Отдел 15-К. 2 книги. Компиляция

— Уйди, старик, — в голосе Малетто прозвучала неподдельная злоба. — Я пожалел тебя в прошлый раз, в этот не пощажу!

— Пожалел ты, как же, — голоса стали уплывать вдаль, в ушах бешено застучало, и Колька понял, что это, похоже, конец…

Именно в этот момент он почувствовал, что может дышать. Судорожно вздохнув, Колька схватился за горло — нити не было.

— Братие! — голос старика был силен и звонок. — Нет мне прощения, то мне ведомо, но и не себе я помощи прошу! Души-то детские пожалейте, безвинны они. Помогите мне, братие, не совладаю я один с ним!

Гулкий и глухой удар колокола ошеломил Кольку, он шел как будто из-под земли.

— Чего это? — услышал он шепот Карася.

— Не знаю, — слова пришлось выдавливать, горло было как будто чужое, вместо привычного голоса раздавалось словно змеиное шипение.

Карась оказался рядом с Колькой, одна рука у него была в крови, кожаная куртка была в нескольких местах располосована.

— Проклятый старик! — Малетто озирался и хлопал в ладоши, куклы столпились вокруг него.

— Гляди. — Карась ткнул пальцем в сторону кустов, Колька повернул голову туда и удивленно заморгал.

Из темноты выходили люди в черных рясах, с крестами на груди, у каждого из них в руке был факел.

Итальянец, увидев монахов-черноризцев, что-то завопил на итальянском, куклы бросились к дому, он поспешил за ними, обернувшись на ходу:

— Глупцы, вы думаете, что театр Малетто на этом закончился?

— Братие, поспешите! — надсадно крикнул старик. — Уйдет, окаянный! Нельзя, чтобы он дверь закрыл.

Малетто почти успел захлопнуть дверь. Почти.

Дом вспыхнул так, как будто его облили бензином и одновременно подпалили с разных сторон. Вспыхнула и фигура Малетто, стоящего на крыльце у самой двери, ярко-красный огонь как будто пожирал его изнутри, полыхала кукла Арлекина, которую он так и не выпустил, корчились и извивались, как будто в каком-то диком танце, его актеры.

— Спасибо вам, братие! — поклонился в пояс монахам старик. — Спасибо, что отозвались, что подсобили. Знаю, не простили вы меня, но то мой крест.

Монахи молча развернулись и ушли в темноту, где-то снова бухнул колокол.

— А-а-а-а-а! — полыхающая фигура Малетто спрыгнула с крыльца, крутанулась на месте, после кукольник побежал по путям, рассыпая вокруг себя огненно-яркие искры. Сразу после этого крыша дома провалилась внутрь, столб огня поднялся к небу, что-то ярко вспыхнуло, и все пропало — и итальянец, и его куклы, и полыхающий дом. Остались только ночь, снег, кровь на нем и завывания ветра.

— Вот же хрень какая у нас здесь водится. — Карась достал из кармана платок и начал затягивать им кровоточащую руку. — Все завтра Лешему расскажу.

— И зря, он тебе все равно не поверит, — заметил Герман, поднимаясь со снега. На его щеке были явно видны следы укусов. — Такое своими глазами видеть надо. Да ты и сам завтра засомневаешься — было это или нет. Ржавый, ты здесь? Цел?

— Цел. — Мальчишка вылез из-за рельсов, где, видно, спрятался, когда началась катавасия. — А Марюта тоже сгорела?

— Э-э-э, парень, это была уже не Марюта, — грустно ответил ему Герман. — Марюта исчезла, когда в двери этого дома вошла.

— А где дед? — повертел головой Карась. — Эй, старый! Ты где есть?

— Да не ищи его. — Герман подошел к Кольке и протянул ему руку. — Он тоже ушел.

— Куда? — Карась завертел головой.

— Кто знает? — Герман потер щеку. — Мне Вика и про него рассказала, только я и предположить не мог, что мы и с ним, на наше счастье, столкнемся.

— А кто это был-то? — прохрипел Колька, держась за саднящую до сих пор шею.

— Калика перехожий. — Герман шумно выдохнул, подцепил с земли пригоршню снега и вытер им лицо. — Вот в такую же ночь, только пять веков назад, он постучался в монастырь, который стоял как раз в этих местах, попросил приюта. А монахи его не пустили, за что он их и проклял. И как только это проклятие прозвучало, земля разверзлась, и монастырь ушел под землю, на веки вечные.

— То-то мне показалось, что колокола бамкали, — отметил Карась. — А я подумал, что в ушах звенит.

— Так монастырь, по легенде, и ныне там. — Оперативник показал пальцем на землю. — А старик на земле задержался — проклятие-то нешуточное было. Ходит он теперь и пытается прощение вымолить за те слова, что некогда произнес, да вот все никак. Монастырь там — а он здесь.

— Слушай, а нам он чего помог? — спросил у Германа Карась. — С какой радости?

— Кто знает? — Герман грустно усмехнулся. — Может, потому что русский, может, потому что дети, а может, потому что через добрые дела прощение получить можно. Да и пять веков — это не шутка. Тут либо человек верой и духом укрепится, либо злом пропитается. Наш дед — добро в сердце пустил, а тот… Тот всё спектакли ставил, на человеческих смертях да душах.

— Он точно сгорел? — подергал за рукав Германа Ржавый, опасливо смотря на рельсы.

— Дом сгорел — это самое главное. Без дома он никто, в нем вся его сила была. Москвичи в старое время три раза его в нем, небось, и сжигали, а надо было их порознь палить. — Оперативник глубоко вздохнул и поднял голову вверх. — Смотри-ка, снег почти закончился.

— Весна на носу. — Карась печально посмотрел на порезанную куртку. — Ладно, братва, пошли, накатим у Сурена грамм по пятьсот, имеем право.

— Так вроде одиннадцать часов давно пробило? — ехидно сказал Герман. — Опять же — мы «цветные», не по закону.

— Пошли, — прохрипел Колька. — Не слушай его.

— Спелись, — печально сообщил Ржавому Герман. — А потом все удивляются — как это милиция мирно сосуществует с криминалом?

Глава шестая

Сороки-белобоки (начало)

Весна в Москву приходит по-разному. Иногда она бывает дружной — вот вроде вчера еще небо было затянуто тучами, из них на землю сыпалась некая мокрая дрянь, которой и название-то не подберешь, а сегодня, как по команде, облачность ушла, умытая и пронзительная синева озарена ласковым солнышком, сугробы оседают и превращаются в ручейки, невесть откуда появляются птицы, начиная звонко чирикать, а девушки поспешно надевают короткие юбки. И неважно, что завтра вся эта благодать божия снова сменится на холод и морось, главное-то произошло — зима отступила.

И в тихом переулке на Сухаревке были свои приметы весны. В данном случае ей выступала прохудившаяся крыша, снег с которой не хотел сползать по жести на землю, а предпочитал протечь веселыми апрельскими ручейками внутрь дома. Уже и на асфальте и газонах сугробов не имелось — а на крыше, против всех законов природы и физики, снег все еще держался.

— Елки-палки! — ругался мокрый Герман, на которого только что опрокинулся таз с талой водой. — Каждый год одно и то же! Ну почему бы не вызвать ремонтную бригаду и просто-напросто не перекрыть крышу? Есть современные материалы, есть толковые специалисты. Да что там — даже деньги у нас есть. Аникушка!

Домовой поднял таз, из которого оперативника окатило пару минут назад ледяным душем, и молча пристроил его на старое место, на шкаф. Он точно знал, какая щель в доме протекает и что с этим делать, а всякие мелочи, вроде мокрого Германа, его не слишком волновали.

— Не дело сюда чужих людей пускать, — встал на сторону домового Тит Титыч и строго помахал указательным пальцем прямо перед носом Германа. — Не место им тут.

— А то, что каждый год по весне нас заливает — это нормально? — взвыл оперативник и посмотрел на своего напарника. — Палыч, ну скажи ты свое веское слово двум этим реликтам!

Аккурат в этот момент за шиворот Пал Палычу, спокойно читающему какой-то документ, пролилась с потолка небольшая струйка воды. Оперативник поежился, открыл ящик стола, достал оттуда зонт, раскрыл его над собой и продолжил чтение. Комментировать ситуацию он никак не стал.

— Вот, — торжествующе сказал Тит Титыч. — Пашенька-то все верно понимает.

— Да ну вас всех! — и Герман, оставив поле боя, вышел из кабинета, по пути запнувшись о еще один тазик, который только что принес Аникушка.

Кольке же все эти происшествия были до фонаря, причем сразу по нескольким причинам.

Первой было то, что он до сих пор переживал недавнее задержание залетного кровососа, на котором он показал себя с лучшей стороны, так, по крайней мере, он сам считал. А чего? Кто заметил, куда этот паразит побежал после того, как сиганул из окна? Он, Колька. Жалко только, что ему не дали поучаствовать в погоне, а то он и там бы был не хуже прочих.

Кровосос, кстати, оказался знатный. Было ему лет за сто, он родился еще до революции и, надо думать, за это время много народу успел выпить, за что теперь и понесет заслуженную кару.

Слов «упырь» или «вампир» в отношении этого персонажа не употребляли, поскольку даже Колька уже усвоил, что упырь — это упырь, а кровосос — это кровосос. Один был похоронен и потом уж поднялся из могилы, чтобы кровушки человеческой попить, другой, скажем так, до сих пор условно жив. Сердце бьется, кровь по венам гоняет, ногти растут. Какой же он упырь? Как есть кровосос.

Что до вампира… Ровнин не любил чужеземные слова, особенно когда есть свои, не хуже.

А вот по поводу заслуженной кары — этот момент Колька так и не понял. За цыкающим зубом и злобно глазеющим по сторонам злодеем приехали два крепких мужичка в черных и длинных прорезиненных плащах, надели ему на башку мешок с каббалистическими знаками, сковали руки и ноги серебряной цепью (отдельские обошлись только наручниками из однородного металла) и увели с собой, к невзрачному микроавтобусу, который они подогнали аккурат ко входу. Вывели они кровососа из здания, забросили внутрь машины и уехали, даже «пока» никому не сказали.

Кто это был, куда они душегуба повезли — Колька так и не понял. А объяснять это ему никто не стал, даже Тит Титыч ушел от ответа. Впрочем, Колька и не настаивал — он уже понял, что здесь иные знания и впрямь могут выйти боком, так что — не говорят и не надо. Всему свое время.

Вторым поводом для раздумий было неожиданное, но очень приятное знакомство с девушкой. Не просто девушкой, — а очень красивой девушкой с совершенно замечательным именем Полина. Это вам не Евгения какая-нибудь или Светлана. По-ли-на! Музыка, а не имя.

Колька не был мастаком знакомиться с девушками на улице. Нет, застенчивым его назвать было трудно, но одно дело, когда «зацепишь» барышню на вечеринке там или в клубе, и совсем другое — вот так подойти, познакомиться ни с того ни с сего. Это только в кино такие вещи просто проходят, а в жизни — фиг.

Но очень уж Кольку девушка зацепила. Вся она была какая-то такая солнечная и шла, как будто летела.

Колька ее увидел — и у него аж в груди что-то екнуло. Нет, без всяких романтических «это она, та, которую я ждал всю жизнь», но очень близко к тому.

— Девушка, — как с обрыва в воду кинулся он за стремительно удаляющейся красавицей. — Девушка, подождите!

— Да? — насмешливо уставились на Кольку два голубых глаза, в которых он прочел сразу все — и как он забавно сейчас выглядит, и то, что сейчас его отошьют, потому как на улицах приличные девушки не знакомятся.

— Я не знаю, что сказать, — признался Колька и даже развел руки в стороны, показывая, как безнадежно его положение. — Но вы мне очень понравились.

— Прямо очень-очень? — чуть насмешливо поинтересовалась девушка.

— Да, — закивал как болванчик Колька. — Но я все равно не знаю, что вам сказать такого, чтобы вы со мной согласились в кино сходить. Ну или еще куда.

— А если в консерваторию? — поинтересовалась девушка, на этот раз уже серьезно. — На Щедрина, на «Запечатленного ангела»?

— На ангела — так на ангела, — сразу же согласился Колька. — Только я сразу вам признаюсь — я в такой музыке не сильно разбираюсь.

— Ну это видно, — склонила голову к плечу девушка. — Но все не так уж безнадежно, как мне думается. Где Московская консерватория-то находится, хоть знаете?

— Найду, — заверил ее парень.

— Н-да. — Девушка провела рукой по своим светлым недлинным волосам. — Как вас зовут, замечательно невежественный юноша?

Вот так и познакомились. А вчера они сходили в эту самую консерваторию. Ну концерт Кольку, понятное дело, не слишком впечатлил, он к такой музыке был и впрямь равнодушен, но зато потом они еще два часа гуляли по апрельской Москве и разговаривали о разном. И ради этого можно было бы прослушать не только всего Щедрина, но еще Бизе с Григом в придачу.

А еще Кольку похвалил Ровнин и сказал, что его испытательный срок, пусть и негласный, окончился, а потому он может считать себя полноправным сотрудником отдела 15-К. Впрочем, о полноправности говорить пока все-таки не стоило. По зарплате он вроде как с самого начала сотрудник по всем статьям, а по жизни — стажер, и что конкретно он должен сделать для того, чтобы перейти на следующую ступень, ему было неизвестно. Впрочем, этот факт Кольку тоже сильно не печалил — учиться надо, и учиться на совесть. Это тебе не пьянчужек ловить, и даже не уголовников. Тут зазевавшегося сотрудника порвут вмиг, и даже не поймешь кто.

Так что на бушующего Германа задумчивый парень посмотрел мельком и особого сочувствия не проявил.

— Нет, я всегда знал, что мы филиал Ноева ковчега, — буянил тем временем оперативник. — У нас тут и каждой твари по паре в наличии имеется. Ну или просто представлены их, тварьские, демонстрационные образцы. Но тонуть-то зачем?

— Утонул «Титаник», — задумчиво сказал Колька. — Ковчег, он же, вроде, наоборот?

— Что «наоборот»? — уставился на него Герман.

— Не утонул, — пояснил Колька.

— Кто не утонул?! — чуть ли не в голос проорал Герман.

— Ковчег, — протянул Колька, пребывая в своих мечтах. — Ноев. Я в кино видел.

Герман сжал кулаки и погрозил ими потолку. Смыслом этой пантомимы было то, что кто-то сверху решил над ним, над Германом, поиздеваться в этой жизни, а потому определил ему местом работы этот дом, где нет ни душевного, ни бытового комфорта.

В этот момент грохнула дверь, и на пороге появился шкафоподобный кавказец со свежеутренней синеватой щетиной на подбородке.

— Чего надо? — без излишней вежливости поинтересовался у него Герман.

В политкорректности и толерантности он и до того замечен не был, а сейчас, после всех этих мокрых дел…

— От тебя — ничего. — Кавказец посмотрел налево, потом направо.

— Тут не музей, генацвале. — Герман оперся о стойку, за которой сидел Колька и нехорошо прищурился. — И не хинкальная. Шел бы ты отсюда, а?

— Я не грузин, — бросил кавказец и сказал, вроде как в воздух: — Все чисто, заходите.

— Сразу два вопроса. — Герман подобрался, последние слова его насторожили. Колька тоже вынырнул из мыслей, осознав, что происходит что-то не то. — Первый — и что с того, что ты не грузин? И второе — кто это к нам сейчас зайдет?

— «Генацвале» — это грузинское слово, — гортанно ответил незваный посетитель. — Я — не грузин. А придет сюда сейчас мой шеф, и лучше тебе не говорить с ним так, как со мной. Пожалеть потом можешь сильно очень.

— О как. — Герман недобро улыбнулся. — Так, может, сразу перед ним на колени упасть?

Дверь открылась, и в помещение вошло еще несколько кавказцев, двое из которых, видимо, приходились родственниками тому, с кем беседовал Герман, а вот третий, средних лет невысокий мужчина в дорогом пальто, показался смутно знакомым Кольке. Где-то он его видел.

— Вот праздник-то, — радостно сообщил пришедшей троице оперативник и изобразил что-то вроде лезгинки. — Кто к нам пожаловал!

— Что это за клоун? — на отлично русском спросил невысокий у своих телохранителей.

— Понятия не имею, — сказал тот, что пришел первым. — Ищет проблемы на свою голову.

— Кто тут клоун? — окончательно вызверился Герман и было собрался выдать что-то совсем уже неподобающее для сотрудника органов, но его остановил Колька, схватив за плечо.

— А я его знаю, — сообщил парень оперативнику. — Это бизнесмен, как его… Руслан Арвен. Банком он владеет. Мы с Пал Палычем его сына по зиме с той стороны вытаскивали.

— А, помню. — Герман кивнул, явно успокаиваясь. — Ну, и что надо господину Арвену? «Спасибо» пришли сказать? Чего-то припоздали, долго шли.

— Где главный? — не обращая внимания на оперативника, спросил у Кольки банкир. — Проводи меня к нему.

— А он вас ждет? — немедленно спросил у банкира Колька. Он уже давно понял, что Ровнин сам себе голова и мало от кого зависит, а, стало быть, водить к нему всех тех, кто этого хочет, не стоит. По крайней мере — без доклада.

— Я хочу с ним говорить, — тоном человека, который имеет на это право, заявил Арвен. — Веди.

— Нет, так не пойдет, — помотал головой Колька. — Наш шеф по записи принимает людей, так что сначала надо назначить время, и уже потом…