Съедобная история человечества. Еда как она есть – от жертвоприношения до консервной банки

Если кукуруза, которую Колумб вывез на восток, была благословением, то сахарный тростник, который он перевез на запад, стал проклятием. В юности Колумб покупал сахар для генуэзских купцов и был знаком с процессом его получения. Он понял, что открытые им земли очень хорошо подходили для производства этого прибыльного продукта. Поэтому в 1493 г., во время второго рейса в Америку, он привез на Эспаньолу (Гаити) сахарный тростник. Если он не мог найти золото или специи, он мог хотя бы распространить там сахар. Учитывая трудоемкий характер его производства, нужно было найти достаточное количество рабочей силы. Уже после своего первого путешествия Колумб заметил, что «у индейцев нет оружия и они совершенно голые… им нужно только отдавать приказы работать, сеять или делать что-то полезное». Другими словами, он мог заставить – и заставил местных жителей работать так, как работают рабы.

Сахар и рабство шли бок о бок столетиями. Сахарный тростник первоначально был привезен с островов Тихого океана. В Индию он был завезен древними греками, в Европу – арабами, которые начали его культивировать в больших масштабах в Средиземноморье в XII в. Для этого они использовали рабов из Восточной Африки. Европа проявила интерес к сахару во время крестовых походов; тогда она захватила много арабских сахарных плантаций, на которых трудились сирийские и арабские рабы. Рабовладельческая производственная система была затем экспортирована в Атлантику на остров Мадейра – в 1420-х гг. после его открытия португальцами. В 1440-х гг. португальцы увеличили производство сахара благодаря привлечению большого числа чернокожих рабов из их новых торговых баз на западном побережье Африки. Поначалу этих рабов похищали, но очень скоро португальцы согласились выменивать их у африканских рабовладельцев на товары из Европы. Неудивительно, что к 1460 г. Мадейра стала крупнейшим в мире производителем сахара – остров находился недалеко от источника рабской силы и в то же время на краю цивилизованного мира. Поэтому очень легко было скрыть жестокие нравы, царившие на острове, от европейских потребителей. Испанцы, в свою очередь, начали производить сахар на близлежащих Канарских островах и также использовать рабов из Африки.

Однако это было лишь разминкой перед тем, что вскоре должно было прийти в этот мир. В 1503 г. открылся первый сахарный завод на Эспаньоле. Примерно в это же время португальцы начали осваивать производство сахара в Бразилии, а британцы, французы и голландцы в течение XVII в. учредили сахарные плантации на Карибах. После того как попытки поработить местных жителей потерпели неудачу, главным образом потому, что они были восприимчивы к болезням Старого Света и не имели от них иммунитета, колонисты начали импортировать рабов из Африки. Так началась атлантическая работорговля. В течение четырех веков около 11 млн рабов были перевезены из Африки в Новый Свет, хотя эта цифра приуменьшает масштабы страданий, потому что половина рабов, которых затем транспортировали в Америку, умирали по дороге к побережью. Подавляющее большинство рабов отправлялись через Атлантику на работы по производству сахара, который к тому времени стал одним из основных товаров торговли в Атлантике.

Эта торговля развивалась в XVII и XVIII вв. Состояла она из двух перекрывающих друг друга треугольников. Во-первых, товары из Америки, главным из которых был сахар, двигались в Европу; готовую продукцию, в основном текстильную, отправляли в Африку и использовали для покупки рабов; эти рабы затем шли на сахарные плантации в Новом Свете. В основе второго треугольника также находился сахар. Меласса (густой сироп, отход от переработки сахара) перевозилась с «сахарных островов» на север в английские и американские колонии, где ее перегоняли в ром. Потом этот ром отправляли в Африку, где наряду с текстилем использовали в качестве валюты для покупки рабов. Рабы затем шли на Карибы, чтобы сделать еще больше сахара. И так далее.

Во времена крестовых походов сахар был предметом роскоши. Однако с ростом производства он подешевел и к концу XVIII в. стал обычным продуктом для многих европейцев. Спрос рос по мере того, как в Европе стали популярны новые экзотические напитки – чай, кофе и какао (из Китая, Аравии и Америки соответственно), неизменно подававшиеся с сахаром. Используя фрукты и мед в качестве подсластителя в течение многих веков, потребители привыкли к сахару и даже пристрастились к нему. Спрос обогащал карибских сахарных баронов, купцов и североамериканских колонистов. Ром стал самым прибыльным товаром Новой Англии, и к началу XVIII в. составлял 80 % экспорта. Чтобы ограничить импорт в этот регион дешевой патоки с французских «сахарных островов», британское правительство приняло в 1733 г. закон о сахаре и патоке, а в 1764 г. – закон о сахаре. Эти меры были крайне непопулярны среди колонистов и вызвали первые (из множества других) разногласия и протесты, которые в конечном счете привели к принятию Декларации независимости.

Сахар играл ключевую роль в экономике своего времени. Его производство зависело от рабства, тем не менее оно способствовало созданию новой промышленной модели. Изготовление сахара состояло из серии процессов: резка сахарного тростника, прессование его для получения сока, кипячение и снятие пены, охлаждение (чтобы кристаллы образовали сахар), перегонка в ром оставшейся патоки. Желание создать крупномасштабное производство, причем максимально быстро и по возможности качественно, потребовало разработки более сложной технологии и более продуманной специализации процессов, а следовательно, более качественной подготовки работников.

В частности, производство сахара зависело от использования роликовых мельниц, необходимых для отжима тростника. Они, конечно, были куда более эффективны, нежели ручное измельчение стеблей или винтовое прессование. Кроме того, роликовые мельницы лучше подходили для непрерывного цикла производства. К примеру, после отжима стебли могли использоваться в качестве топлива для котлов на следующем этапе процесса. Машины для переработки сахара, работавшие от ветра, воды или гужевой тяги, были самой сложной и дорогой техникой своего времени. Таким образом, в процессе производства сахара обкатывалось оборудование, позднее использовавшееся в текстильной, сталелитейной и бумажной промышленности.

Эксплуатация роликовых мельниц, присмотр за кипящими котлами и работа с дистилляционным оборудованием были очень опасны. Невнимательность работника при подаче тростника в роликовую мельницу или при работе с кипящим сахаром могла привести к серьезным травмам и даже к летальному исходу. Один наблюдатель заметил: «Если работник касается обжигающей горячей патоки, то сахар прилипает, как клей или птичья известь, и очень трудно спасти человека или, по крайней мере, его конечности». И поскольку никто бы не согласился на такую тяжелую, опасную и низкооплачиваемую работу, плантаторы предпочитали рабский труд. Чтобы минимизировать риски, целесообразно было специализироваться на определенных производственных операциях. Даже для такой менее опасной работы, как выращивание тростника, эффективнее было делить рабов на команды и ставить перед ними конкретные задачи. Это облегчало контроль за их работой и координацию различных этапов процесса.

Гравюра, на которой изображен процесс доиндустриального производства сахара в Вест-Индии

Создание сахарной плантации требовало крупных капиталовложений в землю, здания, машины и рабов. В результате плантации были крупнейшими частными предприятиями, превращавшими их владельцев (годовая прибыль составляла около 10 % от вложенного капитала) в самых богатых людей своего времени. Существует мнение, что прибыль от торговли сахаром и рабами обеспечила основную часть оборотного капитала, необходимого для последующей индустриализации. На самом деле есть мало доказательств того, что это было именно так. Но сама идея создания производства как непрерывной линии с использованием механического, трудосберегающего оборудования и работников, специализирующихся на конкретных операциях, приобрела крупномасштабный характер именно в сахарной промышленности Вест-Индии.

«Пусть едят картошку»

Когда Мария-Антуанетта, королева Франции, услышала, что у крестьян нет хлеба, она произнесла историческую фразу: «Пусть они тогда едят пирожные». По одной из версий, она сказала это, когда голодные кричали у ее дворцовых ворот, по другой – королева произнесла роковую фразу, когда проезжала в коляске по Парижу и заметила, как плохо выглядят люди. Или, возможно, она сказала это, когда голодные толпы штурмовали парижские пекарни в 1775 г., что чуть не вызвало отсрочку коронации ее мужа Людовика XVI. На самом деле она, вероятно, никогда не говорила этого вообще. Это всего лишь один из мифов, связанных с печально известной королевой, которая обвинялась ее политическими противниками во всех видах распутства в преддверии Великой французской революции 1789 г. Но эта фраза говорит о Марии-Антуанетте как о человеке, умеющем сострадать, но совершенно не понимающем проблем бедных людей.

Даже если она никогда не предлагала заменить хлеб пирожными, известно, что она публично одобрила другой продукт питания как средство кормления бедных: картошку. Скорее всего, она не говорила: «Пусть они едят картошку», но это то, что она и многие другие представители ее круга могли подумать. А это была не такая уж плохая идея. Ведь в конце XVIII в. картофель запоздало был провозглашен чудом из нового мира.

Европа впервые узнала о картофеле в 1530-х гг., когда испанские конкистадоры приступили к завоеванию территории инков, которая простиралась на западном побережье Южноамериканского континента. Картофель был основой диеты инков, наряду с кукурузой и бобами. Первоначально одомашненный в районе озера Титикака, он затем распространился по Андам и за их пределами. Инки вывели сотни сортов, каждый из которых подходил к разным сочетаниям солнца, почвы и влаги. Но ценность картофеля не сразу поняли в Европе. В документе, датированном 1537 г., его характеризуют как «круглые корни, которые сеют, и они дают стебель с ветвями и цветами мягкого фиолетового цвета; корнеплоды этого растения… спрятаны под землей, размером примерно с яйцо, некоторые круглые, а некоторые удлиненные; белые и желтые, хорошего вкуса, индейский деликатес и изысканное блюдо даже для испанцев». Хотя картошку привезли в Испанию и оттуда распространили по ботаническим садам, она не сразу стала таким же ценным растением, как кукуруза. К 1600 г. картофель культивировался в небольших масштабах в нескольких регионах Европы – до тех пор пока испанцы не познакомили с ней население своих владений в Италии и Нидерландах. В 1601 г. Карл Клузиус, ботаник из Лейдена, описал картофель и дал ему научное название Solanum tuberosum. Он отметил, что получил образцы в 1588 г. и что картофель выращивается в Италии для потребления людьми и животными.

Почему картофель не стал более популярным? Ведь в песчаных почвах Северной Европы он в конечном счете окажется способным давать в два–четыре раза больше калорий на акр, чем пшеница, рожь или овес. Картофелю требовалось только три–четыре месяца для созревания против десяти для зерновых, и его можно было выращивать практически на любой почве. Одна проблема заключалась в том, что первый картофель, привезенный из Америки, был приспособлен к выращиванию в Андах, где продолжительность светового дня не сильно меняется в течение года. В Европе, где продолжительность дня меняется сильно, картофель изначально давал довольно скудные урожаи, и ботаникам потребовалось несколько лет, чтобы вывести новые сорта, которые бы хорошо подходили для европейского климата. Но даже и тогда они с подозрением отнеслись к новому овощу.

В отличие от кукурузы, которую восприняли как ранее неизвестный двоюродный родственник пшеницы и других зерновых культур, картофель был незнакомым и чужим. Он не был упомянут в Библии, и поэтому, как говорили некоторые священники, «Бог не хотел, чтобы люди ели его». Его неэстетичный вид также отталкивал людей. Травникам, которые полагали, что внешний вид растения является показателем того, какие болезни оно может лечить, картофель напоминал корявые руки прокаженного. Поэтому мысль о том, что он вызывает проказу, стала широко распространяться. Согласно второму изданию «Травника» Джона Джерарда, вышедшему в 1633 г., «бургундцам запрещено использовать эти клубни, потому что они уверены, что поедание их вызывает проказу». Более склонные к науке ботаники интересовались картофелем – это были первые известные съедобные клубни, и идентифицировали их как представителей ядовитой семьи пасленовых. Это также не помогало репутации картофеля: он стал ассоциироваться с колдовством и поклонением дьяволу.

В начале XVII в. картофель считался подходящим кормом для животных, а человеком употреблялся только в крайних случаях, когда никакой другой еды не было. Да и в последующие годы продвигался он очень медленно. Картофель употреблялся либо очень богатыми людьми (растение ценилось некоторыми садовниками аристократических домов и воспринималось их хозяевами как экстравагантная новинка), либо очень бедными (для них картофель стал основным продуктом питания сначала в Ирландии, а затем в некоторых частях Англии, Франции, Нидерландов, Рейнской области и Пруссии). Голод прибавил картофелю новообращенных – людей, у которых не было выбора. Однако вскоре они обнаружили, что он не так уж страшен. Один из первых актов только что созданного британского Королевского общества, после его основания в 1660 г., указывал на ценность картофеля: в те годы, когда урожай пшеницы не удавался, часто был хороший урожай картофеля. Но этот совет был проигнорирован, и только жуткий голод, обрушившийся на Францию в 1709 г., заставил оставить предрассудки и оценить достоинства новой культуры.

Серия голодных периодов XVIII в. привела к тому, что у картошки появились сторонники высокого уровня. Когда урожай не удался в 1740 г., Фридрих Великий призвал прусских подданных более активно выращивать картофель. Более того, его правительство стало бесплатно раздавать семенной картофель и распространять специальное руководство, объясняющее, как вырастить новый урожай. Другие европейские правительства делали то же самое, продвигая картофель сверху. В России медицинские советники Екатерины II убедили ее, что картофель может быть противоядием от голода; правительства Чехии и Венгрии также выступали за его выращивание. Иногда пропаганда картофеля была силовой: австрийским крестьянам грозило сорок ударов, если они отказывались принимать его. Война также помогла изменить отношение к картофелю. Во время военных кампаний в Северной Европе в 1670-х и 1680-х гг. армии Людовика XIV познакомились с картофелем во Фландрии и Рейнской области, где к этому времени его выращивали в небольшом количестве. Один наблюдатель отмечал, что «французская армия нашла большую поддержку, ее солдат кормили обильно, вкусно и полезно».

Австрийские, французские и русские солдаты, сражавшиеся в Пруссии во время Семилетней войны (1756–1763), видели, как картофель (буквально силой насажденный Фридрихом Великим) поддерживал местное население в далеко не сытое время. Поэтому по возвращении домой они защищали этот питательный продукт. Еще одно важное преимущество картофеля заключалось в том, что во время войны урожай оставался скрыт под землей, и если даже армия разбивала лагерь на картофельном поле, фермер потом мог легко его собрать.

«Картофельный» опыт одного человека во время Семилетней войны вдохновил его стать величайшим специалистом в этой области. Французский ученый Антуан-Огюстен Пармантье работал фармацевтом во французской армии. Он попал в прусский плен, провел три года в тюрьме и питался в основном картошкой. Там он пришел к выводу, что картофель – питательная и полезная пища. Когда же война закончилась и Пармантье вернулся во Францию, он стал активным сторонником этой культуры. После еще одного плохого урожая в 1770 г. был объявлен конкурс на лучшее сочинение о «продуктах питания, способных уменьшить бедствия голода». Пармантье принял в нем участие и стал победителем, написав оду картошке. И хотя все еще считалось, что картофель ядовит и вызывает болезни, в 1771 г. его поддержали на медицинском факультете в Сорбонне, который постановил, что картофель действительно подходит для включения его в рацион человека. Вскоре после этого Пармантье опубликовал подробный научный анализ достоинств этого овоща. Но одно дело – получить поддержку научного сообщества, и совсем другое – убедить людей выращивать и есть картофель после многих лет его отрицания.

Поэтому нередко Пармантье прибегал к разного рода рекламным трюкам. Так, в 1785 г. на банкете в честь дня рождения Людовика XVI он подарил королю и королеве букетик из цветов картофеля, после чего король прикрепил один из цветов к своему лацкану, а Мария-Антуанетта добавила цветок в украшение на голове. В меню были включены блюда из картофеля. С одобрения короля и королевы, которые ели картошку и украшали себя ее цветами, она вскоре вошла в моду среди аристократов. Пармантье тоже проводил ужины, на которых собственноручно подавал блюда из картофеля, приготовленные различными способами, подчеркивая таким образом его универсальность. (Американский государственный деятель и ученый Бенджамин Франклин однажды был среди знаменитостей, которых приглашали на подобные обеды.) Но самой большой хитростью Пармантье стало размещение вооруженных охранников вокруг картофельных полей недалеко от Парижа, подаренных ему королем. Конечно, это сразу вызвало интерес у местных жителей. И действительно, что могло потребовать таких мер защиты? Когда пришла пора собирать урожай, Пармантье приказал снять охрану. Разумеется, местные жители, не теряя времени, забрали все, что было на поле. Когда стена враждебности по отношению к картофелю наконец рухнула, король, по легенде, сказал Пармантье: «Франция однажды поблагодарит вас за то, что вы нашли хлеб для бедных». Но случилось это уже после революции, во время которой Людовика XVI и Марию-Антуанетту казнили на гильотине. А вот предсказание короля оказалось верным. В 1802 г. Наполеон Бонапарт учредил орден Почетного легиона, и Пармантье был среди его первых кавалеров. Сегодня его служение картофелю напоминают несколько блюд, названных его именем.

Похожая, хотя и менее поэтичная история наблюдалась во всей Европе: комбинация голода, войны и продвижение правительствами этой культуры привело к тому, что к 1800 г. картофель зарекомендовал себя как важный новый продукт питания. Сэр Фредерик Иден, английский писатель и социолог, писал, что в Ланкашире «это постоянное блюдо в каждой еде, за исключением завтрака, за столами богатых и бедных… картофель, возможно, столь же сильный пример человеческого наслаждения, какой только можно придумать». Картошка была провозглашена «величайшим благословением, которое производит почва», «чудом земледелия» и «самым ценным из корней». В 1795 г., после плохих урожаев пшеницы в 1793 и 1794 гг., многие отказались от своих предрассудков в отношении картофеля. The Times of London даже стала печатать рецепты картофельного супа и хлеба с кукурузой и картофелем. В пользу картофеля сыграл также высокий статус белого хлеба, сделанного из пшеницы, по сравнению с черным хлебом, сделанным из ржи, овса и ячменя. Английские рабочие, ставшие достаточно зажиточными, переходили с коричневого хлеба на белый в течение всего XVIII в. и очень неохотно переключались обратно. Когда были тяжелые времена, они скорее ели бы картошку.

В своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов», изданной в 1776 г., шотландский философ и экономист Адам Смит заметил, что «количество еды, которое можно получить с поля картофеля, не уступает по количеству то, что можно взять с поля риса, и намного превосходит то, что производится на поле пшеницы». Даже учитывая тот факт, что картофель содержит большое количество воды, он отметил, что «акр картофеля все равно будет производить 6 тыс. единиц веса твердой еды, в три раза больше, чем то количество, которое производит акр пшеницы». Его похвала картофелю продолжилась словами, которые теперь кажутся пророческими: «Когда-нибудь этот корень станет таким же важным в любой части Европы, как рис в рисовых странах, станет общей и любимой растительной пищей людей, займет ту же долю земель, на которых обрабатываются пшеница и другие сорта зерна для производства пищи в настоящее время, но будет поддерживать гораздо большее количество людей, и… население вырастет».

От Колумба до Мальтуса

Три века спустя после прибытия Колумба в Америку и последующего обмена растениями, болезнями и людьми мир изменился. Оспа, грипп, тиф, корь и другие болезни Старого Света – многие из них это последствия близости человека к домашним животным (свиньи, коровы и куры, которые не были известны в Новом Свете) – уничтожили коренные народы Америки, не имевшие иммунитета к таким болезням. По разным оценкам, в доколумбовое время население Северной и Южной Америки составляло от 9 до 112 млн человек (консенсусная цифра – 50 млн). К 1650 г. из-за болезней и военных действий оно сократилось до 8 млн, что дает представление о масштабе катастрофы. И это при том, что после того как их невидимые биологические «союзники» уничтожили коренные народы Америки, европейцы начали массово импортировать рабов из Африки на сахарные плантации. Демографический портрет Африки и Америки кардинально изменился, и колумбийский обмен также сыграл в этом серьезную роль.

В Китае появление кукурузы и сладкого картофеля способствовало увеличению населения со 140 млн в 1650 г. до 400 млн в 1850-м. Поскольку кукурузу можно было выращивать в районах, слишком сухих для риса, и на склонах, которые трудно было поливать, это быстро увеличило рост продовольствия и позволило людям жить в новых местах. Так, чтобы освободить место для растений, используемых в производстве индиго и джута, были вырублены леса на нагорье бассейна реки Янцзы. Это позволило обеспечить крестьян, выращивавших эти растения, достаточным количеством кукурузы и сладкого картофеля, которые хорошо росли на холмах. Кроме того, многоурожайность картофеля и кукурузы позволила производить продукты питания в соответствии с потребностями растущего населения. Когда рис выращивается на заливных полях, он поглощает большую часть питательных веществ из воды, а не из почвы, так что его можно многократно собирать на одной и той же земле без необходимости заводить землю «под пар», чтобы почва восстановилась. Фермеры на юге Китая иногда собирают два или даже три урожая в год на одном и том же участке.

В то же время в Европе новые культуры сыграли свою роль в увеличении населения со 103 млн в 1650 г. до 274 млн в 1850-м. В XVI в. основные европейские зерновые культуры – пшеница и рожь, давали примерно вдвое меньше продуктов питания на гектар (по весу), чем кукуруза в Америке, и около четверти от риса в Южной Азии. Так что появление кукурузы и картофеля в Европе позволило получать гораздо больше еды на той же площади. Самый яркий пример – Ирландия, где население увеличилось с 500 тыс. в 1660 г. до 9 млн в 1840-м, что было бы невозможно без использования картофеля. Без таких преобразований страна могла бы обеспечить лишь 5 млн человек достаточным количеством пшеницы. Это значит, что благодаря картошке почти вдвое можно увеличить число людей, обеспеченных достаточным количеством еды, даже если всю пшеницу отправлять на экспорт. Кроме того, картофель более непритязателен, и его можно выращивать в Европе на землях, не приспособленных для пшеницы. Сытая жизнь делает людей более здоровыми и устойчивыми к болезням, а значит, смертность падает, а рождаемость растет. Это то, что картошка делала на севере Европы, кукуруза – на юге. В течение XVIII в. население Испании и Италии выросло почти вдвое.

Помимо освоения фермерами новых культур, производство увеличивалось благодаря развитию новых сельскохозяйственных методов. В частности, были введены севообороты с использованием клевера и репы (наиболее известная в Британии технология – норфолкская ротация четырех культур – репы, ячменя, клевера и пшеницы). Репу выращивали на земле, которая в противном случае оставалась бы под паром, а затем скармливали животным, чей навоз увеличивал урожай ячменя следующего года. Кормление животных репой также означало, что земля, отведенная под пастбища, отдавалась под сельскохозяйственные культуры, потребляемые человеком. Точно так же выращивание клевера помогало восстанавливать плодородие почвы, которое обеспечивало хороший урожай пшеницы в следующем году. Еще одним нововведением стало внедрение сеялки – движимого лошадью устройства, которое погружало семена в почву на нужную глубину. Такой посев семян в отличие от их традиционного разбрасывания обеспечивал аккуратное расположение растений, облегчающее прополку и свободный доступ к питательным веществам. Это также помогло увеличить урожайность зерновых культур.

К концу XVIII в., однако, появились признаки того, что рост производства сельскохозяйственной продукции в Европе не мог больше идти в ногу с ростом населения. Проблема увеличения производства продовольствия была особенно заметна в более успешной, чем другие европейские страны, Англии. Поэтому ей труднее было поддерживать темпы роста населения. В течение первой половины столетия Англия экспортировала зерно в континентальную Европу, но после 1750 г. растущее население и череда плохих урожаев привели к дефициту продовольствия и более высоким ценам на него. И все же сельскохозяйственное производство продолжало расти (примерно на 0,5 % в год). Но поскольку оно не соответствовало росту населения (около 1 % в год), количество пищи на душу населения падало. То же происходило по всей Европе: антропометрические исследования показывают, что взрослые, родившиеся между 1770 и 1820 гг., были в среднем заметно ниже представителей предыдущих поколений.

В Китае производство риса можно было увеличить путем роста производительности и более частого снятия урожая. Но это был не вариант для Европы, так что единственной очевидной панацеей было выделение новых земель под культивирование. Однако проблема заключалась в том, что земли предлагалось недостаточно, так как она была необходима для получения древесины для строительства и топлива, а также для возведения городов.

И опять же проблема была особенно острой в Англии, где урбанизация была самой быстрой. Люди беспокоились, что рост населения скоро опередит возможности поставок продовольствия. Проблема была элегантно обобщена английским экономистом Томасом Мальтусом. В чрезвычайно популярном «Очерке о законе народонаселения», опубликованном в 1798 г., он привел основной аргумент этой проблемы.

Из-за биологической потребности человека в продолжении рода численность населения постоянно растет, но народонаселение строго ограничено средствами существования. Рост народонаселения может быть остановлен лишь встречными причинами, которые сводятся к нравственному воздержанию или несчастьям (войны, эпидемии, голод). Также Мальтус приходит к выводу, что народонаселение растет в геометрической прогрессии, а средства существования – в арифметической. В среднем каждые 25 лет (время удвоения численности населения в идеальных условиях) это несоответствие приводит к социально-экономическому коллапсу («мальтузианской ловушке»), если нет сдерживающих факторов.

Мальтус думал, что «мальтузианская ловушка» была неизбежна. «В следующий период удвоения где найти еду, чтобы удовлетворить назойливые требования растущего населения? Где найти свежую землю?» – писал он. Мальтус отмечал, что рост населения возможен в североамериканских колониях, но это потому, что там население было относительно небольшое по сравнению с огромным количеством земли.

«Я не вижу способа, с помощью которого человек мог бы избежать тяжести этого закона, который пронизывает всю живую природу, – мрачно заключил он. – Нет воображаемого равенства, нет аграрных технологий, которые могут снять давление даже на одно столетие». Он предвидел будущую нехватку пищи, голод и страдания. Картофель, полагал Мальтус, был частично в этом виноват. Будучи средством спасения от голода, он, казалось, ускорил начало неизбежного кризиса. И даже если он обеспечивал достаточно еды, чтобы пойти на новый круг, утверждал Мальтус, то в конечном счете приводил к такому увеличению населения, что людей все равно невозможно было прокормить. Задним числом, конечно, мы можем оценить иронию истории, которая заключается в том, что Мальтус указал на связь биологических ограничений роста населения и экономического роста как раз в тот момент, когда Британия собиралась продемонстрировать впервые в человеческой истории, что эта связь более не действует.

8

Паровой двигатель и картофель

Есть мода на то, чтобы превозносить картошку и есть картошку. Весь мир любит картошку или притворяется, что любит, что, по сути, то же самое.

Уильям Коббет, английский фермер и памфлетист, 1818 г.

Плоды сельского хозяйства

От зари доисторического периода до начала XIX в. почти все предметы первой необходимости производились из того, что росло на земле. Земля поставляет продукты питания, древесину для топлива и строительства, волокно для изготовления одежды, корм для животных, которые, в свою очередь, дают еду и другие полезные материалы, такие как шерсть и кожа. Мясники, пекари, сапожники, ткачи, плотники, судостроители – все зависели от животного или растительного сырья. В то же время все, из чего были получены продукты, прямо или косвенно зависит от фотосинтеза – использования солнечной энергии при выращивании растений. И поскольку все это дает земля, а площадь земли ограничена, Томас Мальтус пришел к выводу, что существует экологический предел – растущее население и экономика в конечном счете столкнутся. Он первым накануне XIX в. предсказал это и активно распространял свои аргументы в последующие годы.

И все же Британия не ударилась об экологическую стену, которую представлял себе Мальтус. Она перемахнула через нее и освободилась от ограничений «старого биологического режима», в котором все происходило от продуктов земли. Вместо того чтобы выращивать большую часть продуктов, Британия предпочла осваивать производство промышленных товаров, особенно хлопчатобумажных текстильных изделий, которые затем можно было обменять на еду из-за границы. В течение XIX в. население увеличилось более чем втрое, но экономика росла еще быстрее, так что средний уровень жизни также вырос – результат, который удивил бы Мальтуса. Британия справилась с надвигающейся нехваткой продовольствия путем преобразования своей экономики. Перейдя от сельского хозяйства к производству, Британия стала первой промышленно развитой страной в мире.

Честно говоря, вряд ли Мальтус ожидал такого эффекта, так как ничего подобного не было раньше. Ничего не было запланировано: это был случайный результат совпадения нескольких тенденций. Три из наиболее важных изменений, связанных с производством продуктов питания, – это узкая специализация в ремеслах, вызванная ростом производительности труда в сельском хозяйстве; растущее использование ископаемых в качестве топлива, связанное с экономией земли, и все большая ориентация на импорт, а не на производство собственных продуктов питания.

Первым шагом на пути от экономики фермы к экономике фабрики был рост сельского производства, правда, сначала в форме домашних ремесел. Это происходило повсюду в Европе, но особенно было заметно в Англии вследствие необычайно быстрого роста производительности труда в сельском хозяйстве. К 1800 г. только 40 % мужской рабочей силы было занято на земле, в то время как в континентальной Европе 65–80 %. Людей, занятых в сельском хозяйстве в 1800 г., было примерно столько же, сколько и двести лет назад, зато каждый из них, благодаря выращиванию новых культур и внедрению более эффективных методов ведения сельского хозяйства, стал производить вдвое больше продуктов питания. Это позволило высвободить еще больше рабочих с земли и побудило их заниматься производством. Адам Смит объяснял:

«Земли внутри страны, плодородные и легко культивируемые, производят большой избыток провизии сверх того, что необходимо для поддержания самих культиваторов. Изобилие, следовательно, создает условия для большого количества рабочих селиться по соседству. Они считают, что их работа в промышленности может обеспечить им больше жизненных благ и удобств, чем в других местах. Они обрабатывают то, что производит земля, и обменивают результаты своей работы на большее количество материалов и провизии. Они создают новую прибавочную стоимость грубого продукта и предоставляют земледельцам что-то в обмен – полезное или приятное для них. Земледельцы получают лучшую цену на излишки их продукции и возможность купить дешевле другие предметы, в которых у них есть нужда. Производители сначала обеспечивают своих соседей, а затем, по мере того как работа улучшается и совершенствуется, более отдаленные рынки… Таким естественным образом выросли производства Лидса, Галифакса, Шеффилда, Бирмингема и Вулверхэмптона. Такие производства являются потомками сельского хозяйства».

Поначалу сельское производство утвердилось в Англии на севере страны. Происходило это в течение XVIII в. в ответ на принятие новых методов ведения сельского хозяйства на юге. Для увеличения урожайности зерновых в севообороте с пшеницей и ячменем стали использовать клевер и репу. Однако на тяжелых глинистых почвах севера и запада Англии этот метод оказался не очень эффективным. Поэтому в этих регионах сосредоточились на животноводстве и промышленном производстве, а полученные средства использовали для покупки зерна на юге страны. Результатом стала концентрация производства в тех районах Англии, где были богатые залежи угля.

Топливо для промышленности

Переход на уголь в качестве топлива был второй исторической причиной, ускорившей индустриализацию Великобритании. Население же, наоборот, предпочитало отапливать дома древесиной, а не углем. Но поскольку земля была необходима для сельскохозяйственного использования, то районы, которые ранее поставляли дрова, были расчищены именно для этой цели. И конечно, цены на дрова тут же подскочили – между 1700 и 1800 гг. они выросли втрое в Западной Европе. В силу этого люди начали пользоваться углем как более дешевым топливом. (Это, действительно, было дешево, по крайней мере в Англии, где много открытых угольных разрезов.) Одна тонна угля обеспечивала такое же количество тепла, как древесина, полученная с акра земли. В это время в Англии и Уэльсе около 7 млн акров земли, ранее обеспечивавших население древесиной, или около одной пятой всей земли этого региона, были выделены под выращивание продовольственных культур. Это обеспечило рост поставок продовольствия, сопоставимый с ростом населения. Правда, для этого все должны были переключиться на уголь.

И они переключились. Фактическое потребление угля к 1800 г. составляло около 10 млн тонн в год. Данный объем позволял обеспечить страну таким количеством энергии, которое могло быть получено при использовании 10 млн акров земли. На тот момент на Британию приходилось, по некоторым оценкам, 90 % мировой добычи угля. Когда дело дошло до использования его в качестве топлива, Британия сумела уйти от старых ограничений биологического режима. Вместо того чтобы полагаться на живые растения и попадать в зависимость от солнца, она получила возможность воспользоваться огромными запасами солнечного света, накопленными за миллионы лет и хранившимися под землей в виде мертвых растений.

Хотя в быту уголь изначально служил альтернативой древесине, его значительные запасы означали, что он скоро будет использоваться и для других целей. Артур Янг, английский обозреватель, писавший на темы сельского хозяйства, путешествуя по Франции в 1780-х гг., был поражен отсутствием стекол в окнах. В Англии, напротив, они были довольно широко распространены к тому времени. Объясняется это тем, что уголь давал дешевую энергию для производства стекла. (Французские производители тем временем настолько нуждались в топливе, что прибегли к сжиганию оливковых косточек.) Уголь также нашел применение в текстильной промышленности для подогрева жидкостей, употребляемых при отбеливании, крашении, печати и обогреве сушильных комнат и прессов. Уголь помог быстрому производству чугуна и стали, которые ранее выплавляли с использованием древесины. И конечно, уголь занял свое место в паровых двигателях – технология, появившаяся в угольной промышленности. Когда открытые угольные разрезы Англии начали истощаться, нужно было рыть шахты все большей и большей глубины. Но чем глубже они становились, тем более увеличивалась вероятность, что их зальет водой. В 1712 г. специально для откачки воды из затопленных шахт была использована паровая машина Томаса Ньюкомена. Ранние паровые машины были очень неэффективны, но это не имело большого значения, так как они работали на угле, а в угольной шахте топливо было абсолютно бесплатно. К 1800 г. сотни паровых машин Ньюкомена были установлены в шахтах по всей Англии. Следующий шаг был сделан шотландским изобретателем Джеймсом Ваттом, который при ремонте в 1763 г. машины Ньюкомена быстро понял, как можно улучшить его неэффективную конструкцию. Проект Ватта, завершенный в 1775 г., оказался более эффективным и лучше приспособленным к движущейся технике.

Это означало, что сила пара может быть применена в различных устройствах, выполняющих трудоемкие операции. Такие устройства были разработаны для текстильной промышленности, что обеспечило огромный рост производительности труда. В 1790 г. первая версия парового «мула» Сэмюэла Кромптона (машина для прядения хлопка) увеличила выход нити на одного работника в 100 раз по сравнению с ручной прялкой. Такой огромный выход нити вызвал необходимость автоматизации ткацких станков. Разместив паровой «мул» и ткацкий станок на одном заводе так, чтобы продукт, полученный на одном этапе обработки, мог без проблем перейти на следующий этап (как на сахарной плантации), удалось добиться дальнейшего роста производительности труда. К концу XVIII в. Британия смогла производить текстиль так дешево и в таком объеме, что начала экспортировать его в Индию, разрушая тем самым традиционные модели мировой торговли текстилем.

Третье изменение, которое легло в основу британской промышленной революции, – это гораздо большая зависимость от импорта продуктов питания. Так же, как британцы добывали уголь из-под земли, чтобы «раскочегарить» новые паровые двигатели, так же они привозили продукты питания из-за рубежа, чтобы накормить своих работников. Из принадлежащих им владений в Вест-Индии британцы везли огромное количество сахара, что давало возможность компенсировать недостаток калорий в пище. Так, если в 1800 г. их доля составляла 4 %, то к 1900 г. она достигла 22 %. Сахар шел на восток через Атлантику, и им оплачивались промышленные товары, которые путешествовали в противоположном направлении. Так как акр сахарной плантации давал столько же калорий, сколько 9–12 акров пшеницы, то в 1800 г. импортный сахар обеспечивал калорийность, эквивалентную гипотетическому производству пшеницы на 1,3 млн акров. Эта цифра увеличилась до 2,5 млн акров в 1830 г. и до 20 млн к 1900 г. Британцы успешно справились с проблемами, обусловленными небольшой площадью страны. Они стали выпускать промышленные товары, не требовавшие много земли для их производства, и затем менять их на продукты питания.

Сахар, конечно, использовался для подслащивания чая, любимого напитка рабочих. От него они получали заряд бодрости и сохраняли активность в течение долгих рабочих смен, так как чай содержит кофеин. Сахар также использовали как пищевой продукт, чтобы оживить однообразное питание: его добавляли в кашу в виде сахарного сиропа или употребляли в виде варенья (содержащего от 50 до 65 % сахара). Сахарный сироп или варенье на хлебе было любимой едой всех жителей промышленных городов, потому что это был дешевый и быстро готовящийся источник калорий. К тому времени многие женщины тоже работали на фабриках и не успевали приготовить что-то более существенное, например суп. К тому же цена на сахар упала, и сироп стал еще доступнее после 1874., когда Великобритания отменила введенные в 1661 г. Карлом II тарифы на импорт сахара.

Это касалось не только сахара. Найден был выход и с пшеницей, используемой для приготовления хлеба. Так как в конце XVIII в. вырисовывалась перспектива нехватки продовольствия, Великобритания начала импортировать больше продуктов питания из Ирландии. После принятия англо-ирландской унии в 1801 г. технически Ирландия была частью Соединенного Королевства, но на практике Англия рассматривала ее как сельскохозяйственную колонию. Законы, запрещавшие импорт ирландских продуктов животного происхождения в Англию, были отменены в 1766 г., и к концу XVIII в. импорт ирландской говядины вырос в три раза, сливочного масла – в шесть раз, свинины – в семь. К началу 1840-х гг. импорт из Ирландии составлял одну шестую часть всех продуктов Англии. При этом произведены они были на лучших, легко возделываемых землях, а на небольших участках плохой земли ирландцы выращивали картофель для себя. Короче говоря, англичане продолжали есть хлеб, потому что ирландцы ели картошку. Но и для Британии картофель сыграл огромную роль в первые несколько десятилетий ее индустриализации.

Картофельный голод и его последствия

Пример Великобритании, похоже, доказал, что Мальтус ошибался, но хотя бы одно его зловещее пророчество сбылось. В начале XIX в. он не согласился с тем, что картофель дал все ответы на проблему с продовольствием – возьмем, к примеру, Ирландию. В своей работе The Question of Scarcity Plainly Stated and Remedies Considered («К вопросу о дефиците…»), опубликованной в 1800 г., Артур Янг предложил британскому правительству выдавать каждому рабочему с тремя и более детьми половину акра земли, на которой он мог бы выращивать картофель и держать одну или две коровы. «Если бы у каждого было достаточно земли для картофеля и корова, значение пшеницы было бы чуть меньше, как для их братьев в Ирландии», – писал он. Но Мальтус считал, что зависимость Ирландии от картофеля не была чем-то, чему остальные страны должны подражать. Если люди зависели только от картофеля, плохой урожай мог стать катастрофой. «Разве так не может быть, – отвечал он на это предложение Янга, – что однажды урожай картофеля будет из рук вон плохой?»

Именно такая катастрофа и произошла в Ирландии осенью 1845 г. Оглядываясь назад, можно сказать, что это была катастрофа, которую ждали. Урожай картофеля был не очень хороший и в предыдущие годы, по крайней мере, в некоторых районах Ирландии, а в 1830-х гг. была целая серия плохих лет. Но неурожай 1845 г., вызванный ранее неизвестной болезнью, был совершенно другого масштаба – он затронул всю страну. Ботва картофеля начала увядать, а клубни – гнить; поля, полные здоровых растений, превратились в черное кладбище в течение нескольких дней. Это был картофельный паразит Phytophthora infestans, возбудитель фитофтороза, завезенный в 1845 г. из Нового Света. Даже картошка, которая была выкопана до того, как проявился грибок, сгнивала в течение месяца. То, что, как ожидалось, будет страховкой от неурожая, – а было засажено 2,5 млн гектаров картофеля, что на 6 % больше, чем годом раньше, – обернулось полной катастрофой.

Бедствий таких масштабов в Европе не было со времен «черной смерти» – чумы. Урожай картофеля снова не удался в 1846 г., и голод продолжался, потому что фермеры отказались от посадки картофеля в следующие годы. Люди столкнулись не только с голодом, но и с болезнями. Уильям Форстер, квакер, посетивший Ирландию в январе 1847 г., вспомнил сцену в одной деревне: «То, что я увидел, невозможно описать… я был окружен толпой мужчин и женщин, больше похожих на голодных собак, а не людей, чьи фигуры, взгляды и крики – все показывало, что они страдают от мучительных голодных судорог. В одном доме были два изможденных мужчины, лежащие в полный рост, на влажном полу… слишком слабыми, чтобы двигаться – буквально кожа и кости. В другом – молодой человек умирал от дизентерии; его мать заложила все… чтобы поддержать его; и я никогда не забуду смиренный, безропотный тон, в котором он сказал мне, что все лекарства, которые он хотел бы, – это просто еда…»

В Ирландии около миллиона человек умерли от голода и болезней, ими вызванных. Еще один миллион эмигрировал, чтобы избежать голода, многие из них – в Соединенные Штаты. Картофельный грибок также прошел по всей Европе, и в течение двух лет нигде не было картошки. Но исключительная зависимость Ирландии от картофеля означала, что она и пострадала больше всего.

Когда масштабы бедствия стали очевидны в конце 1845 г., британский премьер-министр сэр Роберт Пиль оказался в трудном положении. Чтобы облегчить ситуацию в Ирландии, необходимо было импортировать зерно из-за рубежа. Проблема заключалась в том, что по закону такой импорт облагался большими налогами. Делалось это для того, чтобы домашнее зерно всегда было дешевле, – таким образом защищали отечественных производителей от дешевого импорта. Хлебные законы, как их называли, были в центре длительной дискуссии между аристократами-землевладельцами, которые хотели оставить законы в силе, и союзом противников во главе с промышленниками, требовавшими их отмены.

Помещики утверждали, что лучше полагаться на доморощенную пшеницу, чем на ненадежный импорт из-за рубежа, и предупреждали, что фермеры потеряют свою работу; невысказанным оставалось их реальное беспокойство, что конкуренция со стороны дешевого импорта заставит их снизить арендную плату, взимаемую ими с фермеров, обрабатывавших их землю. Промышленники же утверждали, что будет несправедливо держать высокую цену на пшеницу (и следовательно, на хлеб), что она искусственно завышена и что большинство людей уже сейчас покупают еду, вместо того чтобы выращивать свою собственную. Они также предполагали, что отмена Хлебных законов остановит требования более высокой заработной платы, так как цены на продукты питания упадут. Кроме того, они надеялись, что при более дешевых продуктах питания у людей появятся деньги на покупку промышленных товаров. Промышленники надеялись, что отмена законов будет способствовать «свободной торговле» в целом и обеспечит легкий доступ к импортному сырью, с одной стороны, и к экспортным рынкам для промышленных товаров – с другой. Короче говоря, дебаты по поводу Хлебных законов – это микроотражение гораздо более крупных сражений между представителями сельского хозяйства и промышленности, между протекционистами и рыночниками. В принципе, вопрос состоял в том, быть Британии страной фермеров или страной промышленников. Поскольку землевладельцы контролировали парламент, споры бушевали в течение 1820–1830-х гг., правда, с минимальным эффектом.

Исход определил картофель – голод в Ирландии стал решающим фактором. Пиль, который энергично выступал против отмены Хлебных законов на парламентских дебатах в июне 1845 г., понял, что отмена тарифов на импортную продукцию в Ирландии, но сохранение их в других частях королевства вызовет массовые беспорядки в Англии, где людям все равно придется иметь дело с завышенными ценами. Он убедился, что не было никакой альтернативы, кроме как полностью отменить Хлебные законы, что кардинально изменило бы политику его правительства. Сначала он не мог убедить политических коллег в верности своих выводов, хотя некоторые из них, по мере поступления ужасающих новостей из Ирландии, поменяли свою точку зрения. Становилось ясно, что на кон поставлено само выживание правительства. Наконец, после голосования в мае 1846 г. Хлебные законы были отменены. Поддержка герцога Веллингтона, аристократа и героя войны, долгое время бывшего решительным сторонником Хлебных законов, имела решающее значение. Он убедил землевладельцев – членов палаты лордов, поддержать отмену законов на том основании, что выживание правительства важнее их сохранения. Но в частном порядке герцог признавался, что во всем виновата «эта проклятая гнилая картошка».

Отмена тарифа на импортное зерно открыла путь для ввоза кукурузы из Америки, хотя поначалу неуклюжие действия правительства мало изменили ситуацию в Ирландии. Снятие тарифа также означало, что пшеница может быть импортирована из континентальной Европы и таким образом сможет заменить гораздо меньшие ирландские поставки. Во второй половине XIX в. британский импорт пшеницы вырос, особенно после строительства железных дорог в Соединенных Штатах, позволивших легко перевозить зерно с Великих равнин в порты восточного побережья. В Британии тем временем переход от сельского хозяйства к промышленности ускорился. Площадь обрабатываемой земли и численность сельскохозяйственной рабочей силы резко упали в 1870-х гг. К 1900 г. 80 % британского основного продукта – пшеницы составлял импорт. В то же время доля рабочей силы, занятой в сельском хозяйстве, сократилась до 10 %.

Уголь был не единственным топливом, которое привело к этой промышленной революции. Рост производительности сельского хозяйства, начавшийся двумя веками ранее (плюс сахар с Кариб), и поставки пшеницы из Ирландии (стали возможными благодаря ввозу картофеля) также сыграли свою роль в переходе Англии в новый индустриальный век. Снятие барьеров, препятствовавших импорту продовольствия, а также трагедия «картофельного голода» помогли завершить преобразования.

Пищевая промышленность и энергетика

Не будет преувеличением сказать, что промышленная революция – это начало нового этапа в жизни человечества, так же как неолитическая революция, связанная с освоением сельского хозяйства за 10 тыс. лет до этого. Обе были энергетическими революциями. Выращивание одомашненных культур привело к потреблению большей доли солнечного излучения, которое достигало земли и было доступно человечеству. Промышленная революция пошла еще дальше, используя солнечное излучение прошлых лет. В результате обе революции вызвали массовые социальные изменения: переход от охоты и собирательства к сельскому хозяйству в первом случае и от сельского хозяйства к промышленности – в последнем. Оба процесса заняли много времени. Потребовались тысячи лет, прежде чем фермеры всего мира численностью превзошли охотников-собирателей. Индустриализация же идет только последние 250 лет, и поэтому лишь меньшинство населения мира до сих пор живет в промышленно развитых странах, хотя быстрое развитие Китая и Индии скоро нарушит равновесие. При этом обе революции спорны. Можно утверждать, что охотникам-собирателям было лучше, чем фермерам, и что переход к сельскому хозяйству был большой ошибкой. Также можно считать, что индустриализация вызвала больше проблем, чем решила их, хотя этот аргумент чаще всего выдвигается разочарованными людьми в богатых, промышленно развитых странах. В обоих случаях были драматичные последствия для окружающей среды: сельское хозяйство привело к широкой вырубке лесов, а индустриализация произвела огромное количество углекислого и других парниковых газов, которые, возможно, начали влиять на климат во всем мире.

В этом смысле промышленно развитые страны не избежали ловушки Мальтуса, а только поменяли один кризис на другой: в одном ограничивающим фактором было количество пригодной для сельского хозяйства земли, в другом – способность атмосферы поглощать углекислый газ. Мысль о том, что переход на ископаемое топливо может обеспечить лишь временную передышку от мальтузианского давления, приходила в голову даже аналитикам XIX в., в частности Джевонсу Уильяму Стэнли, английскому экономисту и автору «Угольного вопроса», опубликованного в 1865 г. Он писал: «В настоящее время наши дешевые поставки угля и наши навыки в его использовании, а также свобода нашей торговли с другими, более обширными землями, сделала нас независимыми от ограниченных сельскохозяйственных районов наших островов и, возможно, вывели нас из сферы учения Мальтуса». Слова «возможно» не было в первом издании, но Джевонс добавил его в более позднем издании, незадолго до смерти в 1882 г.

Он забеспокоился и был прав. В начале XXI в. вновь появилась связь между получением энергии и ограниченным количеством земли для производства продуктов питания. Эту связь установил растущий энтузиазм в отношении биотоплива, такого как этанол из кукурузы и биодизель из пальмового масла. Делать топливо из таких культур довольно привлекательно, потому что это возобновляемый источник энергии (вы можете почти всегда вырастить больше этих культур в следующие годы), и в течение своего жизненного цикла растения производят меньше выбросов углерода, чем ископаемое топливо. В процессе роста они поглощают углекислый газ из воздуха, а затем превращаются в биотопливо, и углекислый газ возвращается в атмосферу, когда топливо сгорает. Весь процесс был бы нейтральным по отношению к выбросам углерода, если бы не выбросы, связанные с выращиванием культур на поле (удобрения, топливо для тракторов и т. д.), а затем с их переработкой в биотопливо (то, что обычно требует много тепла). Но количество энергии, необходимой для производства различных видов биотоплива, и уровень связанных с этим процессом выбросов углерода варьируется в зависимости от той или иной культуры. Поэтому некоторые виды биотоплива более предпочтительны, чем другие.

Менее желательный тип топлива – этанол, полученный из кукурузы, который, к сожалению, является преобладающей формой биотоплива: на его долю в 2007 г. приходилось 40 % мирового производства, большая часть которого вырабатывалась в Соединенных Штатах. Лучшие результаты показывают, что сжигание галлона кукурузного этанола дает примерно на 30 % больше энергии, чем необходимо для его производства. При этом выбросы парниковых газов при его сжигании снижаются примерно на 13 % по сравнению с обычным ископаемым топливом. Это может звучать вполне оптимистично, но соответствующие цифры для бразильского этанола из сахарного тростника выглядят так: 700 и 85 % соответственно, а для биодизеля, полученного в Германии, – 150 и 50 % соответственно. Другими словами, для производства галлона этанола из кукурузы требуется четыре пятых галлона ископаемого топлива (не считая сотен галлонов воды) при довольно небольшом снижении выбросов парниковых газов. Американская кукуруза-этанол имеет еще меньше смысла по экономическим причинам. Так, для весьма скудного сокращения выбросов правительство Соединенных Штатов субсидирует производство кукурузы и этанола в размере около 7 млрд долларов в год. Кроме того, оно также вводит тариф на этанол из сахарного тростника, производимого в Бразилии, препятствуя таким образом импорту. Кукурузный этанол являет собой лишь сложную схему для обоснования субсидий сельскому хозяйству, а не серьезные усилия по сокращению выбросов парниковых газов. Англия отменила свои благоприятные для фермеров Хлебные законы в 1846 г., но Америка только что ввела новые.

Энтузиазм по поводу кукурузного этанола и других видов биотоплива является одним из факторов, вызывающих рост цен на продовольствие, так как зерновые, превращенные в топливо, фактически кормят автомобили, а не людей. Противники биотоплива отмечают, что затраты на кукурузу, которая перерабатывается на биотопливо, необходимое для заправки 25-галлонного бака автомобиля, равнозначны сумме, требуемой для обеспечения питанием одного человека в течение целого года. Поскольку кукуруза используется также как корм для животных, более высокая цена на нее делает мясо и молоко более дорогими. Поэтому вполне логично, что фермеры переходят на кукурузу, вследствие чего посевы других зерновых культур (таких, например, как соя) становятся все меньше, а цены на них все выше. Пища и топливо, кажется, снова борются за сельскохозяйственную землю. Дешевый уголь означал, что английские помещики в XVIII в. понимали, что приоритетна еда, а не топливо. Иная расстановка приоритетов сегодня означает, что американские фермеры делают противоположный выбор и выращивают зерно для топлива, а не для еды.

Однако биотопливо не всегда должно конкурировать с продуктами питания. В некоторых случаях сырье для биотоплива можно выращивать на землях, не пригодных для других форм ведения сельского хозяйства. А также эти исходные материалы не обязательно должны быть продовольственными культурами. Есть весьма многообещающий подход к производству этанола из целлюлозы быстрорастущих древесных кустарников и даже деревьев. Теоретически это было бы в несколько раз энергоэффективнее получения этанола из сахарного тростника. В этом случае можно было бы сократить выбросы парниковых газов почти на 70 % по сравнению с ископаемым топливом и не посягать на сельскохозяйственные угодья. Проблема в том, что эти исследования еще в самом начале, и необходимы дорогие ферменты, чтобы расщепить целлюлозу до формы, которая может быть превращена в этанол. Другой подход заключается в производстве биотоплива из водорослей, но опять же разработка технологии все еще не завершена.

Ясно, что использование продовольственных культур в качестве топлива – это шаг назад. Следующий логический шаг вперед (после неолитической и промышленной революций) – это, несомненно, новые способы использования солнечной энергии помимо выращивания сельскохозяйственных культур или добычи ископаемого топлива. Солнечные батареи и ветряные турбины являются наиболее очевидными примерами, но это также могут быть новые биологические механизмы фотосинтеза для производства более эффективных солнечных элементов или для создания генно-инженерных микроорганизмов, способных вырабатывать биотопливо. Компромисс между едой и топливом всплыл в настоящем, но принадлежит прошлому.

Часть V

Еда как оружие

9

Топливо войны

Любители говорят о тактике, а профессионалы говорят о логистике.

Аноним

Судьба Европы и все дальнейшие расчеты – это только вопрос еды. Если только у меня был бы хлеб, война с русскими была бы детской прогулкой.

Наполеон Бонапарт

«Более безжалостное, чем меч»

Какое самое разрушительное и эффективное оружие в истории военного дела? Это не меч, не пулемет, не танк, не атомная бомба. Совсем другое оружие убило гораздо больше людей и решило многие конфликты. Это так очевидно, что легко упустить из виду: это еда или, точнее, контроль над поставками продовольствия. Сила пищи как оружия была признана с древних времен. «Голод уничтожает армии чаще, чем сражения, и голод – оружие более безжалостное, чем меч», – отмечал Вегетиус, римский военный писатель, живший в IV в. н. э. Он процитировал военную максиму, что «тот, кто не обеспечивает питание и другие предметы первой необходимости своей армии, будет побежден без боя».

На протяжении большей части человеческой истории еда была в прямом смысле топливом войны. В эру до огнестрельного оружия, когда армии состояли из солдат, несущих мечи, копья и щиты, еда поддерживала их на марше и давала им энергию, чтобы владеть оружием в бою. Пища, в том числе корм для животных, действовала как боеприпасы и топливо. Поэтому поддержание поставок продовольствия имело решающее значение для военного успеха. До появления механизированного транспорта именно схема поставок продовольствия и кормов часто накладывала значительные ограничения на то, где и когда можно сражаться и как быстро туда можно добраться. Хотя другие аспекты войны сильно изменились с древних времен до наполеоновской эпохи, ограничения, связанные с обеспечением питанием, сохранялись. Солдаты могли нести на своих спинах запасы на несколько дней; использование вьючных животных или повозок позволяло армии перевозить больше припасов и снаряжения, но тогда был необходим корм для животных. И опять скорость передвижения и мобильность армии страдали.

Это признал еще в IV в. до н. э. царь Македонии Филипп II, проведший ряд реформ, которые затем были продолжены его сыном Александром Македонским. Это позволило создать самую быструю, легкую и мобильную армию своего времени. Но численность семей, слуг и других компаньонов, обычно следовавших за войсками, иногда равнялась численности солдат. Чтобы облегчить передвижение армии, был максимально сокращен медленно тянущийся за войсками огромный обоз. Кроме того, солдаты теперь должны были нести на себе, а не на вьючных животных много их собственного снаряжения. С меньшим количеством животных не было необходимости тащить за собой лишний корм. Благодаря этим изменениям армия сразу стала более подвижной, особенно при передвижении в трудных горных районах. Все это, как писали греческие историки, давало армии Александра явное преимущество, позволяя ему наносить быстрые как молнии удары, вселявшие страх в его врагов. Сатибарзанес, персидский сатрап, «узнав о приближении Александра, был поражен быстротой его передвижения и сбежал с несколькими арианскими конными солдатами». Персидское горное племя было «поражено быстротой Александра и бежало, как только он приблизился». И Бесс, коварный персидский царь, был «очень напуган скоростью Александра». Владение новой технологией снабжения своей армии, тем, что сейчас известно как логистика, позволило Александру провести одну из самых длинных и самых успешных военных кампаний в истории, покорив огромные территории от Греции до Гималаев.

Армии в древности редко носили с собой все свои запасы продовольствия, и Александр не стал исключением. Еда и корм забирались у местного населения. Такое добывание пищи могло быть эффективным способом прокормления армии, но его недостатком было то, что, если солдаты переставали двигаться, местные ресурсы быстро истощались. Изначально в распоряжении армии было много еды, но каждый следующий день приходилось идти все дальше и дальше, чтобы достичь районов, которые еще не были «раздеты». Эмпирическое правило Александра, действовавшее веками, заключалось в том, что армия могла добывать корм только в радиусе, не превышающем четырех дней пути от лагеря, потому что вьючное животное съедает свой собственный груз за восемь дней. Животному, которое идет четыре дня через бесплодную страну к месту, где можно найти еду, нужно нести прокорм на четыре дня пути в один конец. Затем его можно загрузить пищей на восемь дней, но половину запаса оно съест на обратном пути. Вторая половина еды остается на четыре дня – другими словами, все продолжается с того, с чего началось. Поэтому время пребывания армии на одном месте зависело от богатства страны, в которой она находилась. В свою очередь богатство зависело от плотности населения (чем больше людей, тем, как правило, больше еды, которую можно выделить воинам) и от времени года (много еды доступно только после сбора урожая, и очень мало – перед ним). Александр и другие полководцы должны были принимать во внимание эти факторы при выборе маршрутов и сроков походов.

Лучше всего было доставлять грузы в армию на кораблях. В давние времена это был единственный способ быстро перевезти большое количество продовольствия. Вьючные животные или телеги могли тогда везти груз лишь последние несколько миль – от порта до внутренних баз. Это заставляло армии действовать не очень далеко от берегов рек и морей. После того как Александр завоевал земли вокруг Средиземного моря, он мог рассчитывать на свой флот для доставки товаров, но при условии, что его солдаты будут охранять порты вдоль побережья. Перемещаясь из порта в порт, они несли запасы на несколько дней и пополняли их, когда это было возможно. Через столетие после смерти Александра римляне использовали его логистическое мастерство и пошли дальше. Они создали сеть дорог и складов снабжения по всей их территории, гарантируя таким образом быструю и в требуемом количестве доставку всего, что было необходимо. Но поскольку их склады пополнялись кораблями, римские армии могли действовать на расстоянии не более 75 миль от берега моря или большой реки. Это объясняет, почему Рим завоевал земли вокруг Средиземного моря и почему северные границы его территории ограничивались реками. В то же время система складов постоянного снабжения давала возможность большим силам двигаться через римскую территорию быстро, не беспокоясь о еде или корме. Римская армия также ввела правила управления процессом поиска пищи во время военных кампаний.

На вражеской территории снабженческая деятельность в прилегающих районах служила двум целям: подпитывать армию и приводить к нищете местную общину. Еда в таких ситуациях была буквально оружием: мародеры и снабженцы быстро «раздевали» прилегающие области и вызывали у противника огромные трудности. К примеру, в Средневековье китайское военное руководство советовало: «Если вы займете склады и зернохранилища ваших врагов, захватите его накопленные ресурсы, чтобы непрерывно обеспечивать вашу армию, вы будете победителем». Иногда одной только угрозы захвата территории и размещения армии было достаточно. В случае с Александром местные чиновники часто сдавались ему прежде, чем он входил на их территорию, и соглашались предоставлять продовольствие для его армии в обмен на более мягкое обращение. Когда Александр продвигался по Персии, на такую сделку все местные правители сразу соглашались.

И наоборот, вывоз или уничтожение всех продуктов питания и кормов на пути наступающей армии (так называемая политика «выжженной земли») было прекрасным способом использовать еду в обороне. Один из самых ранних примеров – Вторая Пуническая война между Римом и Карфагеном, во время которой Ганнибал, карфагенский полководец, унижал римлян, рыская со своей армией вокруг Италии в течение нескольких лет. В попытке остановить его было издано воззвание, в котором говорилось, что «все население, проживающее в районах, через которые Ганнибал, вероятно, будет идти, обязано покинуть свои хозяйства, сжечь свои дома и уничтожить продовольствие». Эта уловка тогда не удалась, но в других случаях этот способ был высокоэффективен. Еще одной оборонительной стратегией был отказ врагу в доступе к оборудованию для производства продовольствия. Чтобы задержать продвижение испанских войск в 1636 г., французские генералы получили указание «отправить перед ними семь или восемь отрядов кавалерии вместе с рабочими, чтобы сломать все печи и мельницы в этом районе». Без печей и мельниц конфискованное зерно не может быть превращено в хлеб, и солдатам пришлось бы разбить лагерь на пару дней, чтобы установить портативные печи.

Во время войн подобные хитрости практиковались на протяжении большей части истории человечества, несмотря на появление новых технологий и огнестрельного оружия. Но со временем системы питания армии становились все более продуманными. В частности, войны в Европе XVIII в. становились все более формализованными, и армии меньше полагались на реквизицию и добычу пищи, на способ, который они считали старомодным и нецивилизованным. Все больше они рассчитывали на поставки продовольствия со складов и доставку его вагонами. Профессиональные солдаты предполагали, что их будут кормить и оплачивать их труд во время кампании; они не были готовы добывать пищу. Таким образом, необходимость наращивать поставки загодя свидетельствовала о том, что военные кампании должны планироваться заранее. С армиями, привязанными к их складам снабжения, удары «молнии» или длинные марши были исключены. Один историк сравнил войны этого периода с «состязаниями черепах».

Война за независимость в Северной Америке 1775–1783 гг. – это космос по сравнению с войнами прошлых лет. С точки зрения логистики именно эти технологии стали вновь со времен Александра Македонского и Ганнибала решающими. Теоретически британцы легко могли бы остановить восстание американских колонистов. Британия была величайшей военно-морской державой, управляющей огромной империей. На практике, однако, снабжение армии в десятки тысяч человек, действующих на расстоянии около 3 тыс. миль от родины, это сложнейшая задача. Тридцати пяти тысячам британских солдат требовалось 37 тонн продовольствия в день (фунт говядины плюс горох, хлеб и ром), а их 4 тыс. лошадей – еще 57 тонн.

Начнем с того, что британские командиры были уверены, что их опора на поставки продовольствия через Атлантику будет временной. Они надеялись, что американские лоялисты сплотятся вокруг своих и позволят армии черпать из страны еду и корм в своих районах. Но это оказалось нереальным как из-за численности армии, так и потому, что реквизиция продуктов питания оттолкнула сторонников, от чьей поддержки зависела британская стратегия. Войскам, привыкшим к более формальному стилю ведения войны в Европе, не хватало опыта в поисках пищи. Они оказались в ловушке возле портов (в зависимости от поставок по морю) и не могли двигаться далеко вглубь страны. Предпринятые попытки увеличить контролируемую площадь вызывали возмущение колонистов, которые отказывались от продолжения производства продуктов питания или уходили в партизанские отряды. Фуражным экспедициям, отправляемым за пределы линии британского контроля, для прикрытия требовались сотни солдат. Небольшая группа мятежников могла преследовать гораздо большую группу фуражиров и убивать людей, используя засады и прибегая к помощи снайперов. В таких стычках британцы теряли столько же людей, сколько в крупных сражениях.

Не желая рисковать внутри стран, где их движения в конечном счете определялись потребностями в поставках продовольствия, а не военной стратегией, британцы пришли к выводу, что им необходимо создать резерв продовольствия, по крайней мере, на шесть месяцев (а в идеале на год), прежде чем начинать крупное наступление. Это условие было выполнено только дважды в ходе восьмилетней войны. Отсутствие поставок не раз приводило к тому, что британцы не могли использовать свои преимущества, даже когда появлялась такая возможность. В результате они неоднократно давали своим противникам возможность перегруппироваться. Британцы не смогли нанести решающий удар в первые годы конфликта, а после того как другие европейские державы вступили в войну на стороне Америки, стало ясно, что Британия не может победить.

Американские войска также страдали от проблем со снабжением, но они имели преимущество на знакомой территории и могли привлекать рабочую силу к организации поставок по стране так, как британцы не могли. Джордж Вашингтон, вскоре ставший главнокомандующим американской армии, сказал: «Трудно поверить, что такая сила, как Великобритания, в течение восьми лет не смогла справиться с несравнимо меньшей армией, состоящей из мужчин, иногда полуголодных, в лохмотьях, которые воевали без оплаты и испытывали порой все виды бедствий, которые человеческая природа вообще способна выдержать». Британская неспособность обеспечить адекватные запасы продовольствия для своих войск была не единственной причиной их поражений и последующего освобождения Америки. Но это была самая важная. Логистические соображения сами по себе не определяют исход военных конфликтов, но если армия не накормлена должным образом, она не может хорошо биться на поле. Адекватная еда – это необходимое, хотя и недостаточное условие победы. «Чтобы достичь своих [целей], вы должны кормить», – сказал герцог Веллингтон.

«Армия марширует, пока полон желудок»

Ранним утром 5 октября 1795 г. перспективный молодой артиллерийский офицер по имени Наполеон Бонапарт был назначен ответственным за охрану Национального конвента. В 1792 г., после Французской революции, свергшей монархию, он стал консулом, но в стране все еще было много сочувствующих прежнему режиму. Армия из 35 тыс. роялистов подошла к дворцу Тюильри в Париже, где члены Национального конвента нашли убежище. Наполеон сразу послал офицера кавалерии привезти 40 пушек и их расчеты. На рассвете он разместил их на улицах вокруг дворца и приказал зарядить картечью. Его оборонительные силы составляли лишь один к шести, и в какой-то момент под ним была убита лошадь. Когда роялисты начали свою главную атаку, обороняющиеся войска сумели направить их в точку основного размещения орудий, перед церковью. Наполеон отдал приказ открыть огонь, и залп был разрушительно эффективен – он заставил выживших бежать. «Как обычно, я не получил ни царапины. Невозможно быть более удачливым», – писал Наполеон своему брату Жозефу. Это событие стало поворотным моментом в его карьере.

Через несколько дней генерал Поль Баррас, который и делегировал защиту правительства Наполеону, появился вместе с ним и другими офицерами перед членами Конвента, пожелавшими выразить им свою благодарность. Без предупреждения один из политиков поднялся на трибуну и вместо того чтобы поблагодарить Барраса, объявил, что героем часа фактически был генерал Бонапарт, который только что так ловко разместил свои пушки. Наполеон мгновенно стал знаменитостью. После этого всякий раз, когда он появлялся в обществе, ему аплодировали. Вскоре он был вознагражден постом командующего французскими войсками в Италии. В последующие месяцы Наполеон провел быструю и жестокую кампанию против австрийцев, установив французский контроль над большей частью Северной Италии. Он, несмотря на отсутствие формальных полномочий, даже продиктовал условия мира с австрийцами. Во Франции Наполеон стал национальным героем. Использовав свои успехи на поле битвы, он также завоевал политическое влияние в Париже и проложил своими победами путь к захвату власти в 1799 г. После его итальянской кампании один французский генерал даже назвал его «новым Александром Великим».

На самом деле это было довольно точное сравнение, потому что, как и Александр Македонский, Наполеон, в отличие от других генералов, предпочитал минималистический подход к логистике. Как указывал в 1770-х гг. французский генерал граф де Гибер, армии этого периода стали очень зависимы от громоздких систем снабжения и складов. Он посчитал, что солдаты должны быть более мобильны, а значит, передвигаться налегке и размещаться вне городов. Гибер также пришел к выводу, что полагаться на постоянные армии профессиональных солдат означало бы, что большинство граждан не будут обучены пользоваться оружием. Он также предсказал, что первая европейская нация, которая создаст «сильную гражданскую военную структуру», победит других. В любом случае, к его идеям прислушались наверху, но не из-за предполагаемой программы военных реформ. Просто Французская революция 1789 г. привела к краху старой системы и войнам, последовавшим за этими событиями.

Уверенность в том, что во время войны надо жить за счет окружающих территорий, возникла в свое время как необходимость, но французская армия вскоре превратила ее в организованную систему реквизиции продуктов питания, кормов и других материалов. Сам же Наполеон так объяснил ситуацию одному из его генералов: «Это зависит от командующих – получать корм с территорий, через которые они проходят». Наступающие части отправляли восемь или десять человек под командованием капрала или сержанта на день или на неделю. Эти фуражиры двигались впереди авангарда наступающей армии и реквизировали продукты у жителей близлежащих деревень и ферм, иногда платили за это золотом, но чаще выдавали квитанции, которые, как они говорили, можно будет представить для возмещения после окончания военных действий. (Выражение «ничего не стоит, как ассигнация» указывает на то, как редко это случалось на практике.) Затем фуражиры возвращались в свои части, чтобы раздать то, что они собрали. Как правило, из всего добытого они делали рагу или суп – так было гораздо меньше отходов. Этим отличалось организованное изъятие продуктов у населения от неорганизованных грабежей, как это было раньше. Французские солдаты быстро стали экспертами в поиске скрытых складов и баз и оценке того, сколько еды было доступно на заданной площади. «Жители прятали все под землей, в лесах и домах, – заметил один французский солдат. – После долгих поисков мы обнаруживали их укрытия. Под дулами наших ружей мы находили все».

Все это сделало французские армии чрезвычайно быстрыми; они нуждались лишь в 1/8 от количества повозок других армий того времени, и были способны проходить по 50 миль за день или два. Большая мобильность точно сочеталась с военной стратегией Наполеона, заложенной в принципе «распределяй для снабжения, концентрируй для наступления». Этот подход заключался в распределении снабженческих усилий по широкому фронту: каждый быстроходный корпус имел закрепленную за ним область, в которой можно было добыть корм, а затем быстро сосредоточить войска, чтобы внезапно напасть на противника. Результатом была потрясающая серия французских побед, принесших армии Наполеона репутацию абсолютного победителя.

Тем не менее Наполеон не покончил с традиционными системами снабжения в целом. При подготовке к походу у него были организованы большие склады в пределах дружественных территорий. Таким образом он обеспечил поставки продовольствия для его войск после пересечения границы. Солдаты несли припасы на несколько дней. Обычно это был хлеб или печенье. Его использовали при поиске питания или когда враг был рядом и французские силы были сосредоточены. Сам Наполеон заметил: «Кормление на марше становится неосуществимым, когда много войск сгруппированы в одной точке».

Лучший пример того, как все это работало, – кампания осень 1805 г., которая завершилась битвой при Аустерлице. Наполеон собрал большую армию на севере Франции с намерением вторгнуться в Великобританию, но вместо этого он оказался под угрозой со стороны союзников Великобритании – Австрии и России. Наполеон приказал войскам отправиться на восток через Францию. Глав городов на пути армии в течение двух-трех дней попросили предоставить провизию солдатам. Тем временем Наполеон заказал 500 тыс. бисквитов в городах, расположенных вдоль Рейна. Через месяц после этого 200 тыс. солдат Наполеона пересекли Рейн, и фронт растянулся более чем на 100 миль в поперечнике. Солдаты каждого корпуса знали, как обеспечить себя продовольствием за пределами страны, а именно «выдаивать» еду из местных жителей и выдавать квитанции стандартным французским способом. Записи показывают, сколько еды французы смогли извлечь даже в небольших городах. Немецкий город Хайльбронн с населением примерно 15 тыс. человек выдал 85 тыс. пайков хлеба, 11 тонн соли, 3600 бушелей сена, 6 тыс. мешков овса, 5 тыс. пинт вина, 800 бушелей соломы и 100 вагонов для перевозки того, что не было сразу потреблено. Город Холл (лишь 8 тыс. жителей) приготовил 60 тыс. хлебных пайков, 70 быков, 4 тыс. пинт вина и 100 тыс. бушелей сена и соломы. Помогло то, что французская кампания пришлась на время сбора урожая, и потому армия сделала больше запасов, чем в любое другое время года. Для подготовки и доставки материалов для такой большой армии, использующей только свои склады и телеги, в XVIII в. потребовались бы месяцы, и значит, ее продвижение задержалось бы.

Целью Наполеона было победить австрийскую армию в районе Дуная до прихода русских войск и укрепиться там. Он достиг этого знаменитым «ульмским маневром»: кавалерия атакует с запада, отвлекая австрийскую армию, в то время как основные французские силы быстро обходят противника, заставляя того сдаться. «Позаботившись» об австрийцах, Наполеон отправился в погоню за русской армией, то есть должен был пройти через лесную территорию страны, где было мало еды. Поэтому Наполеон снабдил своих солдат восьмидневным рационом из хлеба и галет, заранее собранных в областях вокруг Ульма. Это поддержало армию, пока она не достигла более богатых территорий на востоке, где она могла еще раз пополнить запасы; несколько австрийских складов также были захвачены. Взятая Вена, столица Австрии, была использована как центральный склад, обеспечивший продуктами питания и кормами: только за один день было реквизировано 33 тонны хлеба, 11 тонн мяса, 90 тонн овса, 125 тонн сена и 375 ведер вина. Армии дали три дня на восстановление, прежде чем направиться на север в погоню за русскими; теперь к ним присоединились оставшиеся австрийские войска. В итоге две армии заняли позиции возле города Аустерлиц – современный Славков (Чехия). Победа Наполеона в знаменитом Аустерлицком сражении считается теперь величайшей в его карьере. Наполеон продвинулся глубоко внутрь вражеской территории, унизив таким образом Австрийскую империю. Непревзойденная скорость и мобильность его армии, способность вырваться, когда это необходимо, из традиционных систем снабжения сыграли решающую роль в его триумфе. Как сказал сам Наполеон, «армия марширует, пока полон желудок».

Подкрепив его величайшую победу, еда привела и к величайшему поражению Наполеона. Это случилось в России в 1812 г. Когда он начал планировать кампанию в 1811 г., стало ясно, что в России его войска не смогут жить за счет местных ресурсов. Поэтому он приказал организовать большие склады снабжения в Пруссии и расширить французский военный обоз, добавив в него тысячи новых повозок. При этом он увеличил число тягловых лошадей (вместо четырех их стало шесть), что позволило повысить вместимость повозок на 50 % и таким образом сократить их количество. К марту 1812 г. в Данциге было собрано достаточно припасов, чтобы обеспечить провиантом 400 тыс. человек и 50 тыс. лошадей на семь недель. Также складировались боеприпасы вдоль польской границы. Наполеон надеялся провести быструю, решительную кампанию, разбив русскую армию вблизи границы. Он не ожидал, что его армии придется втянуться очень далеко в Россию, и они должны будут зависеть от удачи в добывании пищи.