Железное сердце. Книга 1. Дочь часовщика

Отец развел руками, саркастически хмыкнул и продолжил:

— Год назад я отправил Майю в столицу к ее тетке — перед замужеством девушке следует набраться немного опыта, лоска, посмотреть на столичную жизнь. В этом нет ничего плохого, но моя сестра меня подвела. Она рассказала о Майе свояку, доктору Крамеру, последователю учения натуралиста Рейхенбаха. Ну, может слышали — того вруна и выскочки, который изучает витализм*, силу, что управляет жизненными явлениями. Доктор заинтересовался мнимыми способностями Майи и уговорил девчонку помогать ему в практике. А потом и вовсе предложил изучать анатомию, чтобы, как он заявил, облегчать боль страждущих. Майя несколько месяцев работала в госпитале для бедных, пока я не прознал, чем именно она занимается. Вместо того чтобы ходить на званые вечера и изучать салонный этикет! Я приказал ей вернуться. И она послушалась, как подобает хорошей дочери.

Полковник выслушал его с каменным лицом, а потом обратился ко мне:

— Именно доктор Крамер и послал меня к вам. Вы изучали под его началом анатомию?

— Только азы, — пролепетала я. — В основном я ходила за больными в детском отделении. Иногда помогала доктору Крамеру. Он называл мой дар проявлением одиллических или витальных сил. Тех, что открыл и описал Рейхенбах*, знаменитый натуралист… Доктор Крамер просил меня… увидеть, что происходило в организме детей. То, что скрыто от обычных человеческих глаз, но что подсказывал ему врачебный опыт. Обычно я подтверждала его догадки, и ошиблась лишь пару раз. Мой дар не всегда послушен. Однако я верю, что он существует, что бы ни говорили люди. И доктор Крамер верит. Иногда я могу видеть не только внутренние органы людей, но и устройство механизма до того, как разберу его и вооружусь лупой. Папа, помнишь, как я увидела причину поломки бургомистерских часов, прежде чем ты за них взялся? А как я починила каминные часы вдовы Шуман?

Отец раздраженно почесал нос.

— Просто везение, — буркнул он.

— Доктор Крамер хотел получить для меня разрешение обучаться в медицинском университете, но папа…

— Я приказал ей вернуться! Я слишком пекусь о фамильной чести, чтобы позволить такое… такой вздор и попрание устоев!

— Прошу, господин Вайс, помолчите, — негромко сказал полковник, и отец оскорбленно поджал губы.

Фон Морунген опять перевел глаза на меня. Он смотрел серьезно и испытующе, и, кажется, с неодобрением. От его взгляда сделалось душно и муторно, и сразу вспомнилось, что у меня голые исцарапанные ноги, и растрепаны волосы, и вид настолько непрезентабельный, что самое место мне сейчас на кухне или в конюшне, а не в роскошно обставленной гостиной в компании самого влиятельного гостя в округе. От которого я пару часов назад пряталась в кустарнике.

Да что же он хочет, этот влиятельный гость?

— Позвольте спросить, что вы знаете обо мне, госпожа Вайс?

Он снова смог поразить меня, и опять я замешкалась с ответом, потому что понятия не имела, какого ответа он ждет.

— Вы — барон Август фон Морунген, новый окружной княжеский наместник, — неуверенно проговорила я.

— Вам, полагаю, также известно мое прозвище. Железный Полковник. И, думаю, вы слышали легенду о сделке с дьяволом и моем железном сердце.

— Моя дочь не будет прислушиваться к глупым сплетням! — возмутился отец.

— Да, — сказала я, из последних сил стараясь выдержать взгляд полковника и не отвести глаза. — Слышала эту легенду. Конечно, я ей не верю. И не понимаю, какое отношение…

— Дело в том, госпожа Вайс, что это вовсе не легенда. У меня в груди действительно стоит механическое сердце, и в последнее время работает оно неважно.

В углу ахнула и забормотала Марта. Отец добродушно, однако с некоторой растерянностью, рассмеялся, но тут же стыдливо замолчал. Полковник продолжил угрюмо:

— Мне нужна помощь умелого часовщика, обладающего даром видения тайн человеческого тела и знаниями анатомии. Это редкое сочетание, поэтому я так рад нашей встрече.

— Вы шутите! — воскликнула я, и спохватилась: — Прошу, простите! Но вы сказали, что… нет, невероятно. Не могу поверить.

— Не можете? — переспросил полковник, а потом стремительно шагнул вперед и встал передо мной — словно черная скала надвинулась.

Я вздрогнула и попятилась, но полковник не дал сбежать. Он схватил меня за запястье и потянул к себе.

— Попробую поколебать ваше неверие, — произнес он.

Я вскрикнула и хотела вырваться, но пальцы у полковника были и впрямь как железные. В его огромной руке моя собственная рука казалась крохотной, будто детской, а мозоли на его загрубевшей ладони царапали кожу.

Я умоляюще глянула на отца: помоги, ну что ты стоишь! Но он не пошевелился, лишь смотрел с робостью и изумлением.

Полковник непреклонно завел мою кисть за лацкан сюртука, за жилет, положил себе на грудь и крепко прижал.

Сквозь гладкую ткань рубашки я ощутила жар его кожи и упругость мышц. Было так неловко, что хотелось провалиться. Он сдвинул мою ладонь ниже, и я замерла. Под рубашкой чувствовался металл — твердая пластина, нагретая теплом его тела, но все же более холодная, чем бывает тело.

А затем я почувствовала — и услышала — вибрации и звуки, которые производят мощные и хорошо отлаженные часы. В груди у полковника стучал механизм.

Поверить этому никак не получалось. Просто невероятно, немыслимо!

Пальцы полковника отпустили мою руку. Мигом я отдернула ее, как от огня, и лишь затем посмотрела полковнику в лицо. Для этого пришлось сильно задрать голову вверх.

— Это какая-то шутка? — спросила я возмущенно. — Вы меня разыгрываете?

— Поверьте, госпожа Вайс, мне не до шуток, — резко сказал фон Морунген.

Отчего-то мое предположение крепко рассердило его. Лицо полковника исказилось: он раздул ноздри и сверкнул глазами. Я сжалась, ожидая вспышки — которая незамедлительно последовала.

Полковник опустил тяжелую руку мне на шею, резким движением привлек к себе и прижал мою голову к собственной груди. Я дернулась и вскрикнула что-то невнятное в жесткое сукно его сюртука; пуговица оцарапала мой висок, а ноздри заполнил запах гвоздики.

Что он делает, зачем?! Я крутила головой, упиралась ладонями ему в живот, но полковник не отпускал.

Отец издал сдавленный звук, но никто не пришел мне на помощь и не освободил из унизительного плена.

— Слушайте! — приказал фон Морунген. — Слушайте, Майя, слушайте хорошенько! Вот так стучит мое сердце. Разве это похоже на то, что слышите в собственной груди? Да или нет?!

Мое ухо наполнилось стуком и лязганьем; железное сердце билось грозно и равномерно, в три такта: динь-ток-клац! динь-ток-клац! динь-ток-клац!

Слышать это было странно и до невозможности жутко — будто не человек, а голем из сказок сжимал меня в объятьях, не давая вырваться! Его ладонь крепко придерживала мой затылок, локоть давил на шею и плечи. Грохот и стук теперь отдавались в моей голове и всем теле, и я вздрагивала, откликаясь на ритм биения механического сердца.

— Да! — выкрикнула я, — да, я слышу ваш механизм! Отпустите же!

Его рука разжалась. Сердитая и взъерошенная, я мигом отскочила от полковника на два шага и встала, стараясь отдышаться и осознать то, что мне открылось.

— Чур тебя! — запричитала Марта и зазвенела цепочкой, хватаясь за образок на шее.

— Пошла вон! — рявкнул на нее отец, и Марта вылетела в коридор, как будто за ней гнались все демоны преисподней.

Фон Морунген поморщился и дернул головой, словно досадуя, что дал волю чувствам. Возможно, ему было неловко за свою грубую выходку.

Впрочем, долго Железный Полковник не переживал и извиниться не подумал. Он дождался, когда суматоха улеглась и заговорил спокойным тоном, как ни в чем не бывало:

— Разумеется, никакой сделки с дьяволом я не заключал. Всего лишь в глупые юношеские годы подписал договор с мэтром Ульрихом Кланцем — впрочем, он тот еще старый черт. Я стал частью его эксперимента, который продолжается уже почти два десятка лет.

— Ульрих Кланц, — задумчиво произнес отец. — Бывший придворный механик, анатом и вивисектор? Кажется, я слышал о нем.

— Да, он. Не скрою, я получил немалую выгоду и многие преимущества. Эксперимент оказался весьма удачен. Однако в последние месяцы моему механическому сердцу требуется постоянный надзор и уход. Наблюдаться у Кланца я по некоторым причинам больше не могу и не желаю. В столичной академии на мои деньги обучается один толковый парень с даром как у вас — по окончании он обязался стать моим… личным хранителем сердца. А пока мне нужен кто-то, кто сможет хоть как-то поддерживать работу моего механизма. Возьметесь за это задание, госпожа Вайс?

Я открыла рот и снова закрыла. Что ему нужно, не пойму? Железный Полковник пугал меня, и то, что его тело было изменено таким странным способом, вызывало отвращение, но в то же время болезненное, постыдное любопытство.

— Возьметесь? — громче повторил полковник. Он смотрел на меня, как бы стараясь прочесть мои мысли — смотрел цепко, наклонив голову, заложив руки за спину и расставив ноги.

Но я упорно молчала и теребила пальцами край пояска.

— Жду ответа, — напомнил он и нахмурился.

— Что именно вы от меня хотите, ваша милость?

— В последние месяцы механизм стал плохо работать. Иногда я чувствую, как его ход становится неравномерным. Приходится заводить его чаще, чем обычно. Раз в сутки, а не раз в неделю. Я стал быстро утомляться, испытываю головокружения, слабость. Бывает и одышка. Во время осмотра несколько лет назад Кланц заявил, что сбой может вызвать какая-то шестеренка… или пружина… я не понял точно. И еще нужна регулярная чистка и смазка.

— Но я не знаю его устройства! У вас есть… ну, … руководство? Схема этого… механизма?

— Нет. Тут пригодится ваш дар. Или просто ваши умения.

— Я не смогу.

— Предлагаю попробовать.

— Каким образом?

— Просто посмотрите. Может, разберетесь влет, в чем дело, и сумеете меня подлатать.

— Прямо сейчас? — я совершенно растерялась.

— Да, прямо сейчас.

— Пройдем в мастерскую! Там светлее и есть необходимые инструменты! — угодливо предложил отец и, не дожидаясь ответа, махнул рукой, приглашая идти за собой.

Полковник повернулся и пошел следом; пришлось пойти и мне.

Примечание*

Витализм — признанное псевдонаучным учение о наличии в живых организмах нематериальной сверхъестественной силы, управляющей жизненными явлениями — «жизненной силы». Согласно этой теории, процессы в биологических организмах зависят от этой силы, и не могут быть объяснены с точки зрения физики, химии или биохимии. Это учение было популярно в конце 18- нач. 19 вв. Одические (одиллические) силы — название “жизненной силы”, которое использовал немецкий исследователь Карл фон Райхенбах. Эта теория также получила развитие в месмеризме. В книге есть много отсылок к учениям, популярным в эпоху Просвещения и Романтизма.

Глава 5 Шестеренки в груди

В мастерской я немного успокоилась. Все здесь было привычным. Солнце лилось в высокие окна, отсвечивая на медных и латунных поверхностях, тикали часы — тихо, нестрашно. Деревянный пол легонько поскрипывал под ногами.

Полковник обвел мастерскую неприязненным взглядом, потер висок костяшками пальцев и поморщился, как будто тиканье часов немало его раздражало.

Отец поставил на середину комнаты высокий стул, пододвинул к нему небольшой столик и, торопясь и роняя вещи, разложил инструменты, которыми за свою долгую практику оживил и восстановил немало тонких механизмов. Я видела, что он опасается нового наместника и стремится ему угодить, и не обращает внимания на то, что его дочь встала в углу, кусая губы, и никак не хочет подойти.

Полковник расстегнул сюртук, снял и бросил на верстак. Туда же отправились жилет и шейный платок. Расстегнул ворот рубашки, взялся за подол и стянул ее через голову одним движением.

Щеки опалил жар. Полковник выпрямился и стоял в лучах солнца, обнаженный по пояс. Следовало немедленно отвернуться, но я бесстыдно глазела. Без рубашки он казался еще более массивным. Как есть голем! Мощную грудь и предплечья покрывали черные волоски, бугрились мышцы, а руки с выпуклыми жилами у него были как бревна.

А на левой стороне груди блестела медная пластина — заплатка на смуглой коже, с бледной каймой шрамовой ткани вокруг.

Я опомнилась и отвела глаза.

— Ну же, подойдите! — нетерпеливо сказал полковник.

— Прошу, ваша милость, наденьте рубашку, — пробормотала я, чувствуя, как горят щеки и слезы готовы брызнуть от смущения и страха.

— Да, это несколько… излишне, — неловко сказал отец. — Моя дочь — незамужняя девушка, и, думаю, ей не следует… Мне кажется, господин Морунген, вам достаточно распахнуть ворот.

— Простите, — сказал полковник. — Подумал, что раз вы работали в госпитале и хотели стать лекарем, то привыкли осматривать пациентов.

— Я работала только с детьми. — Я подняла глаза. Полковник уже натягивал рубашку; мелькнула широкая спина, на которой перекатывались от усилий мышцы. От увиденного стало жарко в груди и в голове.

— Ну, теперь-то готовы? Когда вашей стыдливости больше ничего не угрожает? — мрачно поинтересовался полковник.

Я обреченно подошла к рукомойнику в углу, вымыла и высушила руки, стараясь делать все медленно и тянуть время, чтобы собраться с мыслями. Потом подошла к полковнику, взялась за край ворота рубашки и осторожно отвела в сторону.

Металлическую пластину украшала гравировка — тонкая вязь, похожая на цветочный орнамент. Я коснулась ее кончиками пальцев и вновь почувствовала механический перестук.

— Там есть углубление у края. Надавите, и дверца откроется, — произнес полковник. Его дыхание шевелило мои волосы на макушке.

Было очень неуютно и тревожно стоять вплотную к нему и касаться его груди — особенно после того, как он несколько минут назад заставил меня прижиматься к нему всем телом. Я слышала запах разгоряченной мужской кожи — довольно приятный, — горький аромат гвоздики, смешанный с мускусом и медью. Руки задрожали так сильно, что я не сразу нащупала нужное место.

Дверца с легким звоном отворилась. Тиканье наполнило комнату, и перед моими изумленными глазами предстало содержимое грудной клетки полковника. С первого взгляда стало ясно, что устройства такой сложности мне видеть не доводилось.

Тут было все то, что скрывается внутри любых часов или автоматонов: медные кольца с зубчатыми колесиками, пружины, штифты, балансиры. Диски, вилки, анкеры и каретки. Все двигалось, шевелилось, рассыпало голубоватые искры! И было расположено в таком странном порядке, что проследить взаимодействие, сцепление и ход деталей не представлялось возможным!

— Возьми, — благоговейно сказал отец и пододвинул рабочий столик, на котором лежали в ящичке пинцеты, лупы, тончайшие отвертки, щеточки, миниатюрные меха для обдувки пыли, и стоял бутылек с янтарным часовым маслом. Я обернулась, посмотрела в бегающие от волнения глаза отца и призналась упавшим голосом:

— Я ничего не понимаю. Ничего!

— Проверь положение колес на оси и сцепление. Осмотри зубья, пружины. А еще попробуй почистить от пыли и смазать, — пробормотал отец. Он заглядывал мне через плечо. На его лице читалось, что он тоже обескуражен и подсказывает привычные действия наугад.

Полковник стоял смирно. Его грудь мерно поднималась и опускалась.

— Хорошо, — ответила я обреченно. — Пожалуйста, отойди. Ты загораживаешь свет.

Отец послушно отошел.

— Да, я могу немного почистить ваше… сердце, — сообщила я в грудь полковнику. — Но для этого нужно остановить механизм. А это, как понимаю, невозможно.

— Возможно. Кланц говорил, что там два механизма, один дублирует другой. Есть какой-то обводной привод, или что-то в этом роде. Ваш дар может вам помочь?

— Пока он отказывается сотрудничать, — с нервным смешком сказала я.

Дар! Наконец-то в него поверили. Но при каких обстоятельствах! Поверили и сразу заставляют использовать, когда малейшая ошибка может стоить жизни человеку.