоянно показываешь его мне. Как только я прохожу мимо — сразу же поворачиваешься спиной. — Голос у него вдруг стал мягким, растроганным, даже нежным, словно бы это и не он говорил.
Видимо, она заметила это, потому что сказала:
— Михал… Боже мой, Михал! — и вздохнула. — Да разве ты заслуживаешь чего другого? А чего бы ты хотел? — Она снова вздохнула, смущенно переминаясь с ноги на ногу.
Вот тут-то Михал вскочил и сжал ее в объятиях.
Катарина, правда, сопротивлялась, но скорее лишь для виду.
Ох, это первое утоление жажды, такой сильной и так долго мучавшей! Какое это было наслаждение — обладать ею в этой сторожке, где он однажды так ждал ее!.. Да, а теперь, как поется в песне, «я свой виноградник уж не стерегла…»
Михал все еще держал стакан у рта, но не пил, а лишь вдыхал аромат вина, глядя прямо перед собой. И улыбался — нежно и немного грустно.
— Михал!
Его звала Катарина.
Михал не ответил. На лице у него было все то же нежное, мечтательное выражение.
— Михал! — снова послышался голос Катарины. — Да где же ты? Ты все еще внизу?
Он молчал. Отрезал ломтик сала и кусок хлеба, откусил от луковицы, осушил стакан. И снова налил. Катарина спустилась в погреб.
— Михал!
— Что такое? — притворился он удивленным.
— Ты что, не слышишь меня? Снова заседаешь наедине со своими бутылками и бочками? Вылезай!
— Ну, что тебе?
— Иди, помоги мне, — сказала Катарина.
Она хотела побелить свою прачечную, и Михалу надо было помочь ей вынести оттуда стиральную машину и разные другие вещи.
— Неужто я мало помогаю тебе ночью? Чего тебе еще надо? — игриво спросил Михал. — Хочешь отведать винца? — Настроение у него было отличное. Он подмигнул Катарине; веки у него слегка отяжелели, под глазами набухли мешки. — Заходи, помогу тебе тут, если хочешь.
— Да ну тебя, Михал! — притворно рассердилась Катарина, но в глазах ее сверкали искорки смеха. Ну-ка вылезай!
Он не спеша допил вино, поставил стакан на бочку и так же не спеша засучил рукава и поднялся по ступенькам.
Адам и Эда вместе с Вилемом уже давно образовали в Поречье то ядро, которое оказывало весьма существенное влияние на всю жизнь села. В свое время ядро это проросло, росток его укоренился и, впитывая в себя жизненно необходимые соки, давал все новые и новые побеги. А они, как вьюнок, вплетались во все устои жизни поречан. Правда, когда случалась непогода — то ли сильный мороз, то ли засуха, то ли град, — казалось, нежное растение это почти погибало. Но нет, ядро сохранялось, вновь обнаруживая свою поразительную, неискоренимую жизнестойкость. Правда, удивляться этой воле и способности воскресать из мертвых мог бы только человек совершенно неискушенный, не знакомый с жизнью и духом эпохи.
Ведь Вилем, Адам и Эда просто шли в ногу с жизнью, которой помогли родиться в Поречье. И это было вполне естественно — они ее оплодотворили и в то же время вынашивали в себе ее плод; они были как бы и отцом, и матерью, и повивальной бабкой новой жизни. Они же выхаживали младенца, заботились о его пропитании в добрые и недобрые времена. Потому-то они всем сердцем и привязаны к ней, защищают ее и готовы ради нее на самые тяжкие жертвы. Они оберегают ее и, возможно, даже с чрезмерной тревогой и подозрительностью следят за всеми, кто по неведению либо по злому умыслу хотел или мог бы причинить ей вред. И поскольку когда-то сами они испытали немало зла — их эксплуатировали, не признавая за ними никаких прав, те, кто давал им работу, так что от жителей Гаваи их отделял, собственно, лишь один шаг, — они, естественно, не хотели, чтобы вернулись старые времена…
Эда и Адам беззаботно сидели в канцелярии сельского национального комитета и ждали Вилема. Они уж второй день приходили сюда и ждали его. Так же, как и вчера после обеда, они уединились здесь, прихватив бутыль и кувшин молодого вина. Обе посудины поставили на подоконник, придвинули стулья и, попивая винцо, поглядывали в окно. Эта позиция обеспечивала им превосходный обзор — здесь был их наблюдательный пункт.
Перед ними лежала сельская площадь. Слева высился костел, пониже его, зажатая усадьбами, стояла школа — низкое белое здание из шлакоблоков. С противоположной стороны площадь окаймляли обнесенные заборами усадьбы. В нижней части площади, замыкая ее, стояла закусочная «У венка», охраняющая въезд в Поречье с Павловицкого шоссе. Возле нее была автобусная остановка, а немного в стороне — сельмаг.
Адам и Эда наслаждались покоем: курили, прихлебывая из кувшина молодое вино. Они все же надеялись, что Вилем появится. Ну а что в канцелярию может зайти еще кто-то по какому-нибудь делу, об этом в такую пору не могло быть и речи. И если Вилем так и не покажется, они опорожнят оба сосуда, проведут время за спокойным и приятным созерцанием послеобеденного села, потом закроют канцелярию и, спрятав ключ в сенях под камень, отправятся по домам.
Вскоре после своего прихода они заметили, что Вилем вошел во двор к председателю, и решили, что он завернул к Михалу угоститься вином нового урожая. Они хорошо знали, каково содержимое бочек в погребе председателя, им тоже не раз доводилось его отведать. Сами же они, однако, никогда не снизошли бы до того, чтобы принять приглашение Михала. Да у них и не было таких общественных обязанностей, как у Вилема, чтобы встречаться с Михалом в домашних условиях. Ну а то, что он заглянул в погреб председателя, они считали делом само собой разумеющимся и даже полезным. Лишь Вилем мог зайти к Михалу без приглашения, а тем более сегодня — там его ждала законная бутылка, ведь в той истории с капустой он спас кооперативу добрых несколько тысяч крон.
Адам и Эда, как, впрочем, и Вилем, по-своему уважали и ценили председателя за его хозяйственные способности. Кооператив процветал, члены его жили совсем не плохо. Сидя в канцелярии, они время от времени с интересом и чувством удовлетворения глядели, как бурно строится село, как на месте старых, полуразвалившихся лачуг, крытых гонтом, вырастают просторные, светлые дома. Село обновлялось, хорошело, приобретало солидный вид. Со своего наблюдательного пункта Адам и Эда часто видели, как из сельмага либо прямо из Павловиц на автобусе и тракторных прицепах люди везли кафель для ванных комнат, газовые плиты с баллонами, электрические холодильники, водопроводные трубы, черепицу, стиральные машины, ковры, светильники и прочие предметы, вдруг ставшие необходимыми. Сам Адам теперь частенько и весьма охотно, возвращаясь из Павловиц, привозил соседям всякую всячину. Вилем, Адам и Эда могли с удовлетворением смотреть на все это еще и потому, что именно благодаря им Поречье ныне росло, как молодое здоровое дерево. Они все же сумели вывести село, хотя оно и сопротивлялось, на путь расцвета.
Это убеждение усиливало и поддерживало в них здоровую и столь необходимую уверенность в себе. Они не принадлежали к тем, кого волнует лишь собственный материальный интерес, кто думает лишь о том, чтобы купить еще что-нибудь из мебели да чтобы было побольше жратвы; они не были хапугами. Их заботило другое, куда более важное. Поэтому они ревниво следили за растущим влиянием Михала, не доверяли ему и опасались его. Они искали своего рода общественный противовес этому влиянию, им нужны были Уверенность, Гарантия и Верность. Их опасения и недоверие иногда заходили так далеко, что они начинали ломать голову над тем, почему Михал в отличие от прошлых времен, когда он работал как вол лишь на самого себя, вдруг стал все силы отдавать кооперативу. Размышляли они и над тем, не становится ли хозяйственный расцвет Поречья, которому сейчас Михал отдает себя целиком, своего рода приманкой, чтобы сбить с толку и усыпить людей, следствием чего могли бы стать неожиданные и неприятные общественные перемены. Однажды после какой-то стычки с председателем Эда выразил суть своих опасений вполне откровенно и просто. Он сказал: «Мне кажется, это схоже с тем, когда вор поступает в банк кассиром и усердно служит там, прямо из кожи лезет вон, чтобы потом ему легче было ограбить банк. Может, Михал и в партию вступил тоже ради этого. Я думаю, мы не должны были его принимать».
А сейчас Адам и Эда спокойно сидели у окна и поглядывали на улицу, терпеливо дожидаясь Вилема. Вино они пили прямо из кувшина.
Адам с довольным видом курил. Кругом не происходило ничего такого, что привлекло бы их внимание. Он отодвинул бутыль немного в сторону и поудобнее уселся на стуле.
В эту минуту на противоположной стороне площади у автобусной остановки появилась пани Рачекова. Она поставила детскую коляску у кучи песка, битого кирпича и щепок. Лучи солнца заглядывали в коляску, и пани Рачекова, склонившись над нею, что-то весело говорила своей годовалой дочке Марте.
Показался возле своего нового дома с топором в руках и сам Войта Рачек. Он остановился у деревянных подмостков и принялся тщательно оглядывать дом. Рачековы, в общем, уже заканчивали наружную отделку.
— Ты думаешь, они будут сегодня работать? — спросил Адам.
— Войта, видать, будет. Пожалуй, это единственное, что ему осталось, — заметил Эда.
— А лесника не видно?
— Пока еще нет. Ну и вертихвостка же эта Рачекова! Как он только все это терпит? Почему не выгонит ее? — тоном, полным презрения, продолжал Эда.
Адам промолчал. Он с интересом разглядывал новый дом. Семейная жизнь у Рачековых не клеилась уже давно. Причиной неурядиц и скандалов был лесник Йожка Смолак. В последнее время его слишком часто видели на стройке нового дома, и развитие отношений между супругами стало в селе предметом всеобщего внимания.
Интерес Адама остыл, когда пани Рачекова вошла в сарай.
Но тут на площади появился винодел Руда Михалик. Он неторопливо проследовал к боковой улочке, где находились кооперативные подвалы. Адам и Эда проводили его взглядом.
— Может, нам тоже следует взглянуть, как зреет «Жемчужина Поречья»? — неуверенно спросил Эда, когда Руда исчез.
— Это от нас не уйдет, — возразил Адам. — Бутыль еще полная — не тащиться же с нею. А в подвалы к нему мы можем заглянуть и позже.
Часа через полтора на площади наконец снова появился Вилем. Выйдя из дома председателя, он в нерешительности огляделся и после недолгих колебаний зашагал к зданию национального комитета. Адам и Эда молча наблюдали за ним из окна канцелярии. Скоро его тяжелые шаги послышались в сенях.
Вилем вошел с таким видом, словно только что расстался с ними. Он удобно уселся у окна, вытянул ноги и с облегчением вздохнул.
Вилем был рад, что застал Эду и Адама, что они дожидались его. Друзья сейчас были ему очень нужны. В последние дни он вообще был не в своей тарелке. Даже в канцелярии он чувствовал себя как в гостях. Неделю назад Касицкий распорядился произвести здесь ремонт, и теперь стены сияли чистотой, исчезли темные полосы копоти над высокой печью, пятна и трещины: свежая штукатурка заполнила все поры стен, пропитавшихся печным и табачным дымом. На полу даже появился новый бледно-голубой линолеум. Но вместе с тем помещение утратило свой прежний уют. Оно казалось холодным, и Вилема все время не покидало ощущение пустоты.
— Какие-нибудь новости? — спросил Эда, а Адам поднялся и пошел за стаканами, которые вместе с несколькими бутылками из-под пива стояли на шкафу возле раковины. Кувшин уже опустел, а пить прямо из бутыли было не очень удобно.
Вилем кивнул в ответ на вопрос Эды и вкратце рассказал, о чем шла речь у председателя кооператива, Новость ошеломила обоих.
— Почему, собственно, консервный завод? — недоуменно спросил Эда.
Он сосредоточенно наморщил лоб, это означало, что он считает положение серьезным. Он терпеть не мог, когда жизнь ставила перед ним какие-то сложные и непонятные проблемы — ему хотелось всегда и во всем иметь ясность, и большей частью это удавалось. Необычайно прямолинейный, с тяжеловатым, негибким характером и неторопливым мышлением, Эда был образцом уравновешенного, но неуступчивого человека. Хотя среди друзей Вилема он был самым старшим, тело его сохранило молодую упругость. Его худое смуглое лицо казалось строгим и смягчалось, лишь когда он был навеселе. Тогда он становился приветливым и компанейским. А выпить он умел!
— Консервный завод — дело, конечно, хорошее и полезное, выгодное для всех. Тут ничего не скажешь. Ведь у нас вечно какие-то неувязки и неполадки с закупкой овощей, — пояснил Вилем. — Просто какой-то заколдованный круг. Сердце кровью обливается, ведь знаешь обо всем этом и ничем не можешь помочь беде. Так что надо считать это дело своим и всячески поддерживать его. Я обязательно съезжу в район.
Говорил он убежденно, однако под конец выжидательно посмотрел на обоих друзей.
— Ох, что-то тут не так! — заметил Эда. — Вдруг это только предвыборные обещания? А потом они используют их в корыстных целях? Касицкий был при разговоре?
— Был, — подтвердил Вилем.
Его радовало, что Эда сразу смекнул что к чему и разделяет его опасения. Скорее всего, это хитроумный ход — ведь если возрастет влияние Михала, а с ним и Касицкого, то позиции Вилема и его единомышленников будут подорваны, а это было бы не только огорчительно для них самих, но и вредно для Поречья.
Эда сидел по-прежнему, удобно откинувшись на спинку стула, и курил сигарету, стряхивая на пол пепел. Судя по всему, его одолевали серьезные сомнения.
— А что скажешь ты, Адам? — спросил ой.
Поделиться книгой: