Чрезвычайная комиссия

Смотрю, ниточка тянется далеко. Искать Омарова или нет, покажут обстоятельства. Важно то, что Акжолов был все-таки наказан, а значит, где-то есть документы и их можно найти. Но где именно? Поделился мыслями со своим сослуживцем Ершатом Ибраевым, часто бывавшем по делам службы в Комсомольском районе. И вот удача! Ехал однажды Ершат туда в автобусе. Оказался рядом со стариком. Разговорились. Аксакал назвался Шайголлой Кенжебаевым. Сказал, что живет в совхозе «Победа». Речь по какой-то случайности коснулась и Акжолова. Собеседник оживился:

— Как же, знал, знал я Акжолова!

По словам аксакала, Акжолова звали Джамилем. Выходец он из рода коккоз. Богатый был род. По тем временам Акжолов считался достаточно грамотным человеком. В период установления Советской власти вступил в ряды националистической партии «Алаш», работал в охране алашордынского правительства. По слухам, являлся делегатом съезда националистов, проходившего в Оренбурге. Акжолов ездил в аул Дощанова под предлогом набора сезонных работников. Там и выследил Омара. Последний раз Кенжебаев видел Акжолова в Бурлях в 1926 году. Когда туда приехал Жанкаска Утепбергенов, один из племянников Дощанова, предатель испугался разоблачения и скрылся. Объявился у своих родственников в Орске.

Поиск немного продвинулся. Но дальше сноса преследовали неудачи. Куда бы ни обращался, ответ был один и тот же: нет дела. Вдруг на повторный запрос получаю ответ из Алма-Аты: значится Акжулов Джамиль, уроженец Кустанайского округа, дело находится в Кустанае.

Наконец-то листаю страницы и убеждаюсь, что разыскал-таки дело на того самого Акжолова, которого ищу. Вот ведь как бывает! Исказили фамилию: вместо буквы «о» написано «у». Поэтому и приходили мне отрицательные ответы.

…До революции отец Акжолова имел крепкое хозяйство: около сотни лошадей, более тридцати коров, сто-сто пятьдесят овец. Содержал батраков. Джамиль и его брат Ержан как выходцы из состоятельной семьи общались с баями Салыком Рахметовым, Нурпеисом Умбаевым, Нургалием Киякбаевым, поддерживали связи с управителями Сарской и Чубарской волостей, проводили их политику по закабалению беднейшего населения. Избирались аульными старшинами, пользовались неограниченными правами как в своих, так и чужих аулах, чинили неправый суд над кем хотели, не останавливаясь даже перед убийством непокорных.

С приходом Советской власти оба Акжоловы, а также Рахметов, Умбаев и Киякбаев влились в ряды контрреволюционеров. Еще при Временном правительстве Джамиль стал алашордынцем, ездил по аулам для вербовки джигитов в ряды алашордынской армии, пуская в ход угрозы, подкуп и шантаж. Джамиль командовал отрядом головорезов. Своих подчиненных, как показал один из свидетелей по делу Джамиля Акжолова, он держал в ежовых рукавицах и они его боялись.

В деле имеются показания, изобличающие Акжолова в убийстве Омара Дощанова. В частности, свидетель У. Бексултанов заявил, что Дощанов был арестован Д. Акжоловым и по дороге в Кустанай им расстрелян. Более того, есть данные, что Акжолов участвовал и в убийстве Тарана. И еще… Но об этом «еще» в архивном деле Акжолова данных нет. Я вычитал в другом месте, что Акжолов — участник убийства также Амангельды Иманова. В документальном сборнике «Чекисты Казахстана» опубликован очерк Н. Милованова «Последняя ночь Амангельды Иманова»{33}, написанный на основании материалов архивного дела на вахмистра второго конного полка Тургайского отдела Алаш-Орды Б. Сисекенова, рассказавшего о подробностях убийства Тарана и Иманова с участием Акжолова.

Дополнительное изучение дела Сисекенова показало, что Акжолов являлся членом военного совета Тургайского отдела Алаш-Орды, проводил инструктаж ее милиционеров о порядке проведения мятежа и захвата власти в Тургае, а также подписывал приговоры о расстрелах и принимал непосредственное участие в казнях. Как видно из материалов дела, Акжолов продолжительное время оставался на свободе. Органами ГПУ было начато уголовное преследование в отношении Акжоловых и других баев. Но оба брата снова скрылись. Пока были арестованы Рахметов, Умбаев, Киякбаев. Несколько позже в Троицке задержали Ержана Акжолова. Все обвиняемые по делу были осуждены, в том числе заочно и Джамиль. Все осужденные отбыли наказания.

БАЛТИЙСКИЙ МАТРОС

В течение второй половины 1918 года и первых месяцев 1919 года в кустанайском уезде назревало восстание против колчаковцев. Готовили его местные большевики во главе с талантливым организатором Михаилом Георгиевичем Летуновым. Они ждали удачного момента. На них работало время, ибо усиливающийся «экономический, политический и национальный гнет, непрерывно ухудшающееся экономическое положение, полный произвол колчаковцев, нерешенность земельного вопроса — все это, как и многое другое, революционизировало крестьянство, усиливало у него антиколчаковские настроения… Чашу народного терпения переполняли объявленные в марте мобилизация запасных и новобранцев, а также реквизиция лошадей, повозок для белой армии. И этим воспользовались большевики, усилившие свою организаторскую и политическую работу в массах»{34}.

Большевики рассматривали подготовку восстания как часть всенародного восстания на Южном Урале и в Сибири. Вопреки общему плану подпольных большевистских организаций, представитель эсеровских боевых дружин А. Жиляев в последних числах марта 1919 года организовал нападение на колчаковскую милицию в поселке Долбушинском, а оттуда со своей малочисленной группой (8 человек) и присоединившейся частью крестьян поселка направился в Боровское, где также разоружил и рассеял незначительный отряд колчаковской милиции{35}.

Из-за поспешности Жиляева восстание началось явно ранее намеченного срока. Несмотря на это М. Г. Летунов поддержал его, дал указание всем группам и боевым дружинам немедленно прибыть в Боровское на помощь восставшим. Однако Жиляев обвинил его в том, что прибыл он в Боровское «на другой день утром, когда с колчаковской властью было все кончено». На этом основании претендовал на положение главнокомандующего повстанческой армией и предложил действительному организатору восстания роль адъютанта. Летунов, стремясь сохранить единство действий, согласился, лишь бы не погубить дела. Начальником штаба был избран Н. И. Миляев.

5 апреля 1919 года партизаны освободили город Кустанай. Первым делом из тюрьмы были выпущены политические заключенные. Не расходясь домой, они сразу же примкнули к повстанцам. Вечером собрание актива красных партизан избрало революционный военный совет. В него вошли Л. И. Таран, М. А. Виенко, И. А. Грушин, К. М. Иноземцев, М. Г. Летунов, Н. И. Миляев, В. С. Редько и другие. Всего тридцать человек. Реввоенсовет решил поручить Грушину, Селезневу и Журавлевой организовать Чрезвычайную следственную комиссию и разобраться с арестованными белогвардейцами. Председателем ее стал член реввоенсовета Грушин.

Велико было значение Кустанайского восстания. Оно расшатывало белогвардейский тыл. Из всех крупнейших крестьянских движений оно было ближе всего к Восточному фронту, поднялось в период опасного наступления колчаковских войск{36}, которое началось 4 марта 1919 года против 5-й армии, занимавшей позиции на центральной части фронта. Снятие с фронта ряда частей, направленных к Кустанаю, и вызванная этим же отсрочка посылки подкреплений в известной мере помешали Колчаку развернуть боевые операции, а следовательно, усилили фронт красных{37}.

Кустанайским восстанием интересовался В. И. Ленин. В телеграмме Реввоенсовету Восточного фронта он писал: «Узнал про восстание в Кустанае… Надо напрячь все силы на соединение. Что предпринимаете? Посылаете ли к ним аэроплан? Телеграфируйте мне подробно»{38}.

Кустанайское восстание подробно описано в книгах «На переломе жизни», «Красные партизаны Кустаная», «Борьба за власть Советов в Кустанайских степях», монографическом труде П. Пахмурного «Коммунистическая партия — организатор партизанского движения в Казахстане». Но ни в одной из них не приводятся данные о деятельности чекистов повстанческой армии. Только в книге П. Пахмурного вскользь сказано, что они занимались «расследованием деятельности захваченных колчаковцев, а также вылавливанием их агентуры». Тем не менее, этот факт свидетельствует о том, что без такого органа нельзя было вести нормальную работу по организации краснопартизанской армии, которая «за первые четыре дня после освобождения города увеличилась в 10 раз, с 2,5 до 25 тысяч».

Неслучайно был назначен Иван Алексеевич Грушин председателем ЧК повстанческой армии. Это он в ноябре 1917 года приехал в Кустанай в составе продотряда Чекмарева, был активным участником установления Советской власти в городе. Он доставил первый эшелон кустанайского хлеба в голодный Питер и в связи с этим побывал на приеме у В. И. Ленина. Вернувшись в Кустанай, участвовал в работе первого уездного съезда Советов… Безусловно, заслуженный человек! Его имя мелькает в литературе часто, но более или менее полной биографии нет. Скупые биографические сведения, имеющиеся в кустанайской областной библиотеке имени Л. Н. Толстого, меня не удовлетворили. Обнаруженные мной в архиве Института истории партии при ЦК КП Казахстана воспоминания Грушина заканчиваются 1919 годом. Дальнейшая его жизнь нигде не освещалась.

Заведующий общим отделом Кустанайского обкома КП Казахстана, один из членов редколлегии книги «Борьба за власть Советов в Кустанайских степях» К. М. Волочаев подсказал мне, что в Москве живет жена Грушина — Кислова Людмила Николаевна. Мне удалось списаться с ней. Она сообщила, что Иван Алексеевич являлся персональным пенсионером союзного значения, состоял на учете Дзержинского райсобеса Москвы. Перед уходом на пенсию работал в редакции Большой Советской Энциклопедии заведующим производством.

Людмила Николаевна прислала мне несколько фотокарточек Грушина. Комиссия по установлению персональных пенсий при Совете Министров СССР прислала копию автобиографии Грушина и копии характеристик — отзыв о нем коммунистов П. С. Гречко, Н. С. Фролова и В. Заводевского.

Во время этих поисков в кустанайской областной газете «Ленинский путь» От 7 января 1969 года появилась статья Д. Дорофеевой, члена КПСС с 1919 года, персональной пенсионерки республиканского значения, почетной гражданки г. Кустаная. Из статьи стало ясно, что Дорофеева знает Грушина с конца 1917 года, с момента его прибытия в Кустанай в составе продотряда. Я решил побеседовать с ней лично.

Дора Павловна оказалась приветливой и интересной собеседницей и, главное, подсказала, где еще искать о нем материалы. После этого я запросил архивы Ленинграда о Грушине и получил много материалов, внесших ясность во все интересующие меня вопросы.

Иван Алексеевич Грушин родился 25 марта 1897 года в деревне Лютивля Вышневолоцкой волости Тверской губернии (ныне Калининской области) в семье бедных крестьян. Учился в Спировском техническом училище. В 1914 году сгорела деревня, в которой жили родители, и им пришлось взять сына домой, так как нечем было платить за учение. До призыва в армию он работал приемщиком на фабрике Рябушинского. 1 октября 1916 года Грушина отправили в Петроград во 2-й Балтийский флотский экипаж, где он служил до Февральской революции. После нее был избран в ротный комитет. В апреле 1917 года перевели в Кронштадт в школу гальванеров. Обучаясь там, писал заметки в большевистскую газету «Голос правды». Участвовал в июльской демонстрации. Был арестован и сидел сначала в Петропавловской крепости, а затем в «Крестах».

24 октября 1917 года кронштадтский отряд матросов, где служил Грушин, разоружил Ораниенбаумскую офицерскую школу и Петергофскую школу прапорщиков, Ораниенбаум стал советским. Грушин был назначен помощником коменданта города.

15 ноября 1917 года Грушин в составе продотряда был командирован в Сибирь за хлебом для Питера. «Мне достался Кустанайский район», — пишет Грушин в воспоминаниях. Когда он появился в Кустанае, ему было всего двадцать лет.

О своей встрече с В. И. Лениным в декабре 1917 года Грушин пишет так: «…Приехав в Петроград, я сразу же отправился в Смольный. Зашел в секретариат. Доложил секретарю, что я приехал из Сибири с эшелоном хлеба с письмом лично для Владимира Ильича. Отдал письмо секретарю, и она ушла с ним к Ленину.

Секретарь быстро вернулась и попросила меня пройти в кабинет Владимира Ильича. Вошел в кабинет, поклонился. Вид у меня, очевидно, был растерянный, я не думал, что так скоро буду принят. Владимир Ильич, видя мое смущение, встал со стула, поздоровался со мной, усадил на стул и обращаясь к присутствующим, сказал:

— Этот матрос из Кронштадта. Он привез из Сибири эшелон хлеба. Мы попросим его рассказать, как там дела.

Оказывается, у Ильича шло совещание по продовольствию. Я коротко рассказал.

Тов. Ленин внимательно слушал меня. Прочитав письмо т. Чекмарева, он, обращаясь к тов. Шлихтеру, сказал: «Молодцы матросы! Куда пошли — везде толк! Надо организовать больше матросских отрядов и посылать их на места. Вы, тов. Шлихтер, назначьте товарища эмиссаром продовольствия по Оренбургско-Тургайскому району…»{39}

И. А. Грушин.

Вернулся Грушин в Кустанай как эмиссар по продовольствию Оренбургско-Тургайского уезда. Он пишет, «что за время его работы с ноября 1917 года по 15 мая 1918 года из Кустанайского района было отправлено 5 миллионов пудов хлеба для голодающих губерний, что подтверждается рядом документов. Отправка хлеба, — итожит Грушин, — только часть работы. Кроме того, мы, матросы, устанавливали Советскую власть там, где находились».

Грушин вернулся в Кустанай накануне первого уездного съезда Советов и был избран членом уисполкома.

В мае 1918 года части чехословацкого корпуса, сформированного из военнопленных, и белогвардейцы свергли власть Советов в Челябинске. Грушин, как другие кустанайские красногвардейцы с оружием в руках пошел на фронт. Н. С. Фролов пишет, что Иван Алексеевич в июне «доставил из Свердловска и передал мне как военному комиссару оружие: винтовки, патроны, револьверы и бомбы для борьбы с белыми. Весь июнь 1918 года Грушин был на фронте…»

После захвата Кустаная белыми он был арестован в одном из поселков и доставлен в организовавшийся комитет «народной власти», который и отправил его в тюрьму, где бывший матрос просидел около десяти месяцев. Здесь, в застенке, заболел сыпным тифом. Был приговорен к расстрелу. Внезапное восстание красных партизан принесло ему свободу.

Освободившись из тюрьмы, Грушин сразу же включился в дела повстанцев, был избран членом реввоенсовета и председателем Чрезвычайной следственной комиссии. Но его и других партизан ждала трагедия. Командующий краснопартизанской армией авантюрист Жиляев не подчинился решению реввоенсовета послать одну группу на Орск на соединение с Красной Армией, а другой группой наступать на Троицк. Он развел демагогию, упустил время и оставался в городе, обещал «на месте дать отпор врагу и преследовать его до Троицка». Он мечтал о создании «трудовой республики»[2] с центром в поселке Боровском.

Тем временем Колчак направил на подавление восстания отборные силы. О значении, которое он придавал данной карательной операции, можно судить по тому, что руководство ею было возложено на полковника Сахарова, будущего генерала и военного министра Колчака.

Восьмого апреля белогвардейцы после сильного артиллерийского обстрела пошли в атаку. Кустанайцы мужественно дрались с колчаковцами, геройски обороняли город три дня. Однако Жиляев самоустранился от руководства обороной, все эти дни отсутствовал в штабе и появился лишь накануне отступления партизан из Кустаная.

Под нажимом членов Совета он вынужден был отправить отряд в 400 человек под командованием Тарана на поселок Семиозерный для очистки путей от белых.

С отрядом уехал и Грушин. Превосходящие силы противника вечером 10 апреля вошли в город Кустанай и учинили кровавую расправу. Через несколько дней в Шолаксае отряд Тарана догнал Жиляев с остатками партизан. Встал вопрос, куда держать путь. «Таран предлагал идти на Тургай, где сохранилась Советская власть, и через него пробраться на Туркестанский фронт для соединения с Красной Армией»{40}. Но в пути Жиляев с отрядом повернул обратно, в поселке Сундуки разгромил сотню карательного отряда, помчался на Боровское, в родные места; но через несколько дней его атаковали превосходящие силы врага, и он вынужден был в беспорядке покинуть Боровское и направиться на соединение с отрядом Тарана. Между тем отряд Тарана, оставленный Жиляевым без продовольствия, испытав тяжелые лишения, подходил к Тургаю, не зная, что там уже произошел контрреволюционный переворот. Алашордынцам удалось арестовать Тарана, обманным путем разоружить его отряд и повести под конвоем в г. Атбасар, чтобы выдать партизан белым — на верную гибель.

Но в пути, узнав о приближении к Тургаю второго партизанского отряда, алашордынцы бросили партизан и убежали к своим. «Дальше, — пишет Грушин в своем докладе президиуму Челябинского губернского комитета РКП(б), — мы решили разойтись по разным направлениям. Я пошел на поселок Савинский, где был арестован и под конвоем доставлен в Атбасар. Имея поддельный документ на имя Смирнова, беженца-солдата, отпущенного на 6 месяцев, я кое-как отмотался. Еще даже получил из комитета беженцев пособие 8 рублей, уехал из Атбасара в деревню Притычная, откуда пробрался до Кокчетава, а потом на Петропавловск, где прожил неделю. В это время Красной Армией было взято Мишкино, и я решил во что бы то ни стало пробраться туда через фронт, до Кургана. Как раз кто-то разоружил чешский караул, заподозрили подводчиков и меня арестовали, всыпали 25 и, не найдя улик, отпустили на другой день. Приехав в поселок Сычевский, я отдал лошадь, а сам, чтобы еще не влетело, отправился в село Покровское, где и скрывался у крестьян до прихода товарищей. Затем явился в штаб дивизии. Дал честное слово работать до тех пор, пока все белогвардейская сволочь не будет уничтожена…» Очевидно, именно эта решимость и привела Грушина на пост председателя Кустанайской губЧека.

Несколько забегая вперед, следует сказать, что Грушин после работы в ЧК посвятил себя журналистике, был редактором ряда газет в Кустанае, Оренбурге, Ленинграде, Гомеле, Махачкале. Им написано много статей, выпущено несколько брошюр на общеполитические темы. Еще в 1922 году, работая редактором оренбургской газеты «Степная правда», он издал брошюру «История Жиляевского восстания», посвященную третьей годовщине этого события. Он писал тогда, что «Летунов и Миляев были душой восстания, но Жиляев, воспользовавшись тем, что они не претендовали на роль «главкомов», объявил себя главнокомандующим и так упрочил за собой это название» …К сожалению, Грушин допустил ряд неточностей и искажений. Впоследствии Грушин учел замечания, сделанные в 1927 году в докладе о партизанском движении в Кустанайском уезде одним из руководителей А. Н. Кальметьевым, и соответствующим образом отредактировал книги «Красные партизаны Кустаная» и «Борьба за власть Советов в Кустанайских степях»…

Несколько слов о Селезневе и Журавлевой, работавших вместе с Грушиным в ЧК краснопартизанской армии. Известно, что Селезнев в прошлом учился в Петербургском политехническом институте, имел звание прапорщика. Журавлева Юлия Яковлевна происходила из бедной семьи, окончила гимназию, учительствовала в Кустанае, где познакомилась с революционно-настроенными Селезневым, Миляевым и другими. В 1918 году принимала участие в работе первого и второго уездных съездов Советов. После захвата Кустаная белогвардейцами ушла в подполье…{41}

В период существования краснопартизанской армии оба они являлись членами ЧК, а Селезнев, кроме того, в отряде Тарана был председателем военно-революционного трибунала{42}. Оба зверски убиты белобандитами в 1919 году.

ДЖАНГИЛЬДИН В КУСТАНАЕ

Алиби Джангильдин — один из тех, кому довелось видеться с Ильичом, беседовать с ним, получить важное государственное задание.

В. И. Ленин встретил Алиби Токжановича приветливо, расспросил о делах, интересовался работой в Казахстане. Владимир Ильич подчеркнул, что «Казахстану должно быть предоставлено право на самоопределение, Советская власть должна оказывать всяческое содействие народам Востока, стать для них родной властью…»{43}

Вскоре после этой беседы в Наркомнаце состоялось совещание, в котором участвовал Джангильдин. Было принято важное решение об организации Киргизского (Казахского) Военно-Революционного Комитета. Председателем Кирвоенревкома был утвержден С. С. Пестковский — заместитель народного комиссара по делам национальностей. В комитет вошли также А. Джангильдин, С. Мендешев и другие, всего семь человек{44}.

10 июля 1919 года положение о комитете утвердил Владимир Ильич. Джангильдину и другим членам ревкома выдали удостоверения за подписью Председателя Совета Народных Комиссаров В. И. Ленина.

В начале августа 1919 года Кирвоенревком в полном составе прибыл в Оренбург. Затем Джангильдин выехал на Восточный фронт и с 30-й дивизией 5-й армии двинулся на Троицк. Теперь он у цели: скоро Кустанай! Он хотел непременно выполнить решение исполкома областного Совета — сделать город центром области.

…Близок Кустанай. Но прошло более года напряженного времени и труда, как Джангильдин со своим аппаратом двинулся из Оренбурга на Кустанай. Тот, первый поход был безуспешным. Тогда, исчерпав все возможности прорыва, Джангильдин связался из Симбирска по прямому проводу с Я. М. Свердловым, доложил ему обстановку. Яков Михайлович посоветовал поехать в Москву. Отправив членов Тургайского облисполкома в Казань, Джангильдин прибыл в столицу и с помощью военных специалистов стал изучать возможности похода на Кустанай. В то время белочехи наступали на Казань, и значит, прорыв в тыл противника в этом направлении исключался. Единственный путь в Казахстан открывался по маршруту Астрахань — Красноводск — Ашхабад — Ташкент{45}.

Джангильдин стал готовиться к новому походу. Он дал указание членам облисполкома прибыть в Москву, а сам приступил к формированию добровольческого отряда. Но тут обстоятельства вынудили его поспешить в Муром. Надо было выручать членов Тургайского облисполкома, оказавшихся в пекле восстания левых эсеров.

В литературе нет подробностей разгрома штаба Тургайского облисполкома на станции Муром. Автору данных строк, удалось, однако, разыскать в одном из архивов доклад комиссара Тургайской области Н. Токарева от 10 июля 1918 года о событиях тех дней. Вот что тогда произошло.

8 июля Тургайский областной исполнительный комитет с военным штабом и 37 солдатами Тургайской интернациональной роты прибыли из Казани в Муром. Здесь под разными предлогами и отговорками состав задержали, поставив его на четвертый путь между массой других пассажирских и товарных поездов. «Рано утром 9 июля, — пишет Токарев, — меня разбудили два ж.-д. милиционера и заявили, что минувшей ночью город, второй вокзал и главные пункты заняты белогвардейцами, что их всего трое и они ничего не могут сделать: по их мнению, сопротивление бесполезно со стороны моего незначительного отряда, число коего уже всем известно… Я сейчас же разбудил членов исполкома: Чернобаева, Абдулгафарова, Иржанова и других, вызвал к имевшемуся у меня в купе пулемету пулеметчиков, приказал ротному командиру т. Анцеву и другим членам комитета разбудить всех людей и сам с т. Задорожным пошел на вокзал узнать в чем дело.

По дороге до вокзала была масса публики, преимущественно мешочники, высыпавшие толпой на перрон и в промежутки поездов. Часть их была на крыше вагонов, т. к. все поезда были переполнены. Ни на перроне, ни в коридорах, ни в самом здании телеграфа в то время не было еще ни одного белогвардейца. В здании телеграфа оказалось много вооруженного народа, но без белых повязок, очевидно ж.-д. служащие и милиционеры ж.-д., в их числе и те, которые нас разбудили. Не успел я сказать, кто я, меня и т. Задорожного сейчас же арестовали и заперли в отдельную комнату. Через несколько минут после нашего ареста на вокзал прибыли белогвардейцы и начали распоряжаться совместно с ж.-дорожниками и милиционерами ж.-д. Сколько их было, определить мне не удалось, но, очевидно, очень большой отряд. В это же время все ж.-д. и их милиционеры надели белые повязки. Нас с т. Задорожным силой принудили идти на перрон и оттуда меня поволокли к вагонам, где был мой отряд, рассчитывая, очевидно, что мои люди в меня стрелять не будут… Предложение пустить меня к отряду для переговоров не приняли, и вообще все внимание как толпы, так и белогвардейцев было ко мне. При выходе из здания т. Задорожный затерялся в толпе, и я его более не видел. Мою такую же тактику заметили, и пришлось подчиниться силе… Когда меня подтащили к поезду, картина была такова: белогвардейцы целились в наши вагоны, а в них не было признаков жизни, только в одной теплушке я увидел головы своих солдат с испуганными со сна расстроенными лицами. Я закричал белогвардейцам:

— Не стрелять! Видите, в вас никто не стреляет…

…Удар по переносице оглушил меня, и что было дальше, уже не помню. Опомнился я уже… в комнате телеграфа под охраной часовых, вооруженных винтовками. Туда же стали приводить арестованных из нашего отряда… Когда я пришел в себя, мне предложили умыться и смыть кровь… с лица. Затем меня… обыскали, взяли 7850 рублей… печать мастичную военного комиссара Тургайской области… Обыск производил начальник ж.-д. милиции ст. Муром Ефименко и его люди… После этого собрали всех арестованных из нашего отряда, всего 22 человека с красноармейцами, и отправили в местную тюрьму. Я слышал после моего опроса и обыска их разговор:

— Этого мерзавца, их комиссара, расстрелять в первую очередь!

По пути нашем в тюрьму, публика была сильно озлоблена и требовала немедленного нашего расстрела, не хотела пускать в тюрьму. Помещались мы в нижнем этаже тюрьмы в отдельной камере… 10 июля утром нас освободили наши. Все солдаты вновь воспрянули духом, воодушевились и вновь готовы на все за девиз: «Да здравствует Советская власть!»

При подсчете наших потерь было установлено, что из Тургайского отряда погиб только один часовой… Имущество, дела, документы, запасы вооружения, снаряжения, продовольствия отряда были разграблены мешочниками и толпой…»[3]

Такова была обстановка, когда Джангильдин, прибыв в Муром с небольшой группой создаваемого им отряда, участвовал в подавлении эсеро-кулацкого мятежа и восстановлении в городе Советской власти. Здесь выяснилось, что военный руководитель Тургайского отряда Нарудский, находившийся среди членов исполкома, был изменником, перешел на сторону левых эсеров и указал им на поезд, в котором следовали члены исполкома вместе с охраной{46}. Несколько позднее, участвуя в подавлении контрреволюционного мятежа в Астрахани, Джангильдин обнаружил Нарудского в числе арестованных главарей мятежа. Предателя расстреляли{47}.

После всех описанных событий был свершен подвиг «красного каравана», ведомого Джангильдиным. Это был легендарный переход интернационального отряда через Каспийское море, безводные степи, солончаки. Часто приходилось пробиваться вперед с боями. Пройдя три тысячи километров в течение двух с половиной месяцев, отряд Джангильдина доставил Актюбинскому фронту, причем в самый критический момент, оружие, снаряжение и патроны, что позволило частям Красной Армии начать наступление на Оренбург. В результате в конце января 1919 года так называемая оренбургская пробка была вторично ликвидирована. Связь Туркестана с Советской Россией была восстановлена…{48} Джангильдин с отрядом прорвался к Тургаю, восстановив там Советскую власть. Затем он участвовал во Всетуркестанском съезде Советов в Ташкенте, выезжал в Москву, где принимал участие в организации Кирвоенревкома… И вот теперь 5-ая армия Тухачевского, где находился Джангильдин, стояла близко к Кустанаю.

Девятнадцатого августа 1919 года 311-й полк 35-й дивизии после ожесточенных боев освободил город Кустанай. Однако белые, отступая, отрезали Кустанай от Троицка.

Большевистская группа Кустаная совместно с представителями 311-го стрелкового полка сразу же после освобождения города на организационном собрании 21 августа создала временный военно-революционный комитет под председательством комиссара 3-го батальона П. С. Мамыкина{49}. А спустя десять дней после освобождения ряда волостей, был образован и уездный ревком. Его председателем стал представитель Военно-революционного Совета 5-й армии член партии с 1918 года бывший учитель из Бузулука В. Ф. Дружицкий.

В начале сентября в Кустанай прибыл Джангильдин и провел собрание коммунистов, которые избрали временный комитет РКП(б) города Кустаная{50}, а Челябинское губернское организационное бюро партии постановлением от 27 октября 1919 года утвердило его в составе Аболтина, Грушина, Дружицкого, Миллера, Джангильдина, Усачева и Щербака{51}. После этого он сформировал казахский кавалерийский полк, принимал участие в создании отделов местного управления.

На очередном заседании Военно-революционного комитета, которое состоялось 22 сентября 1919 года, встал вопрос об организации уездной чрезвычайной следственной комиссии. Присутствовали Джангильдин, Дружицкий, Мамыкин и другие члены ревкома, а также посланец штаба 5-й армии Кошелев. Ему ревком и поручил организовать ЧК, в президиум которой рекомендовал ввести Эльбе, Джансарина, Дырко, Пешкова{52}, выбранных на партийном собрании. Этот день — 22 сентября 1919 года является днем воссоздания уездной ЧК в Кустанае.

В книге «Борьба за власть Советов в Кустанайских степях» без ссылки на конкретный источник, называется другая дата — 25 октября 1919 года. Явно, здесь допущена неточность, которую надо исправить, тем более, что в областном госархиве хранится список личного состава и служащих кустанайской ЧК по состоянию на 5 октября 1919 года.

Уездная ЧК размещалась на Большой улице, в доме Макарова, неподалеку от Тобола.

Обстановку в Кустанае в этот период ЧК можно представить по сообщению председателя Кустанайского ревкома Дружицкого на губернском съезде представителей, состоявшемся в Челябинске 1 октября 1919 года.

«Работа Кустанайского уезда, — докладывал тогда Дружицкий, — протекает в боевой обстановке. Разбитые казаки под Орском и Актюбинском, разбежавшиеся по степям, начинают концентрировать свои силы. Хотя их штабы далеко, в 18—25 верстах от города Кустаная, но налеты бывают часто. Каждый советский работник и коммунист после окончания своей работы, кое-как пообедав, берет в руки винтовку и с 4 часов дня до 10 часов утра идет за город в окопы.

Настроение населения Кустаная и его уезда в высшей степени революционное, может разве уступить только кронштадтским матросам…

После занятия города на митинг явились свыше 10000 человек.

Оружия в городе не хватало, а вооружаться желали все способные носить оружие. Крестьяне приходят в ревком и просят им выдать разрешение-бумажку на право отыскания оружия самим. И, действительно, три человека раздобыли столько оружия, что смогли вооружить целый отряд.

Население заявляет, что оно готово немедленно отправить все свои излишки хлеба Центру…

Ревком осаждается толпами арестованных крестьянами предателей, выдавших повстанцев и советских работников…»{53}

Как видим, работы для ЧК было достаточно.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ УЕЗДНОЙ ЧК

У меня уже есть опыт исследовательской работы по раскрытию биографии Эльбе, Грушина… Я не сомневался, что найду и биографию Кошелева. Но где искать?

Обратился для начала в Кустанайский областной госархив. И мне повезло. Не сразу, конечно. Пришлось «перелопатить» немало запыленных дел. Обнаружил уже упоминавшийся список личного состава и служащих Кустанайской чрезвычайной комиссии по состоянию на 5 октября 1919 года. Под порядковым номером 1 значился: Кошелев Иван Михайлович, 20 лет, председатель ЧК.

Очень скоро я разыскал в Омске архивное дело на Кошелева. В нем имелась его биография вплоть до 1945 года. Мне подумалось: жив, жив он! Материалы личного дела подсказывали, что его скорее всего надо искать в Москве, где он работал многие годы. Обратился в адресное бюро столицы. Получаю, к радости, ответ, что Кошелев живет в Москве, по такому-то адресу. Пишу письмо ему. Иван Михайлович быстро ответил: «…Вы напали на верный след. Первым организатором и председателем Кустанайской уездной ЧК по борьбе с контрреволюцией и саботажем в 1919 году был я…»

Между нами завязалась переписка. Постепенно многое прояснилось. В одном из писем Кошелев по моей просьбе прислал свою фотографию 1919 года. Теперь я не только читаю его письма, но и вижу его. Я радуюсь, что раскрыл биографию еще одного замечательного человека.

Иван Михайлович Кошелев родился в Москве в 1899 году. В 1905 году его отец был уволен со службы, как рассказывала мать, за связь с политическими, а через год умер. Ване тогда было всего семь лет. Мать, Устинья Герасимовна, вынуждена была вернуться с ним в родную деревню Чирки-Бибкеево Тетюшинского уезда Казанской губернии. Жили у бабушки. Тут мальчик окончил трехклассную церковно-приходскую школу. Был он рослый, смышленый. В 14 лет мать отправила его в Москву, на самостоятельный заработок. В деревне ведь на одном земельном наделе, да еще безлошадным, делать нечего. Родственник устроил его поначалу посыльным в частную фирму, а потом к присяжному поверенному А. А. Смирнову. Выполняя мелкие канцелярские работы, Ваня имел возможность учиться. Через некоторое время по протекции Смирнова стал переписчиком в нотариальной конторе, одновременно окончил курс машинописи и печатал бумаги.

В 1916 году сдал экзамены на аттестат зрелости в объеме курса реального училища и осенью был зачислен вольнослушателем на юридический факультет Московского университета. Все это время жил у Смирнова, который, будучи старым холостяком, принял большое участие в судьбе Кошелева, оказывал ему материальную и нравственную поддержку. После зачисления в университет Смирнов как юрист помогал юноше овладеть юридической наукой и знакомил с политической литературой.

Кошелев начал посещать студенческие собрания, кружки, писать и распространять прокламации. В ноябре 1916 года у него в комнате произвели обыск и обнаружили заготовленные к распространению листовки. Кошелев был брошен в тюрьму, но через месяц освобожден под надзор полиции, исключен из университета и уволен со службы.

Во время Февральской революции Кошелев принимал участие в демонстрации. А в марте 1917 года заболел и уехал к матери в деревню, где пробыл до сентября. Потом вернулся в Москву и поселился за Пресненской заставой в районе бывших прохоровских фабрик. Среди местных рабочих и на заводе Гужона у него вскоре появились товарищи. Октябрьская революция застала его в этой среде. Вместе с рабочими завода он принимал участие в Октябрьской революции. В одной из перестрелок с юнкерами в бою за Кремль был ранен в ногу. Пролежал беспомощным несколько часов на снегу и схватил воспаление легких. Чуть поправившись, снова уехал в деревню, где после выздоровления уездный Совдеп направил его в апреле 1918 года на работу в Тетюшинскую уездную следственную комиссию.

В июле 1918 года чехословацкий корпус занял Самару (ныне Куйбышев). Вооружив красногвардейский отряд и эвакуировав из города все возможное, уездный Совдеп, а вместе с ним и Кошелев, отступил к Казани. Там Кошелев служил в 5-й армии, сформированной на ст. Свияжск, рядовым бойцом. Потом его направили в Чебоксары, в Чрезвычайную комиссию той же армии на чехословацком фронте, в распоряжение М. Я. Лациса[4], который назначил Кошелева комиссаром ЧК и использовал для выполнения ответственных заданий. После занятия Казани Кошелев работал во вновь созданной губчека, затем был командирован в Москву, где в сентябре 1918 года оформил свое вступление в партию большевиков; рекомендовали его рабочие прохоровской фабрики. По возвращении в Казань был направлен в г. Тетюши, где стал председателем уездной ЧК. Проработав некоторое время на этом посту, был вызван в ВЧК. Оттуда направлен в распоряжение Политотдела штаба 5-й армии, а там включен в формируемые передовые отряды по организации органов Советской власти в освобожденных от Колчака районах. Попал в один из таких небольших отрядов, предназначенный для г. Кустаная. Его рекомендовали на пост председателя Кустанайской ЧК, как имевшего уже определенный опыт в организации этой службы и борьбы с контрреволюцией.

И. М. Кошелев.

Перед отъездом из Челябинска отряд собрали у командующего 5-й армией М. Н. Тухачевского на инструктивное совещание. Выступил командующий. Он говорил о тяжелой обстановке на фронте, о задачах, стоящих перед отрядом: прибыв к месту назначения, отряд должен связаться с местными товарищами, особенно с теми, кто находился в подполье, и с их помощью и участием сформировать местные органы власти, Действовать по обстановке, решать вопросы коллективно. Поскольку телеграфная связь действовала с перебоями, работать самостоятельно. В конце выступления Тухачевский предупреждал, что в Троицке наши воинские части уже имеются, а в Кустанае их может и не быть, так как передовые полки, выбив колчаковцев из города, выдвинулись вперед. На всякий случай, сказал он, группе придается отряд красногвардейцев с тремя пулеметами.

В конце августа 1919 года, ночью, в трех теплушках, отряд прибыл на ст. Кустанай. Руководитель отряда Дружицкий предъявил председателю временного военно-революционного комитета П. С. Мамыкину выданный Реввоенсоветом 5-й армии мандат № 222 от 21 августа 1919 года о назначении его председателем военно-революционного комитета Кустаная. Уже первого сентября вышел первый приказ Реввоенсовета о передаче всей полноты гражданской власти военно-революционному комитету во главе с председателем т. Дружицким.

Вскоре в Кустанай прибыл отряд Джангильдина. Кошелев вспоминает, что с Алиби Токжановичем ему пришлось встречаться неоднократно: лично и на рабочих совещаниях, до и после общего собрания коммунистов города, которое состоялось 7 сентября.

В своих воспоминаниях, написанных специально по моей просьбе, Кошелев рассказывает об одной из запомнившихся встреч с Джангильдиным в Кустанайской ЧК. «Как-то уже поздно вечером, — пишет он, — возвращаясь из уезда, Джангильдин завернул к нам в ЧК «не огонек». ЧК занимала большой дом (б. хозяина мельницы) на берегу Тобола, и свет его был виден издалека. Джангильдин промерз, и мы решили отогреть его чайком. За чаем разговорились о наших делах. Он интересовался, как мы работаем среди казахского населения. Мы признались, что опыта работы среди кочевого казахского населения у нас нет, не знаем, с чего начать. Тогда Джангильдин рассказал нам, что главная реакционная часть — это баи. Байское влияние очень сильно в среде казахов, оно подчиняет себе казахскую бедноту. Говорил о родовых связях, сильных пережитках и боязливости бедноты. Подсказал, на кого мы должны опираться, кто может быть нашими верными людьми, назвал несколько имен, на кого мы можем рассчитывать в своей работе. Обещал подобрать казаха в аппарат ЧК, так как у нас из казахов никого не было (я называю сейчас «казах», а тогда называли «киргиз»). Для нас советы Джангильдина были новыми, и если я в своей работе чего-то не сделал в Кустанае, то впоследствии они мне очень пригодились в работе и в Семипалатинске, а особенно в Джетысуйской области, в Пишпеке, где байская прослойка была и более могущественной, и многочисленной.

Это, конечно, сравнительно мелкий эпизод. Но он и та обстановка, в какой происходила эта дружеская беседа, живо помнятся мне. Джангильдин был очень тактичен и не удивлялся тому, чего мы не понимаем и не разбираемся в национальных отношениях, старался нас просветить и убедить».

Здесь я не останавливаюсь на кознях контрреволюции, раскрытых Кустанайской ЧК в период работы Кошелева. Это уже самостоятельная глава книги. Добавлю лишь, что он проработал в Кустанае до 18 ноября 1919 года, более двух с половиной месяцев. Потом отряд, куда входил он, был отозван в Омск, в Политотдел 5-й армии. С ним отбыл и Дружицкий, который вместе с Кошелевым получил направление в Ново-Николаевск (ныне Новосибирск) с теми же задачами, какие были поставлены перед ними и при поездке в Кустанай.

«На следующий день была сформирована и приступила к работе Ново-Николаевская губчека, председателем которой был назначен я еще в Омске, — пишет далее Иван Михайлович. — Передо мной была поставлена первейшая задача — борьба с тифом. Нужно было карантинировать всех военнопленных в военном городке, организовать их охрану и лечение оставшимся медперсоналом с тем, чтобы тиф не расползался по городу. Выполнив эту задачу, ЧК приступила к своей основной работе, так как в городе осталось очень много колчаковских «хвостов». В начале января 1920 года из Москвы для руководства нами прибыл член коллегии ВЧК, одновременно заместитель председателя Чека-тифа тов. М. С. Кедров.

По выполнению задач, возложенных на наш отряд, из г. Ново-Николаевска мы были отозваны в Политотдел 5-й армии уже в Красноярск. К тому времени армия Колчака была разгромлена и наш отряд был расформирован. Я был назначен начальником особого отдела 59-й дивизии 5-й армии, дислоцировавшейся в Семипалатинске, и в марте 1920 года мы приступили к ликвидации остатков армии Анненкова, фильтрации капитулировавшего офицерского состава во главе с начальником штаба. По окончании этой работы Семипалатинская группа войск была расформирована и 59-я дивизия передана в подчинение Туркестанского фронта с дислоцированием ее в Верном (ныне Алма-Ата). Передовые части дивизии приняли участие в наведении порядка в городе после ликвидации мятежа, описанного Фурмановым в его книге.

В период передислокации меня вызвали в ВЧК на доклад. Очень скоро меня там принял Ф. Э. Дзержинский. У него в кабинете было три-четыре человека, в том числе М. Я. Лацис, которого я уже знал. Ф. Э. Дзержинский назвал мою фамилию и сообщил, что я принимал непосредственное участие в ликвидации анненковщины. Состояние мое было необычным, так как мне впервые приходилось держать ответ перед самим Дзержинским.