Помоги проекту - поделись книгой:
Успешней закончился для крымских татар поход на северские города в марте 1515 г. И на этот раз Мухаммед-Гирей выступил совместно с польско-литовскими войсками. В походе участвовал киевский воевода Андрей Немирович и воевода Остафий Дашкевич. Несмотря на наличие у врага «тяжелого наряда огнестрельного», гарнизоны Чернигова, Стародуба и Новгорода-Северского выстояли. Однако большую часть Северщины татары разорили и захватили огромное количество пленных: по польским источникам, 60 и даже 100 тысяч человек![75] Русское государство еще не имело достаточных сил, чтобы надежно прикрыть отдаленную «северскую украину». Продвижение оборонительных линий на юг было делом будущего.
13 апреля умер крымский хан Менгли-Гирей, который до последних дней своих пытался, несмотря на обострение русско-крымских противоречий и противодействие крымской знати, в какой-то степени придерживаться традиционных дружественных отношений с Москвой. Ханский престол в Крыму занял его сын Мухаммед-Гирей, проводивший антирусскую политику еще при жизни отца. Об этом хорошо знали в Москве. 29 мая великий князь Василий III получил известие из Крыма, что «Менгли-царя в животе не стало, а после него сел на царстве в Крыму сын его больший Мухаммед-Гирей». А 31 мая Василий III уже выехал в Боровск, где прожил все лето, ожидая дальнейшего развития событий. Сюда прибыл в августе крымский посол Янчура.
Хан Мухаммед-Гирей выдвинул явно неприемлемые для Русского государства требования: передать Крыму восемь северских городов, возвратить город Смоленск королю Сигизмунду, отпустить Абдул-Латыфа. Московские дипломаты, чтобы избежать открытого конфликта, начали затягивать переговоры. Крымский посол был задержан в Боровске, а в Крым отправился великокняжеский гонец с сообщением о скорой присылке туда «больших послов». Василий III сделал демонстративную уступку Мухаммед-Гирею по второстепенному вопросу, чтобы показать свое желание жить «в мире»: велел Абдул-Латыфу «к себе ходить и на потеху с собой ездить».
Однако мирные переговоры вовсе не означали, что на «украине» было спокойно. Крымские феодалы, мало считаясь с намерениями хана, самостоятельно предпринимали набеги на русские земли. В мае 1515 г. московский посол к турецкому султану Василий Коробов доносил из Азова, что «остались на поле царевичи крымские с людьми, а стоят под Черным лесом, а хотят идти на твои государевы украины». В мае к киевскому воеводе Андрею Немировичу прибыл «посол царевича Али-Салтана», предводителя одной из орд, и сообщил, что «царевич со всеми людьми своими перешел на эту сторону Тясмина, ближе к Черкасам», и просил воеводу, чтобы тот с войском «ехал до него, и с ним тягнул в землю Московскую»[76]. Мухаммед-Гирей, надеявшийся достичь своих целей путем переговоров с Василием III, пытался удерживать царевичей и мурз от набегов. Когда несколько «царевичей» двинулись к «украине», он с большим трудом вернул их, заплатив откупного кому 30, кому 20, кому 10 тысяч алтын[77]. Крымского хана заставляла быть осторожным очередная война с Ногайской Ордой. По сообщению русского посла, в Крыму Михаила Тучкова, Мухаммед-Гирей в августе «пошел на ногаек». II все же посол советовал принять меры по обороне степной границы, допуская возможность нападений самого хана на Рязанские «места», а отделившегося от него царевича Алина Северщину. «А ты бы, государь, однолично велел украины свои беречь накрепко, — советовал посол. — А того, государь, дополна не ведаем, пойдет ли на ногаев, не пойдет ли, или рать в Перекоп воротит. А вышли, государь, с ним все царевичи и уланы и князья, и все люди. И ты, государь, одноконечно вели беречься с Рязанской стороны и везде. Али-царевич пошел под Киев, а людей с ним тысячи с две, а взялся его привести на твою украину Дашкевич, а того не ведаем, куда его поведет, будто бы мимо Кричев хочет его вести, а дополна, государь, того не ведаем, на какие его места поведет…»[78]. Ясно, что обстановка на степной границе оставалась достаточно тревожной. Отдельные орды вторгались в пределы «украины». Так, в сентябре «приходили крымские татары на Мещерские места». По этому поводу из Москвы была послана грамота Мухаммед-Гирею с жалобой на нарушение перемирия: «Приходили твои люди на наши украины, на Мордовские места, Андышка-мурза да Айга-мурза, и приходили на наши украйны безвестно». В грамоте подчеркивалось, что к связи с переговорами «на своих украинах своим людям беречься не велели, а те твои люди в те поры прийдя, нашим украинам Мордовским местам лихое дело учинили»[79]. Отряды, нападавшие на Мещерские или Мордовские «места», по всей вероятности, отделились от войска Мухаммед-Гирея, который все лето и осень 1515 г. стоял «на Молочной воде в рати».
Во всяком случае, московским дипломатам удалось предотвратить большой крымский поход летом 1515 г. Когда удобное для вторжений в русские земли время прошло, в ноябре поехал, наконец, в Крым «ближний человек» великого князя И. Г. Мамонов. Русский посол занял твердую позицию по основным спорным вопросам: северских городов Василий III не соглашался отдавать хану, Абдул-Латыф по-прежнему оставался у великого князя, просьба Мухаммед-Гирея о военной помощи против ногаев не встретила благожелательного отношения. Переговоры явно зашли в тупик.
Обстановка военной тревоги сохранялась на «украине» и в 1516 г. В январе в Москву пришли вести из Азова, что «которые мурзы были на Мордовских украинах, Андышка с товарищами, и к тем прибывают люди многие из Крыма, а хотят идти на великого князя Украины», а «ныне стоят у Азова». В феврале из Азова сообщали, что «пошли, государь, отселе из Азова казаки азовские под твою отчину на украину под Мордву, на те же места, которые имали этим летом. А к весне, государь, Исуп наряжается, послал в Крым человека и грамоту, чтобы, государь, на весну к нему были пять тысяч, а хотят, государь, идти на Андреево городище и на Бастаново, а мне, государь, то ведомо гораздо». Затем пришло еще одно сообщение: «А под твои, государь, украины под Рязань, под Путивль, под Белев пошли безголовые люди на зимовники, а люди не многие».
Все эти походы подготавливались, очевидно, без непосредственного участия и даже без ведома хана Мухаммед-Гирея, занятого войной с ногаями. В июне «Богатырь-царевич пришел на великого князя украину на рязанскую и на мещерскую». Нападение оказалось неожиданным: он «пришел безвестно со многими людьми, нашим украинам рязанским и мещерским лихое дело учинил, людей наших пограбил, и иных наших людей головами свел». После этого набега «князь великий говорил с братьями своими и с боярами, ждать ли вести из Крыма от Магмед-Гирея царя или послать в Крым своего человека татарина с грамотою о том, ради какого дела Богатырь приходил на великого князя украину и с отцовским ли ведомом». Впрочем, вопрос был и без этого более или менее ясен: «Языки сказывали, что приходил без отцова ведома, отец послал его на ногаев». Осенью того же года «приходили на наши украины Айдашка-мурза с товарищами и наших людей пограбил, а иных головами свел»[80]. Нападению снова подверглись Рязанские и Мещерские «места», что было вполне объяснимо: основные крымские силы сосредоточились у Дона для войны с ногаями. Отдельные «царевичи» и мурзы совершали стремительные набеги за добычей на «украины» Русского государства.
Впрочем, грабители не оставляли без внимания и литовские владения. Летом 1516 г. большое крымское войско Алп-Арслана, насчитывавшее до 60 тысяч человек, вторглось в земли короля Сигизмунда. Это нападение сорвало готовившийся поход короля на Смоленск. Литовских послов, прибывших с жалобой к Мухаммед-Гирею, тоже уверяли, что нападение совершено без ведома хана. Это вполне можно допустить. Крымские «царевичи» и мурзы торопились поживиться и за счет России, и за счет Литвы, а сам Мухаммед-Гирей, видимо, еще не определил окончательно свою позицию, выжидал, какая из враждующих сторон — Русское государство или Польша с Литвой — предложит более выгодные условия для заключения союзнического договора[81]. Но долго так продолжаться не могло. Непримиримые противоречия между Москвой и Крымом по двум важнейшим вопросам — казанскому и южнорусскому — должны были привести к открытому разрыву.
Острая борьба разгорелась из-за преемника Мухаммед-Эмина на казанском престоле. В Москву приехали казанские послы с известием, что «царь Магмед-Аминь болен». Они передали желание казанской знати «учинить царем в Казани» Абдул-Латыфа, обещая в этом случае «великому князю правду, которую князь великий захочет, что им без великого князя ведома на Казань царя никакого и царевича не взять». В качестве предварительного условия послы предложили «пожаловать» Абдул-Латыфа вотчинами.
Положение было достаточно сложным. С одной стороны, московское правительство боялось решительным отказом оттолкнуть от себя казанских феодалов. К тому же это грозило ухудшением русско-крымских отношений. С другой стороны, утверждение в Казани Абдул-Латыфа, родственника крымского хана, представлялось нежелательным для Москвы. Русскому государству противостояли бы в этом случае два Гирея — крымский и казанский. Великий князь Василий III пошел на компромисс: он пожаловал его, дал ему город Каширу в своей земле, однако воздержался от официального признания Абдул-Латыфа кандидатом на казанский престол[82]. Не согласился Василий III и на требования Мухаммед-Гирея отпустить Абдул-Латыфа в Крым. Крымский хан открыто грозил войной.
Определенную роль сыграла и Литва. В Крым приехал виднейший магнат Альбрехт Мартынович Гаштольд с «великою казною. А золото было веским аргументом в любых переговорах с крымским ханом, «царевичами» и мурзами. Литовская партия крымских феодалов активизировалась. Мухаммед-Гирей начал склоняться к тому, чтобы решить спорные вопросы с Москвой силой оружия. В Крыму стали готовиться к большому походу на русские земли. Этот поход состоялся в 1517 г.
Уже зимой сторонники Москвы сообщали Василию III из Крыма, что Мухаммед-Гирей и его приближенные «рать хотели послать на твою украину». Русский посол Илья Челищев доносил 6 января, что «Богатырь-царевич, да Али-царевич, да Ад-Рахман князь пошли на твои украины», но «воротились с Сулы». Трудно сказать, была ли это военная демонстрация или поход по каким-то причинам пришлось прервать. Русский посол видел возвращавшееся крымское войско на реке Псел. Из Крыма одно за другим приходили сообщения о требованиях «поминок» «выше королевской казны», об угрозах хана выступить «с королем заодин на великого князя». Одновременно послы предупреждали о возможности нападений на «украины» отдельных шаек грабителей, кочевавших в степях, «потому что наги, и босы, и голодны»; правда, «быть им немногими людьми». Если мелкие набеги в общем-то не вызывали особого беспокойства, то предсказания послов о готовящемся большом крымском походе заставляли московское правительство серьезно задумываться об обороне «украины». Послы в один голос утверждали, что «царевичи и большие люди ждут того, как у них кони наедят», и что в случае неблагополучного исхода переговоров с Крымом «им, государь, быть единолично на твоей украине»[83].
Василий III начал заблаговременно сосредоточивать войска для отражения крымского похода. «С петрова дня (29 июня. ―
О событиях, предшествовавших вторжению крымского войска в русские земли, посол в Крыму Василий Шадрин впоследствии сообщал следующее: «Вышел Али-царевич за две недели до ильина дня (20 июля. ―
Крымское войско двигалось в обычном для него походном порядке. Основные силы направились прямо к Туле, а «крылья» татарской конницы начали разорять окрестные села и деревни, грабить и захватывать пленных. О крымском вторжении на этот раз было известно заранее, и русские воеводы приняли энергичные меры для его отражения. Навстречу врагу выступило большое войско, возглавлявшееся Василием Одоевским, Иваном Воротынским и «иными воеводами». Русские военачальники не ограничились обычной обороной «берега», а перешли Оку, чтобы встретить татар в поле. Вперед были высланы с конными отрядами «легкие воеводы», чтобы помешать летучим татарским загонам захватывать пленных и грабить деревни. «Большие воеводы», по словам летописца, «послали вперед себя против татар детей боярских не с многими людьми, Ивашку Тутыхина да Волконских князей, и велели им со всех сторон татарам мешать, чтобы не дать им воевать, а сами воеводы пошли за ними на татар». Действия передовых отрядов русского войска были успешными. «Ивашка Тутыхин с товарищами, прийдя, начали мешать татарам со всех сторон, и не дали им воевать, да и у них многих людей побили». Крымские насильники встретились в Тульской земле с противником, который хорошо знал тактику степняков и использовал их собственное оружие — быстроту и неожиданность нападений. Татарские конные отряды, бросая добычу и пленников, в страхе бежали к основному войску. Между тем русские полки с «большими воеводами» приближались, и «татары, послышав великого князя воевод, вскоре возвратились». Но уйти удалось немногим. Русская конница неотступно преследовала крымцев. А дороги им перерезали «пешие люди украинные», крестьяне тульских земель, взявшие в руки оружие. «Наперед им зашли по лесам многие пешие люди украинные, — повествует летописец, — и им дороги засекли, и многих татар побили. А спереди люди от воевод, подоспев, конные начали татар топтать, и по бродам, и по дорогам их бить, а пешие люди украинные по лесам их били». Летописцы специально подчеркивали, что «тогда много побили татар на Глутне, и по селам, и по крепостям, и на бродах, а полон алексинский весь отполонили», «а иные многие татары в реках потонули, а иных живых поймали». Крымское войско потерпело серьезное поражение. «Как узнали от достоверных, паче же и от самих татар, которые пришли после того из Крыма, мало их от 20 тысяч в Крым пришли, и те пешие, и босые, и нагие»[86]; «всех их ходило тысяч с двадцать, а пришло их в Крым только, говорят, тысяч с пять, да и те пешие и нагие, а, говорят, всех на украине побили»[87].
Неудачным оказался и следующий поход крымских татар, предпринятый осенью 1517 г. В Северской земле их разгромили местные князья; видимо, численность их была незначительной, «Той же осенью, в ноябре, прислал к великому князю Василию Ивановичу, государю всея Руси, слуга его князь Василий Иванович Шемячич своего человека Михаила Янова с тем, что приходили татары крымские на украину, на их отчину на Путивльские места. И князь Василий за ними ходил и дошел (догнал. —
Неудача отрезвляющим образом подействовала на Мухаммед-Гирея. Он не решился на войну с Русским государством, показавшим силу своего войска. Московское правительство использовало благоприятную обстановку для того, чтобы решить в свою пользу спор о наследнике казанского хана. 19 ноября 1517 г., явно не без посторонней помощи[89], умер в русском плену Абдул-Латыф, которого крымский хан прочил на казанский престол. Впрочем, Мухаммед-Гирей довольно быстро нашел замену своему кандидату. Он писал Василию III: «Казанский Магмед-Аминь, сказывают, болен, и я брата своего Сагиб-Гирея на тот юрт изготовил»![90] Но московские послы в Крыму, выполняя строгое указание Василия III, упорно уклонялись даже от обсуждения казанских дел. У великого князя имелся свой собственный кандидат на казанский престол, «служилый» касимовский «царевич» Шах-Али. Шах-Али явно не отличался особым умом, не обладал государственной мудростью и полководческими способностями; больше того, как выяснилось позднее, он вообще был мало способен к правлению. Однако московское правительство выбрало именно Шах-Али из многих татарских «царевичей», потому что он происходил из рода астраханских ханов, наследников ханов Большой Орды, злейших врагов крымских Гиреев. Это было главным: союза двух татарских ханств у своих границ — Крымского и Казанского — Русское государство не могло допустить.
Казанский хан Мухаммед-Эмин умер в декабре 1518 г., а весной следующего года, после длительных переговоров с «казанскими князьями», Шах-Али получил «из руки великого князя» ханский престол в Казани. «Казанский вопрос» пока решился в пользу Москвы.
Это вызвало крайнее неудовольствие в Крыму. Но поддержать свои претензии на Казанское ханство вооруженной силой Мухаммед-Гирей не мог: в Крыму началась междоусобная борьба. Против хана выступил его брат, «царевич» Ахмат-Гирей, за которым стояла влиятельная группировка крымских феодалов, в том числе могущественные ширинские князья. В этих условиях Мухаммед-Гирею было не до спора с Москвой. К тому же поход на «украину» не сулил легкого успеха. Василий III, отлично понимая, что утверждение в Казани его ставленника Шах-Али вызовет самую отрицательную реакцию крымского хана, принял меры по укреплению обороны южной границы. По «росписи» Разрядной книги, «на берегу» Оки стояло пять полков с «большими воеводами» Михаилом Щеняевым и Андреем Бутурлиным. Кроме того, воеводы с полками готовы были встретить крымское вторжение в Туле, в Мещере, в Новгороде-Северском, Стародубе и других городах. Вооруженные силы Русского государства, таким образом, прикрывали не только «берег», но и земли за Окой. Особую заботу московское правительство на этот раз проявило о Северской земле. В город Стародуб, выдвинутый далеко на юг, оно послало «больших воевод» Андрея Ростовского и Ивана Бутурлина, другие воеводы получили также приказ «по вестям», в случае крымского вторжения, «идти к Шемячичу»[91]. В 1520 г. русские полки продолжали стоять на «крымской украине». Воеводы были посланы в Серпухов, Каширу, Мещеру, на Угру. Видимо, московское правительство не заблуждалось относительно причин «затишья» на своей южной границе. Это была лишь передышка в борьбе с Крымским ханством.
Глава 3
Нашествие Мухаммед-Гирея
Черные тучи войны сгущались над «украиной» Русского государства. Враги собирали силы, договариваясь о совместном выступлении. Уже в конце 1519 г. крымский хан Мухаммед-Гирей вступил в переговоры с королем Сигизмундом. В Крым зачастили польские послы. Королевское золото щедро раздаривалось крымской знати. Но на этот раз главным были не «поминки» и не «казна»: Мухаммед-Гирей нуждался в союзнике, чтобы нанести решительный удар Русскому государству и вернуть Казанское ханство в орбиту своей политики. Не в меньшей степени был заинтересован в благополучном исходе переговоров и король Сигизмунд. Перемирие могло прекратить разорительные крымские набеги на его южные владения. С помощью Крыма король Сигизмунд надеялся также ослабить своего соперника, великого московского князя. 25 октября 1520 г., после длительных переговоров, Крым и Польша, наконец, заключили договор о перемирии. Этот договор содержал пункт о совместных военных действиях против Русского государства[92].
Резко усилилась активность крымских агентов в Казани. Положение Шах-Али не было прочным. Пытаясь проводить политику Москвы, он встречал сопротивление влиятельных группировок казанских феодалов. Не помогли и казни «больших князей», противников хана. Казанская знать начала тайные переговоры с крымским ханом о возведении на престол в Казани крымского «царевича» Сагиб-Гирея. Опираясь на поддержку Крыма, казанские феодалы произвели в апреле 1521 г. переворот, свергнув Шах-Али. «Казанские сеиты, и уланы, и князья своей клятве изменили, взяли себе из Крыма царевича Сап-Гирея (Сагиб-Гирея —
Переворот в Казани в 1521 г. и утверждение на казанском престоле крымского «царевича» Сагиб-Гирея изменили характер московско-казанских отношений: с этого времени они стали открыто враждебными. Во всех этих событиях нельзя не заметить вмешательства новой силы — Турции. Вторая четверть XVI в. характеризуется «изменением направления турецкой агрессии» в сторону Восточной Европы. «Турецкие властители пытаются сколотить противорусскую коалицию татарских юртов — Крымского, Казанского, Астраханского ханств и ногайских орд — с тем, чтобы всем «содиначитися воевати» русскую землю. Ведущую роль в осуществлении этих планов играли крымские Гиреи, захватившие при помощи султана власть в Казани и претендовавшие на власть в Астрахани». Турция стала оказывать крымскому хану и прямую военную помощь. «Султан прислал хану многотысячную конную армию и пищальщиков для ведения военных действий вне Крыма и для защиты от других крымских феодалов»[94]. Русское государство оказалось лицом к лицу с враждебными Крымским и Казанским ханствами, за которыми теперь стояла могущественная Оттоманская империя.
Вскоре после переворота в Казани начались набеги казанских феодалов на русские земли. Галицкий летописец отмечал, что «мая в 26 день приходили татары казанские с черемисами на Унженские волости и на парфян (жителей Парфянского посада в Костромской земле. —
Московское правительство усиленно собирало сведения о планах крымского хана, используя для этого свои давнишние связи в Азове. 28 февраля оно отправило специальную грамоту «султанову слуге Диздерьбургану Азовскому» с просьбой сообщать в Москву, «каковы будут там у тебя вести…, а мы тебя впредь своим жалованием свыше хотим жаловать». К Азову были посланы «для вестей» «станицы» казаков, «казаки Ивашка Лазарев с товарищами». Четверым казакам было велено пробраться тайно в Крым, к русскому послу Василию Наумову, «а которые останутся в Азове, и тем доведываться про царя Крымского и про царевичей, где ныне царь, не пошел ли куда из Крыма, а царевичи все ли в Крыму, не пошел ли который из Крыма, и будет царь вышел из Крыма, и куда пошел, на великого князя украину или куда?» Казакам строго предписывалось не медлить со сбором нужных данных, чтобы «была весть однолично у великого князя по весне рано». Озабоченность Василия III можно понять. В связи с обострением отношений с крымским ханом поездки послов, раньше привозивших исчерпывающую информацию, стали редкостью. Пришлось искать новые пути получения нужных сведений.
10 мая из Азова приехали с грамотами «казаки Миша Тверянин с товарищами». Они привезли известие о том, что «царь крымский Магмед-Гирей готов со всею силою на тебя к Москве», но поход отсрочен в связи с усобицей в Крыму: против Мухаммед-Гирея выступили его родственники, Сади-Гирей и Уметь, «Ахмат-Салтанов сын». Крымский хан «вышел из Перекопа со всею силою и стал на Молочной воде». В тех же грамотах говорилось о казанских делах. «Шли мимо нас казанские татары к царю царевича на Казань просить. Царь им царевича дал на Казань, а с ним триста человек, а Мертек-мурза с ним же». Не могло не встревожить московское правительство и сообщение о крымском посольстве к астраханскому хану, которому Мухаммед-Гирей, ставя в известность о намерении пойти на русские земли «со всею своею силою», предлагал: «Ты бы сам пошел на московского или салтанов послал». Налицо была попытка собрать под знаменами крымского хана военные силы всех татарских юртов. Впрочем, привлечь астраханского хана к военному союзу не удалось. Противоречия между Астраханью и Крымом оставались достаточно острыми.
24 июня из Кафы прибыли в Москву «великого князя казаки Ивашка Лазарев с товарищами». Они рассказали, что «крымский царь на коня сел, и на тебя самого хотел идти и многую рать собрал», однако поход отложили из-за смерти турецкого султана. Наконец, «приехал из Азова великого князя татарин Крым Такмасов» с последним предупреждением о крымском походе: «А царь, государь, пошел на твою землю на Андреев городок, а, сказывают, вóжи (проводники. —
Официальный летописец, объясняя впоследствии неудачный для Русского государства исход войны с Мухаммед-Гиреем, ссылался на неожиданность нападения: великий князь Василий III будто бы «тогда ниоткуда брани на себя не ждал и сам в то время брани не готовил пи на кого, воинские же его люди многие были тогда в своих областях без опасенья»[97]. Приведенные выше данные о предупреждениях «казаков» заставляют сомневаться в достоверности этой версии летописца. Противоречит ей тот факт, что на южной границе сосредоточились военные силы. Московские воеводы стояли «от крымской украины» в Серпухове, Кашире, Тарусе, Коломне, на реке Угре, в Мещере, в Рязани, Стародубе, Новгороде-Северском, а «от казанской украины» — в Муроме и Нижнем Новгороде. Всего в июне 1521 г. «на берегу» были готовы встретить крымское вторжение 72 воеводы и «головы с людьми в полках»![98] Причина поражения заключалась, вероятно, не в неожиданности нападения, а в том, что крымский хан Мухаммед-Гирей сумел собрать для похода очень большие силы.
Мухаммед-Гирей двинулся к границам Русского государства с собственным войском и отрядами своих вассалов, а также «со всею с Ордою с Заволжского, и с ногаями», и «с литовской силой», и с «черкасами». «Вспомогательное войско» из Литвы привел давний враг Москвы, «подданный польского короля» Евстафий Дашкевич. Общая численность войска Мухаммед-Гирея во время похода 1521 г. достигала, по-видимому, 100 тысяч человек[99]. Сдержать такую армию на рубеже Оки, где еще отсутствовала сплошная линия укреплений, было очень трудно. Не выполнила полностью своих задач и сторожевая служба: до самого последнего момента русские воеводы не знали, где именно крымское войско намеревалось «перелезть» Оку.
О нашествии Мухаммед-Гирея в 1521 г. подробно рассказывают русские летописцы. Многие боевые эпизоды, а также действия московских воевод включены в Разрядную книгу. Наконец, сохранилось повествование об этих событиях современника, немецкого дипломата и путешественника-барона Сигизмунда Герберштейна. Он посетил Москву через пять лет после похода Мухаммед-Гирея и имел возможность записать рассказы очевидцев. Свидетельства источников помогают воссоздать картину этого крупнейшего татарского вторжения.
Мухаммед-Гиреи подошел к Оке 28 июля 1521 г.[100] В каком месте татары переправились через Оку, летописцы не уточняли. Известно только, что в первом же бою погибли воеводы Иван Шереметев, Владимир Курбский, Яков и Юрий Замятнины, а воевода Федор Лопата попал в плен. В царев приход, как царь крымский Магмед-Гирей реку Оку перелез», эти воеводы, судя по записям Разрядной книги, стояли со своими отрядами в следующих городах: Иван Шереметев, Юрий Замятины и Владимир Курбский — в Серпухове, Федор Васильевич Лопата-Оболенский — в Кашире[101]. Можно предположить, что Мухаммед-Гирей перешел Оку где-то между Каширой и Серпуховом, так как названные воеводы прибыли к «перелазу» быстрее, чем воеводы из других приокских городов. Из Серпухова же выступил к опасному месту «большой воевода» князь Дмитрий Бельский; великий князь «послал его к реке Оке, чтобы помешать переправе татар. Махмет-Гирей, имевший более превосходные силы, быстро переправился через Оку»[102]. В тяжелом бою татары «многих детей боярских побили и в полон взяли», а затем «пошел царь воевать Коломенские места. Коломенские места повоевал и плен немалый собрал». К этому этапу похода относилось сообщение С. Герберштейна о соединении крымского войска с войском казанского хана Сагиб-Гирея: «Саип-Гирей, также с войском, выступил из Казани и опустошил Владимир и Нижний Новгород. После этого цари сходятся у города Коломны»[103].
Мнения историков о достоверности сообщения С. Герберштейна расходятся. И. И. Смирнов допускал возможность совместного похода крымского и казанского Гиреев в 1521 г. и писал, что русские летописцы «тенденциозно умалчивают о походе Сагиб-Гирея». Исследователь обращает внимание на запись галицкого летописца об участии в походе 1521 г. «крымского царевича». Летописец не мог назвать Мухаммед-Гирея «царевичем», для него тот оставался законным «царем». А Сагиб-Гирей, которого московское правительство, но признавало казанским ханом, был в глазах летописца лишь «крымским царевичем». По наблюдениям И.И. Смирнова, Сагиб-Гирея называли «царевичем» и другие русские летописцы[104]. А. А. Зимин, напротив, считает сообщение С. Герберштейна об участии в походе казанского хана не заслуживающим доверия и высказывает предположение, что речь шла о «царевиче» Саадет-Гирсе, вернувшемся из Казани в Крым[105]. Источники не дают однозначного ответа на этот вопрос, однако, на наш взгляд, вполне вероятно, что казанские татары участвовали в походе. И Крым, и Казань были одинаково враждебны Русскому государству, Мухаммед-Гирей и Сагиб-Гирей поддерживали тесную связь. Крымский хан, который пытался вовлечь в совместный поход все соседние орды, в том числе Астраханское ханство, настроенное к Крыму явно недружелюбно, не мог, конечно, оставить без внимания своего родственника Сагиб-Гирея. К тому же трудно объяснить разорение Владимирской земли, достаточно удаленной от Оки (о чем пойдет речь далее), если сомневаться в достоверности факта совместного крымско-казанского вторжения.
После прорыва через Оку татары разорили «Коломенские места, и Каширские, и Боровские, и Владимирские, и под Москвою воевали»[106]. Опасность угрожала непосредственно столице. «Князь великий вышел из Москвы на Волок и начал собираться с воеводами своими и с людьми», «разослал повсюду за многими своими воинствами», «ожидая к себе силы от Великого Новгорода, а иных из других мест»; по иным сведениям, Василий III отошел в Микулин[107]. В Москве оп «оставил с гарнизоном своего шурина Петра, происходившего из татарских царей, и некоторых других вельмож». С. Герберштейн писал о страшной панике, охватившей население центральных уездов Русского государства. Казалось, повторялось страшное Батыево нашествие, которое еще не изгладилось из памяти народа. «Двадцать девятого июля татары двинулись далее, наполнив все окрестности на широком пространстве пожарами, и навели такой страх на московитян, что те не считали себя в достаточной безопасности в крепости и в городе. При этой суматохе от стечения женщин, детей и других лиц не пригодного к войне возраста, которые убегали в крепость с телегами, повозками и поклажей, в воротах возникло такое сильное смятенно, что от чрезмерной торопливости они и мешали друг другу, и топтали друг друга… В то время в Москве были литовские послы, которые сели на лошадей и пустились в бегство, не видя ничего кругом по всем направлениям, кроме огней и дыма, и считая, что они окружены татарами, они спешили до такой степени, что в один день достигли Твери»[108].
В исторической литературе встречаются утверждения, что Мухаммед-Гирей в 1521 г. пытался осаждать Москву[109]. В действительности же сам крымский хан к Москве не подходил. В окрестностях столицы появлялись лишь отдельные отряды татарской конницы, грабившие села и монастыри. Об этом единодушно свидетельствовали русские летописцы. Никоновская летопись сообщала о намерении татар «скороспешно со всяким безрассудством достигнуть богохранимого града Москвы», но «возбрани им божественная сила, не дала приблизиться им», и татары «
С. Герберштейн утверждал, что Мухаммед-Гирей отступил, получив от москвичей какую-то «грамоту», будто бы содержавшую новые обязательства Руси по отношению к Крымскому ханству. Возможно, оставленные в Москве воеводы действительно вступили в какие-то переговоры с татарами. Однако не это послужило причиной отступления хана. Москва была готова к отпору врагу, «москвичи-посажане и из уездов [люди] в ту пору сидели в городе на Москве в осаде»[112]. Мухаммед-Гирей вряд ли мог рассчитывать на успешный штурм хорошо укрепленного города, особенно при недостатке артиллерии в своем войске. Великий князь Василий III спешно собирал полки в Волоке. По версии летописца, именно в связи с этим татары и отступили: «Послышав то окаянный царь Магмед-Кирей, и возвратился вскоре в свои места, не дожидаясь великого собрания»; «царь, услышав собрание великого князя, что неизложно хочет великий князь идти на них, вскоре возвратился»[113]. Кроме того, в Серпухове стояло свежее войско во главе с воеводами Дмитрием Бельским, Василием Шуйским и Иваном Воротынским, угрожавшее флангу Мухаммед-Гирея. Вполне вероятно эта угроза помешала крымскому хану двинуться на Москву с основными силами. Серпуховские воеводы могли бы напасть на татар при их отступлении с добычей и пленными. Однако они бездействовали и дали возможность Мухаммед-Гирею беспрепятственно уйти за Оку. Великий князь Василий III из Волока «послал к воеводам своим в Серпухов, к князю Дмитрию Бельскому и к князю Насилию Шуйскому и ко князю Ивану Воротынскому, повелел им против царя идти. Они же не пошли…»[114] С. Герберштейн тоже возлагал ответственность на Дмитрия Бельского: «В 1521 году, когда царь Тавриды переправился через Оку и с большим войском напал на Москву, то для его обуздания и отражения послан был государем с войском молодой человек, князь Дмитрий Бельский; он пренебрег мудрыми советами Иоанна Воротынского и других и, завидев врага, обратился в позорное бегство»[115].
В общей сложности татары воевали в центральных уездах страны две недели. Прорвавшись через укрепленную линию на Оке 28 июля, «августа в 12 день царь пошел из земли назад»[116]. Основные силы Мухаммед-Гирея прошли к Рязани мимо Коломны, причем городу он «ничтоже не успел». Летописец отметил, что «посады коломенские пожег тогда воевода князь Юрий Ростовский, не дождавшись царева прихода дня за два»![117] Вот еще один яркий пример растерянности пограничных воевод и их неподготовленности к отражению большого крымского похода.
Под Рязанью Мухаммед-Гирей задержался. Он «начал к городу приступать, а горожане от града татар отбили. И тут был на Рязани наместник и воевода Иван Васильевич Образцов-Хабар. И царь же отошел от града. И тут же под городом Иван Васильевич Хабар откупил князя Федора Васильевича Оболенского-Лопату, а дал по нем семьсот рублей»[118]. Некоторые подробности этого эпизода похода Мухаммед-Гирея приводил С. Герберштейн. Крымский хан «отвел войско к Рязани, где предоставил московитам возможность выкупа и обмена пленных, а остальную добычу продал с публичного торга». По совету «Евстахия, по прозвищу Дашкович, подданного польского короля», татары пробовали хитростью взять Рязань, но были отбиты из «поставленных в ряд пушек, после чего Мухаммед-Гирей ушел в Тавриду»[119]. Так закончилось нашествие Мухаммед-Гирея.
Ущерб, нанесенный двухнедельным разбоем татар в центральных уездах Русского государства, был огромен. Подверглись разорению нижегородские, владимирские, коломенские, каширские, боровские и рязанские земли, сильно пострадали даже окрестности столицы. Правда, татарам не удалось взять ни одного укрепленного города, по все сельские местности они «наполнили на широком пространстве пожарами». Самым тяжким последствием татарского похода был захват огромного количества пленных. Об этом с горечью сообщали летописцы. Уже в «Коломенских местах» Мухаммед-Гирей «плен не малый собрал», а затем, разослав свои конные отряды по каширским, боровским, владимирским и подмосковным землям, «многих в полон взяли, и княгинь и боярынь многое множество, а иных посекли». При отступлении татары «много русского плена с собой повели»[120]. По сообщению Острожского летописца, Мухаммед-Гирей «в Москве больше 300 000 вязнев (пленных. —
Приведенные цифры татарского «полона» во время похода Мухаммед-Гирея, на наш взгляд, являются завышенными. Однако более или менее точно установить число захваченных татарами пленных вообще очень трудно. М. Н. Бережков, автор интересной работы о русских пленниках и невольниках в Крыму, предлагал исходить при выяснении этого вопроса из численности татарского войска, участвовавшего в том или ином походе. Однако, во-первых, численность татарского войска редко поддается точному определению, а, во-вторых, сам исследователь отмечал, что количество пленных зависело не только от численности татарского войска: «главное дело было именно удаче набега», в «благоприятных условиях», в «отсутствии погони», «количество же войска было второстепенным делом». Общий вывод М. Н. Бережкова пессимистичен: «В сущности, однако, мы лишены возможности проверит, цифры татарского войска, пускавшегося в набег, и цифры пленников русских; все, что нам можно сказать, это — неопределенное выражение, что пленников уводилось очень много; по цифры, приводимые в источниках, надо считать сильно преувеличенными, а иногда совершенно фантастическими и произвольными»[122]. Пожалуй, с этим неутешительным выводом можно согласиться. Что касается похода 1521 г., то здесь мы имеем и большую численность татарского войска (до 100 000 человек!), и «удачу набега», вызванную внезапным переходом через Оку и нерешительными действиями великокняжеских воевод, и «отсутствие погони» — Мухаммед-Гирей беспрепятственно отступил с добычей и пленными. При этих условиях количество пленных должно было быть особенно большим.
Отголоски крымского «разорения» мы находим в жалованных грамотах, которые давались пострадавшим от него служилым людям. 5 февраля 1522 г. такую грамоту получил Федор Писарев по своей челобитной, что «его вотчину в Коломенском уезде в Городском стану деревню Козью татары, выжгли и вывоевали». Он освобождался от государственных повинностей: «ненадобно ему с той деревни, кроме тех дворов, что будут в его вотчине не сожжены и не воеваны, никакие пошлины платить пять лет». Другая подобная грамота была дана 12 марта 1522 г. Ивану Писареву по поводу того, что «вотчину его в Коломенском уезде в Городском стану деревню Мальцевскую татары, выжгли и вывоевали»[123].
За большим походом Мухаммед-Гирея последовала целая серия казанских набегов. Не прошло и полутора недель после отступления крымских татар за Оку, как «того же лета, августа в 21 день, пришли казанские князья, Сеит, да Булат, да Кучелей и повоевали около Новгорода-Нижнего Березополье и до Клина, и взяли полону множество, а иных иссекли»[124]. Сам «казанский царь Саип-Гирей и со всеми казанскими людьми приходил на Муромские места и на Мещерские»[125]. Отдельные отряды казанских татар проникали далеко на север, до бассейна реки Сухоны. «Приходили татары в Жегово и в Нойду и Шартаново, и на Тотьму, и до Сухоны доходили. Во единой в волости Тотьме в полон взяли и иссекли шесть с половиной тысяч христиан»[126]. Правительство не имело возможности прикрыть военными силами необъятную восточную границу. К тому же полки продолжали стоять на «крымской украине» на случай отражения крымского похода. Осенью 1521 г. снова «пришла весть великому князю, что безбожный царь Магмед-Гирей крымский, возгордившись, хочет идти на землю его». Приготовления Мухаммед-Гирея к новому походу приобрели широкий размах: «Он велел объявить на трех торгах, в Перекопе, в Крыму и, а Кафе, и в других, чтобы уланы, мурзы и воины не слагали с себя оружия, не расседлывали коней и готовились вторично идти на Россию»[127]. Естественно, великий князь Василий III заботился прежде всего об обороне «крымской украины». С августа 1521 г. воеводы с полками стояли в Коломне, Кашире, Серпухове, Рязани, Туле и на реке Угре[128]. Неспокойно было и внутри страны. По свидетельству галицкого летописца, после нашествия Мухаммед-Гирея в русских городах начались народные выступления — «мятеж учинял по всем городам велик и до Галича»[129]. Причиной «мятежа» явилось, вероятно, недовольство городских «мужиков» неудачами великокняжеских воевод, которые позволили татарам дойти почти до самой Москвы и разграбить центральные уезды Русского государства[130]. В этих условиях великому князю было не до далекой восточной окраины.
Нашествие Мухаммед-Гирея в 1521 г. выявило три основных недостатка в обороне «крымской украины». Во-первых, несогласованные и нерешительные действия великокняжеских воевод по отражению крымцев свидетельствовали об отсутствии единого командования порубежными полками, распоряжения из Москвы нередко запаздывали и не всегда выполнялись воеводами. Во-вторых, оборонительная линия по берегу реки Оки оказалась недостаточно прочной. Особенно давал о себе знать недостаток артиллерии, которая могла бы обеспечить перевес русских полков над татарской конницей, вооруженной в основном холодным оружием. В-третьих, не на высоте была станичная и сторожевая служба. Русские воеводы до последнего момента не знали, где крымский хан намеревался «перелезть» реку Оку.
Первый недостаток удалось устранить сравнительно легко — великий князь Василий III стал во главе пограничных полков. Весной 1522 г. он пошел «к городу Коломне и с своими братьями, и войско свое устроил, и воевод своих поставил при береге Оки реки». Вдоль Оки создавалась сплошная линия обороны. Готовясь к летним походам крымских татар, великий князь «отпустил наперед себя на Коломну воевод своих» — Дмитрия Бельского, Михаила Щеняева и других, «а сам князь великий пошел на Коломну в мае месяце, а с ним брат его князь Юрий да князь Андрей», и «пришел к Коломне на пятой неделе после великого дня во вторник». Там он «разрядил воевод по полкам и приговорил, где которому полку стоять». Большой полк был поставлен «под Девичем», передовой — «на устье Осетра», правой руки — под Голутвином, левой руки — против Ростиславля, сторожевой полк — на Кашире. Сильный отряд выдвигался в Рязань, на левый фланг оборонительной линии. Для обороны берега вызывались полки даже с опасного литовского рубежа. Василий III из Вязьмы велел идти на Коломну же семерым воеводам. В Коломне великий князь находился больше месяца и «пошел к Москве за пять дней до петрова дня (29 июня. —
Однако новое крымское нашествие не состоялось. С. Герберштейн приводит в своих «Записках» довольно путаное и неубедительное объяснение этому. Когда «в начале лета Василий, желая отомстить за полученное от татар поражение», вышел с большим войском к Оке, он будто бы «отправил в Тавриду к Махмет-Гирею послов, вызывая его на состязание и указывая, что в прошлом году он, Василий, подвергся нападению без объявления войны, из засады, по обычаю воров и разбойников. Царь ответил на это, что для нападения на Московию ему открыто достаточное количество дорог и что войны столь же зависят от оружия, как и от обстоятельств, поэтому он обычно ведет их скорее по своему усмотрению, чем по чужому…»[133] В действительности дело обстояло сложнее. Все внимание Мухаммед-Гирея было направлено на достижение его давнишней мечты захватить Астраханское ханство. Неожиданная смерть астраханского хана Дженибека, казалось, создавала благоприятные условия для этого. Крымский хан отложил запланированный и даже согласованный ужо с Литвой поход на Русское государство. В королевском «листе» от 10 сентября 1522 г. имелось прямое указание на обязательство хана «потягнуть со всеми войсками в землю великого князя Московского». Король, видя нежелание Мухаммед-Гирея выполнить союзнические обязательства, просил послать на русские земли «Богатырь-салтана с великим войском»[134]. Однако крымский хан этого не сделал. В декабре 1522 г. он выступил в поход на Астрахань. Сыграли свою роль и широкие оборонительные мероприятия великого князя Василия III, о которых не могли не знать в Крыму. Видимо, русский летописец прав, утверждая, что Мухаммед-Гирей, «услышав великого князя на Коломне, не пошел на Русь»[135].
Поход крымского хана на Астрахань закончился успешно. Астраханское войско было разгромлено, столица ханства захвачена крымцами. Но Мухаммед-Гирей недолго торжествовал. Местные феодалы и ногайские в 1523 г. напали на крымский лагерь и убили хана. Русский летописец сообщал об этих событиях так: Мухаммед-Гирей, «Астрахань одолев, возгордился зело. И сговорившись в Астрахани бывшие ногаи, убили царя и сына его проклятого, и прочих крымских врагов избили»[136]. После этого, весной 1523 г., ногаи и астраханцы ворвались в Крым и целый месяц опустошали его. В Крымском ханстве началась ожесточенная борьба за власть между различными группировками феодалов. Наконец, с турецкой помощью крымским ханом стал Саадет-Гирей. Но победить оппозиционных феодалов ему удалось не сразу. К тому же и степях, в непосредственной близости от Перекопа, кочевали ногаи, угрожая Крыму новыми нападениями. В результате крымский хан, занятый своими внутренними делами и борьбой с Ногайской Ордой, на время выбыл из игры. Русское государство получило передышку, которую использовало для укрепления южных границ.
Это было необходимо потому, что события в Крыму привели к изменению общей обстановки на юге, которое в будущем сулило Русскому государству большие опасности. С момента воцарения Саадет-Гирея, ставшего ханом при прямой военной поддержке турецкого султана, наблюдается «усиление влияния Турции в Крымском ханстве и усиление зависимости ханов от султана. Посаженный на престол султаном Саадет-Гирей охотно шел на подчинение ему. С именем Саадет-Гирея связывается и важное изменение в ханской армии, именно — усиление значения огнестрельного оружия. Привезенные Саадет-Гиреем пушки и пищали давали ему несомненный перевес над князьями и увеличивали мощь крымской армии в любых военных предприятиях ханов. Опорой Саадет-Гирея были и янычары»[137].
Впрочем, отдельные набеги на русские «украины» совершались и в период междоусобной борьбы в Крыму, правда, незначительными силами. В октябре 1523 г. из Азова сообщали, что «азовские казаки под Русь пошли. Пошел, государь, Тагай Софи, а с ним, государь, сорок человек. Другая станица, государь, пошла тридцать человек, а голова у них Джакай Дашем зовут. Да пошел, государь, Сатыл-Ган, а с ним восемьдесят человек, да пошел, государь, Даваш да Ходжа-бек, а с ним сорок человек, да крымских человек со сто с ним заодин вместе. Хотят, государь, на заставу ударить, коя, государь, на поле у тебя стоит, а хотят, государь, татем прийти». Имеются сведения и о набегах отдельных татарских отрядов на Северские земли. В одной из грамот воеводе в Новгороде-Северском Никите Оболенскому рассказывалось о злоключениях путивльского казака Якуша. «Как его князь Никита посылал осенью с детьми боярскими проводником за татарами в погоню, и дети боярские, догнав татар, полон у них отполонили», сам Якуш, «проводив детей боярских до украины, воротился в свои ухожаи». Однако «татары воротились назад севрюков искать по ухожаям, да того Якуша взяли и привезли его в Крым к царю»[138]. Этот рассказ интересен тем, что воссоздает живую картину пограничных будней: с неожиданными татарскими набегами, с погонями отрядов «детей боярских» за грабителями, с полной опасностей жизнью севрюков, которые служат на границе проводниками-вожами московских воевод. То, что именно Якуш упомянут в грамоте, конечно, чистая случайность. Тысячи и десятки тысяч безымянных героев прикрывали «украину» Русского государства, ходили в опасные походы, бились с быстрыми татарскими всадниками и порой мыкали горе в крымском плену…
Активизация турецкой экспансии отразилась и на политике Казанского ханства. После успешного совместного похода 1521 г. с крымским ханом и серии набегов того же года на Заволжье казанский хан Сагиб-Гирей продолжал разбойничьи нападения на русские земли. В 1522 г. «сентября в 15 день, приходили татары и черемисы в Галицкие волости, и попленили их много, а людей посекли, и заставу великого князя в Парфеньеве разогнали, а воевод посекли, а иных в полон повели». Затем «того же месяца сентября в 28 день, ударили татары на Унжу безвестно, на монастырь, и церковь Николы чудотворца пожгли, и людей в полон повели, а иных иссекли. И воевода галицкий Андрей Пиялов пошел за ними в погоню с галичскими детьми боярскими»[139]. Весной 1523 г. в Казани хан Сагиб-Гирей неожиданно убил русского посланника Василия Пережогина. Это был открытый вызов. Осенью того же года русские воеводы «в судовой рати по Волге и конной ратью воевали» владения казанского хана. Единственным реальным результатом войны явилось основание на реке Суре новой русской крепости — «Василь-города». Между тем казанские набеги продолжались. «Месяца октября в 17 день приходили татары под Галич, посад пожгли, а град господь сохранил неврежен, и отошли»[140]. Автор «Казанской истории» писал, что в то время московские воеводы «не могли бороться с казанцами, потому что они одолевали русских не силою своею, а только лукавой хитростью. Великий страх тогда от них объял всю Русскую землю. И только воеводы московские на краях земли стояли по городам, остерегаясь прихода казанцев, не смея выходить из городов. Тогда был великий князь недосужен воевать с казанцами…»[141] Видимо, автор «Казанской истории» несколько сгустил краски, противопоставляя прошлые неудачи победам Ивана Грозного, по положение на восточной границе было действительно тревожным.
Великий князь Василий III попытался выйти из затруднений привычным способом: он организовал весной 1524 г. большой поход на Казань. Однако взять город не удалось. Осада затянулась. Русское войско несло большие потери в боях, страдало от недостатка продовольствия. Пришлось отступить, удовлетворившись подтверждением «мира» с Казанским ханством без всяких гарантий его выполнения. Казанским ханом стал другой крымский «царевич», Сафа-Гирей, сменивший незадолго до похода Сагиб-Гирея. Но походы на Казань привели к неожиданному и крайне нежелательному для Русского государства побочному результату. Не надеясь на реальную военную помощь Крыма, раздираемого междоусобной борьбой, Казанское ханство в 1524 г. признало себя вассалом турецкого султана, объявив Казань «юртом» Сулеймана I. Это было событие большой политической важности. «Установление вассальной зависимости Казанского ханства от Турции означало серьезное осложнение для Русского государства, ибо посылка войск в Казань могла теперь рассматриваться как враждебный акт, направленный против Турецкой империи. Вместе с тем установление вассальных отношении Казанского ханства к Турецкой империи знаменовало собой поворот в истории русско-турецких отношений XVI в. — от дружественных, какими они были во время Сулима I, к враждебным. Поворот этот определялся активизацией восточноевропейской политики Турции, которая своим провозглашением протектората над Казанью выражала стремление выступить в роли гегемона в системе татарских государств Восточной Европы»[142].
Великий князь Василий III, продолжая укреплять оборону «крымской украины», внимательно следил за развитием событий. В этой обстановке особенно важно было наладить эффективную разведку. Поэтому в начале 20-х годов Москва уделяла такое большое внимание организации сторожевой и станичной службы на «крымской Украине». Уроки нашествия Мухаммед-Гирея не прошли даром.
Глава 4
На рубежах стоять крепко!
Первая половина XVI столетия не оставила нам обобщающего документа, подобного «Боярскому приговору о станичной и сторожевой службе» 1571 г. Однако свидетельства источников дают основание считать, что постоянные сторожевые «заставы» и «станицы» казаков «в поле» московское правительство организовало уже в начале 20-х годов. Они прикрывали два наиболее опасных направления — «рязанскую украину» со стороны Дона и Азова и Северские земли.
С. Герберштейн, описывая путь из России к Азову по степям, упоминал о «караульных, которые были расположены в той местности против непрерывных набегов татар», «всего на два дня пути от Азова». Кроме того, «около устьев Малого Танаида (Северного Донца), в четырех днях пути от Азова, возле места Великий Перевоз», постоянно находились русские воины, «которых государь по обычаю ежегодно держит там на карауле с целью разведок и удержания татарских набегов»[143]. В опасное время к Азову посылались, кроме постоянных «караульных», также «станицы» казаков для «вестей». Так, например, в 1521 г., когда в Москве ожидали крымский поход и были озабочены возможностью воцарения «крымского царевича» Гирея в Казани после антирусского «мятежа», к Азову послали «для вестей», «доведываться про царя крымского и про царевичей», казаков «Ивашку Лазарева с товарищами» и «Мишу Тверитина с товарищами». Они, в частности, сообщили «с поля», что шли мимо них «казанские татары к царю (крымскому хану. —
Отряды «украинных людей» регулярно направлялись пограничными воеводами и наместниками для сторожевой службы в непосредственной близости от русских рубежей. Об этих «наших украинных людях», которые «ходят по украине», упоминалось, например, в посольском наказе Ивану Морозову, который отправился в Турцию в 1523 г. «Наших людей украинные наши наместники посылают отведывать людей в поле, нечто которые люди недруга нашего похотят прийти на наши украинные места и лихо похотят учинить». Московское правительство жаловалось, что азовцы «наших людей имают на поле да водят в Азов». В другой грамоте сообщалось о намерении татар «на заставу ударить, коя, государь, на поле стоит у тебя».
«Станицы» казаков не только несли сторожевую службу, но и служили для связи между Москвой, с одной стороны, и русскими послами, и сторонниками в Крыму — с другой. В 1523 г. с русским послом «для вестей» было отправлено 20 «станиц» казаков, из которых 5 станиц, «казаков рязанских» остались в Азове, 4 «станицы» — в Кафе, а и станиц поехали с послом в Турцию. «Казаки рязанские» находились в Азове и в последующие годы; с ними, в частности, пришли «вести» о подготовке крымского похода в 1525 г.[145]
Таким образом, «рязанскую украину» уже в начале 20-х годов прикрывали постоянные «караулы» на Дону, разъезды «наших украинных людей» и казацкие «станицы» в Азове и его окрестностях.
У рубежей Северской земли несли службу «казаки путивльские». Их разъезды искали в степи «сокмы», т. е. дороги «в поле», по которым пробирались к русской границе отряды крымской конницы. Русский посол в Крыму Третьяк Губин сообщал в 1522 г. о сторожевой службе «путивльских казаков» следующее: «Казаки, государь, путивльские Федько да Увар были верх Ворсклы под Благим курганом, и не переезжали никакой сокмы, а поехали от Благого кургана после великого дня, на другой неделе в понедельник, а приехали в четверг в Путивль». В этой же грамоте упоминался «путивльский же казак Федько», который «был на Донце». Стоянки «путивльских казаков» — «ухожаи» — находились в непосредственной близости от Дикого поля. «Севрюки», хорошо знакомые с местными условиями, часто сопровождали в качестве проводников-вожен — военные отряды «детей боярских», которые преследовали крымцев, чтобы отбить захваченную добычу и пленных. Об одном из таких казаков, «Якуше-путивльце», которого новгород-северский воевода князь Никита Оболенский «посылал осенью с детьми с боярскими за татарами в погоню», говорилось ранее.
В архивной книге «Крымских дел» упоминалось о людях великого князя, которые на поле едут и от которых правительство ожидало «вестей» о крымских набегах[146].
Другие «путивльские казаки» несли сторожевую службу у Днепра, поблизости от литовских владений. Это был очень важный участок «крымской украины», так как татары часто предпринимали набеги по предварительному сговору с пограничными литовскими воеводами. Интересно, что здесь «путивльские казаки» часто действовали совместно с «казаками черкасскими и Каневскими», находившимися под властью польского короля. В 1527 г. крымский хан жаловался королю, что люди «черкасские и Каневские пускают казаков, с казаками путивльскими, под улусы наши. И что о нашем паньстве уведают, яко о войне, тогда наперед дают ведать до Москвы. А в Черкасах старосты вашей милости путивльских людей у себя на вестях держат»[147].
На «казанской украине» и на Волге сторожевую службу поручили «городецким казакам», т. е. отрядам татарских «служилых царевичей», которые стояли в Городце Касимове. «Городецкие казаки» не только охраняли границу и перехватывали посольства из Казани в Крым и обратно, но и сами предпринимали нападения на татарские «улусы»[148].
Таким образом, сторожевая служба в начале 20-х годов была создана на всем огромном протяжении степной границы Русского государства, от Днепра до Волги. О достаточной эффективности сторожевой службы свидетельствуют своевременные и успешные действия русских воевод по отражению крымских набегов.
1525 г. оказался трудным для Русского государства. Только что закончился политический процесс над Максимом Греком, имевшим много сторонников. Развод великого князя Василия III с Соломонией Сабуровой вызвал недовольство части боярства. Летом была страшная засуха, продолжавшаяся с 4 июня до 15 августа. Засуха сопровождалась массовыми пожарами. Зной выжег поля, цены на хлеб выросли в 7—10 раз, люди начали умирать «по дорогам и по дворам»[149].
Трудность положения усугублялась опасностью нового крымского похода, на этот раз — с прямой военной помощью Турции. 20 мая 1525 г. «писали из Азова к великому князю с казаками рязанскими про крымские вести, что посылал крымский царь к турецкому царю силы просить, а хотел идти на великого князя украины. И турецкий царь послал воеводу своего урюмского Магмет-бека, а с ним пятнадцать тысяч». По другим сведениям, откликнувшись на просьбу крымского хана, «царь дал ему на пособь своих людей тридцать тысяч пойти на великого князя украины». 27 мая «писали из Азова с казаками рязанскими, с Шираком Малым с товарищами, что выступил царь из Крыма, а с ним пятьдесят тысяч, а идти ему на великого князя украины»[150].
Поход был сорван усобицей в Крыму. Воспользовавшись отступлением за Перекоп основных сил ханского войска, Ислам-Гирей провозгласил себя крымским ханом. Началась ожесточенная борьба между Ислам-Гиреем и Саадет-Гиреем, которая хоть и кончилась победой последнего, но значительно ослабила Крым. Великий князь Василий III воспользовался передышкой для дальнейшего укрепления «украины». В 1525 г. начали «делать в Коломне град каменный»; строительство коломенской крепости завершилось в 1531 г. В 1527 г. была заложена каменная крепость в Зарайске[151]. Крепостное строительство на юге потребовало большого напряжения сил страны. Зима 1526 г. была голодной. Летописцы отмечали дороговизну продуктов в Галиче, Унже, Костроме, Вологде, Тотьме и в других городах, в Новгороде начался «мор страшен». Правда, изменившаяся международная обстановка создала условия для сосредоточения на «крымской украине» большей части военных сил Русского государства. Дело в том, что усилившаяся турецкая угроза заставила короля Сигизмунда искать путей к миру с Россией. На западной границе Русского государства стало спокойней[152].
Великий князь Василий III сумел хорошо подготовиться к отражению крымского похода 1527 г. В июле воеводы «от поля» стояли в Коломне, Кашире, Рязани, Туле, Одоеве, а всего «на берегу» Оки 12 воевод с полками. Когда пришли «вести» о выступлении крымских войск, великий князь еще «прибавил воевод на берег», направив в Коломну дополнительно 7 воевод. Впервые была надежно прикрыта «казанская украина»: видимо, в Москве опасались совместного выступления крымского и казанского Гиреев, как это случилось в 1521 г. Московские воеводы с полками приготовились встретить врага на реке Унже, в Нижнем Новгороде и в Муроме[153].
Первые известия о готовящемся нападении на «украину» в Москве получили от «путивльских казаков», находившихся «для вестей» в Черкасах: «чрез приходящих из Царяграда и из Литвы полонянников и чрез посылаемых в Киев вестовщиков дано знать государю, что крымский калга Ислам-Гирей готовится к нападению на российскую украину». Позднее крымский хан жаловался, что «на Москву весть пришла перед нашим приходом за 15 дней»[154]. О том, что Василий III был своевременно предупрежден сторожевой службой о походе Ислам-Гирея, свидетельствуют и русские источники. В Разрядной книге под 1527 г. записано: «Сентября в 4 день пришла к великому князю весть, что Ислам-царевич прямо идет к берегу. И князь великий по тем вестям назавтра, сентября в 5 день, отпустил на Коломну воевод своих князя Федора Васильевича Лопату-Телепнева да князя Ивана Федоровича Овчину-Телепнева. А приказал князь великий на Коломну и на Каширу воеводам, а велел воеводам всем идти на то место, где хочет Ислам реку лезти». Затем в Москву «пришла весть прямая, что Ислам идет к Ростиславлю и Оку реку хочет лезти под Ростиславлем». К этому месту и поспешили воеводы на помощь «заставе князя Федора Мстиславского», стоявшей здесь у «перелаза» через реку[155].
Великий князь Василий III не только укрепил оборону «берега», но и принял дополнительные меры по обеспечению безопасности Москвы на случай, если крымские татары сумеют прорваться за Оку. Сначала он с войсками «стал в Коломенском», в непосредственной близости от столицы, а затем выдвинулся ближе к оборонительному рубежу «на берегу» и «стоял от Оки 20 верст, и с своими братьями, и с ним воины многие». Москва и другие города подготовились к обороне. Летописцы отмечали, что «москвичи сидели в осаде 5 дней», «на Коломне и на Москве, и в иных городах посажане в те поры в осаде сидели неделю»[156]. Опасность действительно угрожала большая. Когда «приходил к берегу Ислам-царевич крымский», то «с ним было людей 40 000»; по другим сведениям, он привел к Оке даже 60 тысяч воинов[157].
Но за реку Оку крымское войско прорваться не сумело. Когда 9 сентября 1527 г. Ислам-Гирей подошел к «перелазу» через Оку, русские воеводы «стали с Исламом биться через реку накрепко, и за реку Ислама не пустили». Сражение на Оке было упорным и продолжительным. «Противники стрелялись об реку от утра до вечера». Оборону окского рубежа облегчил русским высокий уровень воды в реке, потому что «в те поры были великие дожди, и в Оке была вода прибыльная». Однако главным, конечно, следует считать своевременное сосредоточение русских полков на опасном месте. Они «отбили Ислама от берега, и пошел Ислам восвояси с великим срамом».
На этот раз великий князь не ограничился пассивной обороной «берега» и «повелел своим воеводам и войскам пойти за Оку». Интересно, что русские военачальники действовали в полном соответствии с тактикой отражения крымских набегов, предусмотренной «Наказом угорским воеводам» 1512 г. «Большие воеводы» продолжали стоять «на берегу», а за Оку послали конные отряды «легких воевод» для преследования отступавшего врага. «Великого князя дети боярские, перелезши за реку, татар многих побили», догнали татар у Зарайска и «был им бой, и тут побили безбожных много. И на том бою поймали Инакова племянника, а с ним иных татар многих». После этого боя преследование продолжалось. «Опять воеводам был бой на Осетре, и на том бою поймали племянника царевичева Исламова и иных татар многих. А царевич Ислам побежал со всеми татарами за Дон, а великого князя воеводы ходили за ним до Дону». Поход Ислам-Гирея закончился полной неудачей. Летописец отметил, что «полону царь Ислам не взял ничего»[158].
Успешное отражение большого крымского похода в 1527 г. показало, что оборона «крымской украины» Русского государства организована достаточно хорошо. В событиях 1527 г. все элементы, составлявшие ее, действовали вполне четко и слаженно. Сторожевая служба своевременно, за 15 дней до вторжения, предупредила об опасности. Русские полки быстро сосредоточились в стратегически важном месте — крепости Коломне, перекрыв «заставами» броды и «перелазы» через Оку. Столицу прикрыли от внезапного прорыва татарской конницы через реку значительные силы во главе с самим великим князем. Своевременно русские получили и «весть прямую» о месте форсирования Ислам-Гиреем реки Оки. Здесь, «на перелазе» у Ростиславля, они быстро сосредоточили полки из близлежащих городов Коломны и Каширы. До их прибытия «застава» у Ростиславля сдерживала натиск врага. Ислам-Гирей не сумел прорваться через реку и поспешно отступил, преследуемый «легкими воеводами» с отрядами «детей боярских». Русская конница дважды, у Зарайска и на реке Осетре, победила татар, и те понесли большие потери. Весь русский «полон» был отбит.
В послании польскому королю крымский хан писал о своем намерении повторить поход зимой 1527/28 г.: «Сее зимы, скоро болота и реки станут, князья ширинские и иные мурзы мают воли на послугу вашей милости и мою пойти Москву воевать»[159]. Однако поход не состоялся. Видимо, жестокий урок, полученный Ислам-Гиреем на Оке, заставил крымских князей и мурз быть осмотрительнее. Кроме того, в Крыму не могли не знать, что Русское государство постоянно держало на «крымской украине» значительные военные силы. В 1528 г. воеводы с полками находились в Коломне, Кашире, Калуге, Туле. В 1529 г. «наряд от поля» первоначально предусматривал размещение полков в Коломне, Кашире, Туле на «Сенкином броде». В июле была проведена дополнительная летняя «роспись воеводам на берегу, в которых местах воеводы стояли на Оке-реке». Эта «роспись» является одной из самых подробных и дает представление о диспозиции пограничных полков. Воеводы стояли «против устья Осетра», «против Ростиславля», «под Бачмановом на Московском устье», в Кашире, «на Сенкине броде», в Серпухове, в Калуге, в Мещере. Интересно отметить, что теперь войска располагались не только в городах, но и непосредственно на укрепленной линии вдоль берега, прикрывая «перелазы» и броды через Оку[160]. В 1530 г. во время очередного русского похода на Казань русские полки по-прежнему занимали весь «берег», причем «застав» вне городов даже прибавилось: «против Люблина», «под Окатоеом», «против Колычевского острова», «под Бачмановом»[161].
В 30-е годы XVI столетия активизировались как Крымское ханство, гак и Казань. Всего за десятилетие можно насчитать не менее 13 крымских и 20 казанских набегов на «украины» Русского государства! Поэтому московское правительство прилагало все усилия для укрепления обороны своих южных границ. Новым является то, что, сохраняя и усиливая оборонительную линию «по берегу» реки Оки, которая оставалась основной, русское правительство начало создавать передовую оборонительную линию южнее Оки, на рубеже Пронск — Тула — Одоев — Белев, одновременно делая попытки взять под защиту также Северскую землю. Необходимость этого выявилась вскоре после похода Ислам-Гирея.
В 1531 г. крымские татары предприняли несколько набегов на «украину». Сначала, «февраля в 20 день, приходили крымские люди на Одоевские места и на Тульские». Предотвратить этот набег московским воеводам не удалось, тем более что татары использовали военную хитрость. Пятитысячное крымское войско под предводительством «Бурчак-царевича, Ахмат-Гиреева сына» подошло к реке Самаре, и здесь Бурчак (Бучак) «притворно давал знать, будто идет к Стародубу. Хотя и послал великий князь в Козельск войско свое под предводительством Ивана Воротынского, но было уже поздно». Татары успели «повоевать» тульские и одоевские «места»[162]. Недовольный действиями своих воевод, «князь великий положил опалу свою на князя Воротынского, да на князя Ивана Овчину, да на Ивана Летцкого, велел их с Тулы дьяку Афанасию Курицыну привести к Москве»[163]. Однако вина воевод, видимо, была не так уж велика. Основные силы русского войска стояли на Оке. Они надежно прикрывали центральные уезды государства, но не могли помешать молниеносным крымским набегам на заокские земли. Для этого нужно было иметь военные силы поближе к «полю», в городах за Окой и в Северщине. В мае «в Севере на Клевани» стал с полками «Шигалеи, царь Казанский» (несмотря на то, что Шах-Али давно уже изгнали из Казани, русские источники упорно продолжали называть его «царем Казанским»); остальные русские полки по-прежнему находились «на берегу».
Как показали дальнейшие события, этих мер оказалось недостаточно. В июле пришлось посылать еще одно войско за Оку, теперь в Одоев. «В Одоеве были воеводы по полкам по путивльским вестям, что писал из Путивля князь Борис Иванович Горбатый, что крымских людей с 1000 человек пошло к Одоеву». Затем, «июля же 22 дня, приехали к великому князю из Крыма служилые татары, Кидырек с товарищами, и сказали, что переехали сокмы татарские. А пошли те сокмы под Рязанские украины, а по сокме сметили человек с пятьсот или с шестьсот. И князь великий по тем вестям воевод на Тулу и на Рязань прибавил», переведя их из Коломны и Серпухова[164]. Обстановка, таким образом, вынуждала московское правительство выдвигать военные силы за Оку.
Это нашло отражение и в географии крепостного строительства на юге, которое энергично проводилось в последние годы княжения Василия III. Был весьма срочно «доделан град каменный в Коломне», а «на Кашире град деревянный»; одновременно «повелением великого государя Василия Ивановича срублен град Чернигов деревянный», «на Осетре каменный»[165]. Правительство распределяло силы между старым оборонительным рубежом по Оке и городами ближе к полю.
Однако основным и теперь оставался оборонительный рубеж по Оке. Для его укрепления делалось очень много, и это неудивительно: набеги на «северскую украину» и заокские земли, конечно, доставляли неприятности, но не угрожали жизненным центрам страны. Рубеж же по Оке прикрывал прямую дорогу к Москве Для укрепления «берега» русские военачальники стали широко использовать огнестрельное оружие, пушки и пищали, которые ставились на возможных «перелазах» через Оку. Впервые большое количество пушек было привезено на Оку в мае 1532 г., когда «пришла весть к великому князю Василию Ивановичу из Крыма, что крымский царь копится со многими людьми и с похвалою, а хочет идти на великого князя украину. И князь великий, слышав то, послал на Коломну на берег воевод своих, а с ними княжат и дворян своего двора, и детей боярских из многих городов бесчисленно много.
Необходимость укрепления южных границ диктовалась дальнейшим обострением русско-крымских отношений. Большое недовольство в Крыму вызвал переворот в Казани. Влиятельная группировка казанских феодалов, сторонников Москвы, изгнала хана Сафа-Гирея и вместо него на казанский престол возвела приверженца Москвы, касимовского царевича Джан-Али (Яналей), племянника хана Большой Орды Ахмеда. Сафа-Гирей бежал в Крым. Очередная усобица в Крыму помешала татарам немедленно организовать поход на русские земли. Саадет-Гирей был свергнут калгой Ислам-Гиреем, но и последний по смог удержаться у власти. Только в 1533 г., при поддержке турецкого султана, крымским ханом стал Сагиб-Гирей, правление которого характеризовалось «резко враждебной политикой, проводимой им в отношении Русского государства»[169]. Положение на «украине» сразу обострилось.
В мае 1533 г. великий князь Василий III в своем «наказе» предупреждал карачевского наместника Семена Михайловича Чертова: «Писал ко мне из Новгорода из Северского наместник наш князь Иван Барбашин, а к нему писал из Рыльска наместник наш Василий Сернеев, что пришел к нему с поля рыльский казак Иванко Хонин с товарищами, а привел с собою женку-полонянку карачевского полону, и та женка сказывала, что те татары, которые были в Карачеве на посаде, в понедельник на пятой неделе после великого дня встретились с азовскими татарами близко Донца, да полон отпустили в Крым, а сами возвратились с азовцами вместе да пошли на наши украины на Карачевские места». «И ты б однолично жил бережно, — наказывал великий князь, — и сторожи держал крепко, и люди бы все у тебя были собраны в городе с женами и с детьми, и дело бы наше берег по нашему наказу. А каковы у тебя будут вести, и ты б не держал без вести в Одоев воеводу нашего князя Ивана Михайловича Воротынского с товарищами, а на Бобрике воевод наших Романа Ивановича Одоевского с товарищами, а меня о всем без вести не держал...» Из Москвы не только предупредили наместника об опасности и приказали быть бдительным, но и тут же выделил и военные силы. «Да велел у тебя быть в Карачеве людям князя Ивана Воротынского, за которыми поместья в Мехцовске и в Козельске, да и список их по именам к тебе послал. И ты бы по тому списку их вместе собрал, а я к ним грамоту свою послал же, чтобы у тебя в Карачеве были сейчас же»[170].
В этом интересном документе следует отметить ряд моментов, характеризующих оборону «крымской украины» в целом. Прежде всего обращает на себя внимание оперативность информации о передвижениях даже сравнительно немногочисленных татарских отрядов. Эта информация поступает в Москву и немедленно доводится до сведения пограничных воевод. Карачевскому наместнику посылается не только подробный «наказ», но и выделяются военные силы для отражения набега. В свою очередь наместник обязан «не держать без вести» других пограничных воевод, чтобы они могли принять меры в случае опасности. Небезынтересен и принцип сбора войска для усиленной обороны того или иного пограничного города, в данном случае — Карачева. В распоряжение наместника посылались «дети боярские» из соседних уездов, причем в Москве их знали даже «поименно»! Все это дает основания считать, что уже в начале 30-х годов сложилась достаточно стройная и продуманная система оборонительных мероприятий на «крымской украине».
Поход крымцев начался в августе 1533 г. На Рязанские «места» пошли «Ислам-царевич, Магмет-Гиреев сын, и иные царевичи, и ширинские князья и мурзы, а с ними было крымских людей 40 000»; в походе принял участие также изгнанный из Казани Сафа-Гирей. Возможно, именно Сафа-Гирей явился инициатором и одним из главных организаторов похода — в его ненависти к Русскому государству, которое он не без оснований считал виновником своего изгнания из Казани, вряд ли можно сомневаться. В июне Сафа-Гирей «безвестно» нападал на Мещеру и Касимов, а теперь присоединился к крымским татарам.
Московское правительство и на этот раз было своевременно предупреждено о нападении. Служилый татарин Неболса Кобяков «наехал Ислама царя и Сафа-Гирея царя, и иных царевичей» в степях. Они «стоят на поле и ожидаются с людьми, а хотят идти на великого князя украину на Рязанскую». Служилый татарин проследил, как крымские татары пошли «под великого князя украину к Северскому Донцу», а «сам Ислам с царевичами пошел на Рязань»[171].
Видимо, Василий III не ожидал крымского нападения именно в это время. По свидетельству летописца, в августе «князь великий Василий Иванович всея Руси начал мыслити ехать в свою вотчину на Волок на Ламский, на осень тешиться». Но вот 11 августа «пришла к великому князю весть с поля, что к Рязани идут люди крымские, в головах у них Сап-Кирей (Сафа-Гирей. —
Василий III «вскоре послал за братьями своими, за князем Юрием и князем Андреем Ивановичем. Братья же приехали к нему на Москву вскоре. Тогда же князь великий послал своих воевод с Москвы на Коломну, на берег на Оку, князя Дмитрия Бельского» и других. Были возвращены «на берег» и воеводы, которых великий князь «наперед той вести послал в Мещеру». Впрочем, на Оке и без того имелись значительные силы. «Тогда был на Коломне наместник и воевода князь Иван Бельский, и сошлись воеводы многие на Коломну, а с ними многие дворяне великого князя, княжата и дети боярские».
Сам великий князь 15 августа выступил с войском из Москвы и остановился, как и во время крымского похода 1527 г., в Коломенском. «А без себя князь великий повелел воеводам городским устроить в городе пушки и пищали, и городским людям повелел животы возить в град. А, выехав, князь великий стал в Коломенском дожидаться князя Андрея Ивановича, брата своего, и воевод с многими людьми». Кроме того, Василий III ждал «прямых вестей» о движении крымского войска.
В тот же день, 15 августа, пришли вести «от воевод с Рязани, что Сафа-Гирей и Ислам-Гирей и иные царевичи с многими людьми пришли на Рязань, да и посады сожгли. И князь великий часа того послал к воеводам, а велел послать за Оку-реку языков добывать». Из великокняжеского лагеря под Москвой 18 августа было послано дополнительно в Коломну еще 10 воевод.
Между тем татары 15 августа «ко граду приступали, но града не взяли». Другие татарские отряды разоряли рязанские «волости», сжигали села и захватывали пленных. Попытки прорваться в центральные уезды Русского государства крымские татары на этот раз не сделали: «Ислам-царевич, услышав то, что князь великий послал против них многих воевод своих со многими людьми, к берегу не пошел».
Но Русское государство было уже достаточно сильным, чтобы не только удерживать «берег», но и активно действовать «в поле». После получения «прямых вестей» из Рязани «воеводы по великого князя наказу послали за Оку воевод князя Ивана Федоровича Оболенского-Овчину, а в другое место князя Дмитрия Федоровича Палецкого, а в третье место князя Ивана Федоровича Друцкого не со многими людьми». Этого оказалось достаточно, чтобы вынудить татар к отступлению. «Легкие воеводы» «многих татар побили, а иных живых переимали. Видев же сие, Сап-Кирей царь и Ислам царь побежали борзо из украины великого князя вон». Преследуя врага, «воеводы великого князя за ними ходили до Прони»[172].
Некоторые дополнительные подробности действий «легких воевод» за Окой содержатся в Софийской II летописи. За реку Оку, оказывается, ходили «дворяне великого князя и дети боярские», причем первым на реку Осетр успел князь Дмитрий Щереда. «И пришла к нему весть, что люди крымские оттуда верстах в десяти, в Беззубове, поместье Ларионова. И тут на них пришел князь Дмитрий и потоптал их, и многих избил, а иных живых поймал и к великому князю отослал». Это и были языки, которых поручалось взять за Окой. «Тогда же великого князя воеводы с берега послали за реку воеводу князя Ивана Федоровича Телепнева-Овчину, а с ним княжат и дворян великого князя и детей боярских. Князь же Иван дошел до сторожей татарских и потоптал их и побил. Татары же побежали и намчали наших людей на многие люди». Встретившись с большими силами крымского войска, Иван Федорович Телепнев-Овчина отступил, захватив, впрочем, пленных и в этой неравной схватке. В свою очередь отошли и татары, испугавшись приближения великокняжеских полков. «Воеводы же за ними ходили, до них не дошли и возвратились»[173].
«Легкие воеводы» за Окой, таким образом, нападали на крымские отряды, разошедшиеся в стороны от основного войска Ислам-Гирея и Сафа-Гирея, мешали им грабить и захватывать пленных, а сами «промышляли» «языков». Кстати, именно так формулировалась их задача в Разрядной книге: «А за реку из Коломны посланы на тех людей, которые в разгонах, легкие воеводы князь Иван Федорович Овчина-Телепнев, князь Дмитрий Федорович Щереда-Палецкий, да князь Дмитрий Юрьевич Друцкий и иные легкие воеводы»[174].
Крымский поход 1533 г., несмотря на то, что прорыв крымцев через Оку удалось предотвратить, имел тяжелые последствия для Русского государства. Рязанская земля была опустошена, татары увели огромное количество пленных. Н. М. Карамзин отмечал, со ссылкой на «Крымские дела», что «многолюдные села рязанские снова опустели, и хан Саип-Гирей хвалился, что Россия лишилась тогда не менее ста тысяч людей»[175]. Крымский хан писал впоследствии в Москву, что у его знатных людей, вернувшихся из этого похода, было по 15–20 пленников, «а у иных, всей нашей рати, на всякую голову по пять, но шесть голов твоего полона в руках». Сам хан получил только в виде «тамги» с продажи пленников 100 тысяч золотых[176].
Разорением Рязанской земли в 1533 г. дело не кончилось. Казанские феодалы организовали набег на волжские земли. Зимой «приходили многие казанские люди к Нижнему Новгороду и новгородские места многие пустыми учинили, полону без числа много поймали, жен и детей боярских, да и черных людей с женами и с детьми многих поймали»[177]. Русскому государству пришлось серьезно заниматься выкупом пленных. Но это было уже делом нового правительства: в ночь с 3 на 4 декабря 1533 г. Василий III Иванович умер. На престол вступил трехлетний Иван IV. Власть фактически оказалась в руках его матери Елены Глинской и ее фаворита князя Ивана Федоровича Телепнева-Оболенского. Впрочем, все правительственные распоряжения по обычаю выпускались от имени малолетнего великого князя.
Одним из первых мероприятий нового правительства явился сбор денег для выкупа пленных. Немалые суммы должны были внести для этой цели бояре, города и даже церковь. В составе Софийской II летописи сохранилась великокняжеская грамота архиепископу Великого Новгорода и Пскова Макарию, датированная осенью 1534 г.: «Государь великий князь Иван Васильевич юный всея Руси и мать его княгиня Елена прислали к своему богомольцу архиепископу Великого Новгорода и Пскова владыке Макарию в Великий Новгород своего сына боярского из Москвы с грамотами, а пишет в них: что приходили в прежние годы татары на государеву украину и взяли в плен детей боярских, и мужей, и жен, и девиц, и потом возвратили плен вспять, а за то просили у государя серебра. И князь великий велел своим боярам серебро дать, а хрестьянские души у иноплеменников откупить; и государь великий князь и мать его княгиня Елена повелели владыке Макарию в той мзде самому быть, а в своей архиепископии в Великом Новгороде и Пскове и во окрестных городах своей архиепископии со всех монастырей, сколько их есть, где чернецы и черницы, собрать семьсот рублей московских... И владыка Макарий, слышав сие, вскоре послал к государю великому князю Ивану Васильевичу на Москву своего князя Михаила Федоровича Оболенского да дьяка своего Ивана Петрова сына Одинца, а с ними серебра семьсот рублей московских, месяца ноября в 22 день»[178]. По тем временам это была очень крупная сумма. Можно себе представить, каких огромных усилий стоило государству собрать серебро для выкупа многочисленных пленных!
Видимо, правительство Елены Глинской заботилось не только о «христианских душах». Таким путем оно надеялось как-то урегулировать отношения с Крымским ханством, что было особенно важно в условиях надвигавшейся войны с Польшей и Литвой. Уже в январе 1534 г. «послал князь великий в Крым к Саип-Гирею и к Исламу Ивана Челядищева возвестить отца своего преставление, а себя на государстве объявить. А в Казань послал к Яналею царю с теми же речами Василия Беречинского». Посольство в Казань оказалось удачным. Уже в апреле в Москву приехали казанские послы и «грамоту написали, как с отцом его было с великим князем Василием». Совсем иначе обстояли дела в Крыму. Посол Иван Челядищев докладывал в Москву, что «царь крымский не захотел дружбы и братства с великим князем», но «захотел королю дружить, а на великого князя быть с пим заодно». Русским дипломатам помогла очередная усобица в Крыму. Ислам-Гирей «Саип-Гирея (Сагиб-Гирея. —
Положение значительно осложнилось начавшейся войной с Литвой и Польшей. Русское посольство более полугода вело в Литве переговоры об урегулировании отношений, но успеха не добилось. В июле 1534 г. польско-литовские войска открыли военные действия. Активизировалась оппозиция московской боярской аристократии, недовольной деятельностью княгини-регентши Елены Глинской. Начались измены бояр. В августе «с службы в Серпухове побежали князь Семен Федорович Бельский да окольничий Иван Васильевич Лятцкий»[182]. Особенно опасной была измена Семена Бельского, который неоднократно назначался «большим воеводой» на «украине», хорошо знал и систему обороны границы, и броды через Оку, и укрепления порубежных городов. Впоследствии Семен Бельский не раз «наводил» литовские и крымские войска на «украину».
Русскому государству предстояла тяжелая война на два фронта — с Крымским ханством и Польско-Литовским государством, причем основная тяжесть борьбы ложилась именно на «крымскую украину». Литовские лазутчики недаром доносили полоцкому воеводе, что русские воеводы не располагают значительными силами на западной границе. «Войтех, лях из Познани», сообщал в сентябре 1534 г., т. е. уже после начала военных действий на русско-литовской границе: «А здесь, от Литовского рубежа, нигде людей не поведает, только в Дорогобуже семьсот детей боярских лежит. А на Вязьме не ведает, сколько есть людей, но поведал, что слышал, что тоже не великие люди, потому что сам в Вязьме не был»; вообще же «люди все стоят от татар на берегу»!
Этот литовский лазутчик «шел из Москвы на Коломну, а на Каширу, а на Серпухов, а на Тарусу, а на Калугу, на Воротынск, на Серенек, на Мещовск, на Мосальск, на Дорогобуж, мимо Смоленска», т. е. обошел фактически всю оборонительную линию Русского государства на юге, и его сообщения особенно интересны как впечатления очевидца. Московские воеводы стояли с полками в Коломне, Кашире, Серпухове. Главные силы русского войска разместились в Боровске, откуда их можно было перебросить и к крымскому, и к литовскому рубежу. «А в Боровске стоит князь Андрей, брат князя великого московского умершего, а при нем сорок тысяч людей». Очень любопытные данные приводит лазутчик об артиллерии на окском оборонительном рубеже. Оказывается, в летнее, самое опасное время «на берег» привозили из столицы «великие пушки». Теперь же «которые пушки великие были посланы на берег, тех больших восемь пушек к Москве отвезено». Однако «малые сороковые пушки при тех людях на берегу оставлены». В Москве явно ожидали крымского вторжения: «Все князья и бояре и купцы богатые московские все имущество свое свозили в замок, потому что боятся татар»[183].
О том, что нападения ждали именно со стороны крымского хана, свидетельствовали обстоятельства литовского набега на Стародуб. В сентябре 1535 г. литовское войско почти беспрепятственно «пришло под Стародуб, посад зажгли», затем «посад у города Рогоща зажгли, и от посада и город сгорел», и «много крестьянства попленили». Летописец прямо указывал на причину успешных действий литовцев: «от короля не береглись, а в своих воеводах измены не чаяли, и на те свои украины своих воевод не посылали, а велели быть и беречь своим воеводам на Коломне и по иным местам от крымского царя и царевичей»![184] На Северскую землю нападали и крымские татары; они «воевали» возле «украинных городов Путивля, Рыльска, Новагородка, Радонежа, Стародуба, Чернигова, Почепа, Гомеля»[185].
Тревожно было на «украине» и зимой 1534/35 г., хотя в это время татары реже предпринимали набеги. В начале февраля 1535 г. «пришли к великому князю с украинных мест, с Рязани, вести про крымских людей, что видели под украинами крымских людей. И князь великий отпустил из Москвы в Серпухов для береженья воевод своих, боярина своего и воеводу князя Василия Васильевича Шуйского, да боярина и конюшего князя Ивана Федоровича Телепнева, и иных своих воевод многих со многими людьми, да и в иные города в порубежные, на Тулу и в Калугу иных многих воевод со многими людьми послал для береженья». Однако уже «февраля в 13 день вести пришли, что крымские люди под украиною были многие, но на украину не приходили, верст за пятьдесят от украины воротились и пошли прочь». После этого воеводам было приказано идти «из Серпухова на Литовскую землю»[186].
Поделиться книгой: