Помоги проекту - поделись книгой:
Фролов посмотрел на других командиров.
— Если мы будем щадить шпионов, миловать их, то нам здесь делать нечего, — заявил Куценко.
Фролов попросил секретаря, чтобы зашел председатель ревтрибунала Дощанов, и высказал свое мнение по поводу решения судьбы Шиллинга.
Дощанов начал свой ответ издалека:
— Меня осудили на 25 лет ссылки лишь за то, что заступился за батрачку. А тут нас предают. Судить и уничтожить. И конец разговору.
Решили предать барона Шиллинга суду.
Через несколько дней состоялся судебный процесс революционного трибунала под председательством Омара Дощанова. Мирошниченко на нем не был, но слышал, что ревтрибунал приговорил Шиллинга к расстрелу. После суда ему пришлось выделить двух бойцов для приведения приговора в исполнение. Расстрелом руководил Куценко. Рассказывали потом, что барон перед казнью падал на колени перед Куценко, умолял его, чтобы ему сохранили жизнь. Он говорил: «Пусть все думают, что меня расстреляли, а я буду выполнять ваши задания, узнавать все, что делается у белых и докладывать вам». Но Куценко был непреклонен, приговор был приведен в исполнение.
К сожалению, Мирошниченко о действиях ЧК ничего не знал. Но я разыскал дополнительные данные о раскрытии заговора барона Шиллинга именно чрезвычайной следственной комиссией.
В Кустанайском госархиве хранится уголовное дело на Луба, где имеется протокол допроса свидетеля Кубанцева от 15 августа 1921 года. Он показал: «В 1918 году… я был комиссаром юстиции и, будучи верховной властью в этой отрасли, я был посвящен Чека в методы борьбы с контрреволюцией того времени… Перед падением Кустаная был раскрыт заговор, главарем коего являлся барон Шиллинг и его секретарь, фамилию не запомнил, которые по постановлению военного суда, членом коего был и я, были расстреляны. Причастность Луба к заговору Шиллинга достаточно подтверждалась материалами, поступившими в тогдашнее время в ЧК…»{18}
В приговоре объединенного губернского революционного трибунала от 24 декабря 1921 года по делу Луба, в частности, отмечается: «Луб имел связь с бароном Шиллингом, возглавлявшим в 1918 году контрреволюционную организацию, целью которой было свержение Советской власти»{19}.
В рукописях бывшего уездного комиссара юстиции С. С. Ужгина, хранящихся в Кустанайском историко-краеведческом музее, читаем: «Незадолго до падения Советской власти в гор. Кустанае, в первых числах июня следственной комиссией были получены сведения об офицерском заговоре… был арестован барон Шиллинг…»
Пусть архивно-уголовное дело на группу Шиллинга пока не найдено и не все детали дела нам известны, но живые люди и документы донесли до нас, что в то бурное и трудное время Кустанайской чрезвычайной следственной комиссии во главе с ее председателем Эльбе, с помощью командиров и бойцов Красной гвардии, удалось разоблачить преступные происки контрразведки белых. Раскрытие шпионской деятельности барона Шиллинга — одна из интересных страниц истории Кустанайской ЧК.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РЕВТРИБУНАЛА
Рассказ Мирошниченко о раскрытии заговора барона Шиллинга обратил мое внимание на личность Омара Дощанова. Ведь это он как председатель ревтрибунала оказался на высоте, показал пример, как надо быть беспощадным к врагам Советской власти. Я начал разыскивать и читать все, что было опубликовано в печати о Дощанове. Оказалось, что жизнь и деятельность этого замечательного человека изучена далеко не достаточно, в печати часто пересказывалось напечатанное ранее, притом без ссылки на конкретные источники. Самым значительным из того, что написано о нем, является роман в стихах Тогузакова «Омар Сибирский». Но это художественное произведение. Оно не воссоздает полную документальную биографию Дощанова… Словом, я включился в исследование его жизни, надеясь при этом что-то узнать и о деятельности ЧК в 1918 году, поскольку дела ЧК должны были проходить через ревтрибунал.
Омар Дощанов родился, как пишут до сих пор, в 1857 году во втором ауле Дамбарской волости Кустанайского уезда (ныне Тарановский район, второе отделение Викторовского совхоза). Я же нашел в Центральном госархиве Казахской ССР рапорт, поданный 18 марта 1911 года кустанайским уездным начальником на имя тургайского губернатора, в котором указывается, что Дощанову «от роду теперь 52 года…»{20} Рапорт написан на основе материалов следствия. Очевидно, если тогда Дощанову было столько лет, значит, он родился в 1859 году. Конечно, здесь нет большой разницы. Но чтобы правильно вести дальнейший поиск, считал бы необходимым придерживаться этой даты.
Поэт Касым Тогузаков в предисловии к роману «Омар Сибирский» пишет, что Дощанов в 1866 году, в возрасте девяти лет поступил учиться в Троицк, учился там шесть лет. Мне удалось раздобыть в Ташкентском госархиве копию свидетельства об окончании им Троицкой киргизской школы, заверенную печатью и подписью инспектора татарских, башкирских и киргизских школ. Согласно этому свидетельству, Дощанов поступил в Троицкую школу в январе 1875 года, а окончил ее в сентябре 1878 года, причем с отличными оценками.
Вот выписка из его свидетельства:
Ученик Троицкой киргизской школы Дощанов, сын киргиза Дамбарской волости № 8 аула Дощана Тлесова, поступил в школу в январе 1875 года, обучался в ней при способностях хороших, прилежании очень хорошем и поведении очень хорошем
русскому языку — очень хорошо
арифметике — очень хорошо
чистописанию русскому и татарскому — очень хорошо
истории — хорошо
географии — хорошо
и в сентябре 1878 года выпущен из школы по окончании образования в оной, что удовлетворяется…
13 октября 1878 года{21}.
При наличии такого документа еще больше веришь тому, что Дощанов, по словам Касыма Тогузакова, наизусть знал «Евгения Онегина» Пушкина, читал произведения Некрасова, Добролюбова, Чернышевского и свободно цитировал их по памяти{22}.
В опубликованных в печати материалах говорится о том, что Дощанов после окончания Троицкой школы поехал работать в другие области. Одни пишут, что он поехал в Восточный Казахстан, другие указывают — в Ташкент, третьи называют Южный Казахстан. Все по-разному. Но я располагаю документами о работе Дощанова в Аулиеатинском уезде. В свидетельстве за № 5290, подписанном исполняющим должность начальника этого уезда, указывается, что «Дощанов, состоя при Аулиеатинском уездном управлении письменным переводчиком 22-го числа ноября 1879 года, возложенные на него обязанности исполнял усердно с пользой для службы и поведения безукоризненного».
Было большой радостью, когда я получил из Ташкентского госархива образец почерка Дощанова. Почерк очень красивый, грамотный. В собственноручном прошении на имя императора Дощанов просил принять и зачислить его на службу по военно-народному управлению. К прошению прилагал свидетельства Троицкой киргизской школы и начальника Аулиеатинского уезда от 28 августа 1881 года. На основании этих документов военный губернатор Сырдарьинской области 9 октября 1881 года написал рапорт на имя генерал-губернатора Туркестанского края с ходатайством об определении Дощанова на службу в управление. На рапорте резолюция (очевидно) упомянутого губернатора: «Зачислить Дощанова на службу (подпись) 10 ноября». Затем был оформлен приказ за № 322 от 25 ноября 1881 года о том, что «киргиз Тургайской области Дощанов, согласно прошения, определяется на службу по военно-народному управлению туркестанского генерал-губернатора, с прикомандированием для письменных занятий по Аулиеатинскому управлению».
Анализируя эти документы, можно сделать вывод, что Дощанов получил определенное повышение по службе, но продолжал оставаться в том же, Аулиеатинском уезде.
В ранее опубликованных материалах указывалось, что Дощанов в 1875 году, в 17-летнем возрасте, вступился за молодую женщину, которую бай заставлял вскармливать щенка своей грудью. Это было поводом для расправы с Омаром. Он был оклеветан и осужден царским судом к 25 годам ссылки в Сибирь.
Да, Дощанов был судим царским судом. Это бесспорно. Но в 1875 году, как говорилось выше, он только поступил в Троицкую школу и до конца ноября 1881 года находился на службе. Видимо, с Дощановым это случилось где-то после нового его назначения. Об этом свидетельствует и упомянутый выше рапорт кустанайского уездного начальника от 1911 года, где указывается, что Дощанов был сослан в Сибирь в восьмидесятых годах.
Возникает вопрос, где же конкретно Дощанов находился в ссылке в Сибири? Сибирь — широкое понятие, огромное пространство. Если установить название местности, где Дощанов отбывал ссылку, можно было бы выяснить, кто из революционеров там бывал в этот период и общался с Омаром, его занятия, эволюцию мировоззрения и т. д.
Я послал запросы во все архивы республики, областей и округов, расположенных в этой части страны. Однако ни в одном из архивов Сибири Дощанов не значился, хотя трудно в это поверить. Где-то хоть какое-то упоминание о Дощанове должно быть.
Как-то, возвращаясь в Кустанай из командировки, я остановился в райцентре Федоровка и познакомился с аксакалом Уали Еркебаевым, которому тогда было 88 лет. Узнав круг моих интересов, он рассказал, что в совхозе «Петропавловский» Челябинской области проживает старик Мынайдар Калдаманов, у которого родственник Нуржан Койлыбаев в дореволюционное время отбывал наказание в Сибири и якобы встречался с Омаром Дощановым. «Если найдете Мынайдара, найдете и Нуржана, а у него узнаете, где конкретно он встречался с Дощановым», — закончил старик свой рассказ.
Задал мне аксакал задачу! Установив, в какой район входит Петропавловский совхоз, написал и отправил письмо на имя Калдаманова с уведомлением. Через некоторое время вернулось мое уведомление. Смотрю: письмо вручено лично адресату. Обрадовался, что нашелся человек. Вскоре пришел и ответ. С жадностью читаю. В конце Калдаманов пишет: «…в то время я был еще мальчиком, не помню, что рассказывал Нуржан…»
В ходе поиска бывают и такие неудачи. Но, как говорят, кто ищет, тот найдет. Все-таки я кое-что нашел.
Из рассказов старожилов выяснилось, что Злиха, старшая дочь Дощанова, родилась в Сибири. Я подумал: если выяснить, где родилась Злиха, можно утверждать, что там был в ссылке и сам Дощанов. Так? Но Злиха умерла в 1964 году, и ее паспорт по истечении определенного времени оказался уничтоженным, согласно существующему положению. Нигде никаких следов о месте ее рождения не оставалось. Опять огорчение! Но поиск продолжался. Мой сослуживец Галихан Маулетов нашел учителя Сафу Салмухамедова, брата мужа Злихи, который в свое время слышал от нее, что она родилась в Иркутской области. Это уже что-то определенное. Поиск можно продолжать в более узких границах.
Теперь о деятельности Дощанова после возвращения из ссылки.
В рапорте кустанайского уездного начальника от 16 марта 1911 года сказано, что Дощанов «по отбытии срока ссылки принят обратно в среду киргиз Дамбарской волости, где, после ссылки, проживает уже более 10 лет в своем ауле…» Если оттолкнуться от даты рапорта, похоже, что Дощанов вернулся из ссылки в 1900 году. Его племянник — Б. Ещанов — в своих воспоминаниях «Борец за счастье народа» пишет: «Вернулся Омар с каторги измученный, постаревший, но политически более зрелый — сказалось влияние ссыльных революционеров. Теперь он имел представление о классовой борьбе, знал жизнь других народов и с глубоким уважением говорил о русских революционерах. Бедняк Ахмед Дощанов, Айтпай Утепбергенов, Тасмагамбет Естинов, Ескендир Бермухаметов и многие другие о большевиках, о Ленине, о революции впервые услышали от Омара Дощанова…»{23}
О. Дощанов.
Как видно из рапорта кустанайского уездного начальника, Дощанов 16 марта 1911 года был арестован и привлечен в качестве обвиняемого по ст. 129 Уголовного уложения. (Кстати, И. Т. Эльбе тоже обвинялся по этой статье). Основанием к возбуждению уголовного дела против Дощанова послужили заявления баев о его противоправительственной пропаганде.
При аресте Дощанов отрицал показания баев, выставил своих свидетелей. Уездный начальник пишет в том же рапорте, что «на основании показаний свидетелей, допрошенных по просьбе обвиняемого Дощанова, есть основание предполагать, что обвинение основано на вражде, происходящей теперь в Дамбарской волости на почве выборов должностных лиц киргизского общественного управления». Видимо, это мнение уездного начальника имело решающее значение. Дощанов был освобожден из-под стражи.
Как-то в Кустанайском историко-краеведческом музее я познакомился с воспоминаниями старого коммуниста В. С. Редько. Он пишет: «…В бытность мою в г. Кустанае в 1966 г. мне был вручен от коллектива музея сборник «Борьба за власть Советов в Кустанайских степях», где на странице 36 указывается, что вместо Дощанова председателем ревтрибунала назначили Давыденко. Утверждаю, что товарищ Дощанов был председателем революционного трибунала до падения Советской власти в Кустанае, а я был его заместителем. Давыденко ни одного дня не был председателем». Обрадовался я, что нашел человека, работавшего вместе с Дощановым в трибунале, но когда кинулся искать, Редько уже не было в живых. Так постепенно уходят наши ветераны, унося с собой бесценные сведения. Досадно было, что работники музея, знакомясь с воспоминаниями, не уточнили в свое время у него, какие конкретные дела он рассматривал, будучи заместителем председателя ревтрибунала…
Очевидно, сведения о смещении Дощанова с должности председателя ревтрибунала попали в книгу «Борьба за власть Советов в Кустанайских степях» на основании записей С. Ужгина, хранящихся в этом музее. Как видно из них, Ужгин действительно вел борьбу против Дощанова, добивался его смещения. Как раз он и указывает, что вместо Дощанова был назначен Давыденко. Но, как утверждает Редько, Дощанов оставался на своем посту.
Главным обвинением Ужгина против Дощанова было то, что якобы он «все свое внимание, всю энергию товарищей по работе направлял на брачные и калымные споры между казахами, разрешая их на основании шариата и казахского быта. Контрреволюция, поднимавшая голову, очутилась вне поля зрения ревтрибунала…»{24} Однако приведенные нами факты показывают, что Ужгин был не вполне объективен в этом вопросе. Как относился Дощанов к контрреволюции, видно на примере дела барона Шиллинга. Что же касается занятости другими делами, то это было скорее не ошибкой, а бедой не только ревтрибунала Кустанайщины, но и других местностей в то время. В своей книге «История советского суда» М. В. Кожевников пишет, что «революционные трибуналы, созданные как специальные органы борьбы с контрреволюцией и спекуляцией, брали на себя нередко функции общих судов. Некоторые из них, проведя один-другой крупный процесс контрреволюционеров, затем оказывались заваленными мелкими уголовными, а иногда и гражданскими делами…»{25} Чтобы поправить работу революционных трибуналов, Совнарком принял специальный декрет от 17 мая 1918 года. Но, как пишет Кожевников, они «не сразу освободились от дел им не подсудных». Объяснялось такое положение еще и тем, что уже в ноябре-декабре 1917 года на значительной части территории Казахстана старые судебные учреждения были ликвидированы, рассматривать судебные дела было некому. Вот и приходилось эти функции брать на себя ревтрибуналам.
Мы сейчас точно не знаем принимал ли Дощанов при рассмотрении дел какое-либо решение на основе норм шариата. В своей книге «Возникновение и развитие судебной системы Советского Казахстана» М. Сапаргалиев категорически пишет, что «нормами адата и шариата трибуналы вообще не руководствовались»{26}. В то же время он замечает: «Говоря о суде и некоторых мерах наказания, применявшихся судами в 1917—1918 гг., следует указать на одну специфическую особенность Казахстана. Советское правительство не запрещало советским судебным органам применение норм адата и шариата. Правительство учитывало при этом конкретную историческую обстановку, уровень культуры и сознательности народных масс, бытовые особенности и т. д. Коммунистическая партия и Советское правительство не раз обращали внимание партийных организаций и советских органов национальных областей и республик на необходимость учета в организации и деятельности суда и других учреждений особенностей быта, нравов и обычаев отдельных народов, предупреждали местных работников о вредности тенденции механического распространения всех декретов Советского правительства на территории национальных окраин, где население сплошь неграмотно, не было писанных законов и обычное право применялось довольно широко. Обстановка диктовала необходимость считаться с особенностями основных масс народа…»{27}
Думается, это положение снимает обвинение Ужгина. Дощанов остался в памяти народа таким, каким был в действительности: человеком исключительного мужества и отваги, честности и справедливости, настоящей опорой аульной бедноты.
ПЕРЕВОРОТ
После Тургайского съезда Советов Джангильдин выезжал в Москву, где встречался с В. И. Лениным и его соратниками. Руководители партии и правительства одобрили деятельность Алиби Токжановича, оказали помощь в создании национального вооруженного формирования. Из Москвы Джангильдин вернулся в Оренбург в конце мая 1918 года не только Чрезвычайным военным комиссаром Тургайской области, но и Чрезвычайным комиссаром всего Степного (Киргизского) края.
Для того, чтобы лучше руководить борьбой с контрреволюцией, исполком Тургайского областного Совета должен был переехать в Кустанай{28}. Так стоял вопрос на повестке дня исполкома вскоре после возвращения Джангильдина из Москвы. Действительно Оренбург оказался отрезанным от крупных населенных пунктов Кустанайщины. Нужно было поэтому срочно что-то предпринимать.
Кустанай являлся самым большим из уездных городов. Он служил своеобразным торговым пунктом края. Кустанайский уезд славился своей плодородной землей. Здесь накапливались те излишки хлеба, за счет которых кормилось население области. Добывали в Кустанайском уезде и золото. Местное население знало о залежах каменного угля, железа, асбеста и других полезных ископаемых.
Всесторонне обосновав необходимость перенесения центра управления Тургайской областью из Оренбурга в Кустанай, Джангильдин направил, в Совет Народных Комиссаров, доклад и сметы областного исполнительного комитета, его финансирования в сумме тридцати миллионов рублей и сразу же начал эвакуацию своего аппарата в Кустанай. Но пробиться туда он не смог, о чем подробно изложил в письме на имя народного Комиссара по военным и морским делам: «Единственно возможная… дорога… через Кинель, Полетаево и Троицк. Проехав с оружием в руках до ст. Бузулук, тургайский отряд в числе около 46 человек членов облисполкома, служащих и красногвардейцев, должен был из-за наступления чехословаков на Кинель ехать гужевым путем до Богуруслана, оттуда по железной дороге до Уфы. В Уфе я имел свидание с народным комиссаром по военным делам тов. Подвойским. Здесь выяснилось, что на пути нашего следования чехословаками и белогвардейцами заняты ст. Миасс, Полетаево, Челябинск. Решено было попробовать пробиться в область силами нашего отряда, для чего тов. Подвойский обещал дать пулеметы, патроны и автомобили. Однако после его отъезда из обещанного ничего получить не удалось, так как потребовалось разрешение тов. Берзиня, находящегося в Екатеринбурге, а сообщение Уфы с Екатеринбургом было прервано. Тогда решено было ехать через Симбирск в Екатеринбург, а в пути испросить у Народного Комиссариата по военным делам оружие и деньги для финансирования отряда, с которым можно было бы пройти из Екатеринбурга или с какой-либо станции по дороге к Челябинску через полосу, занятую контрреволюционерами, в Тургайскую область. В Симбирске командующий войсками Иванов выразил согласие снабдить нас оружием и выдать деньги, если будет получено на то согласие Народного Комиссариата по военным делам; телеграмма об этом была послана мною из Симбирска 21 июня на имя тов. Юренева, другая телеграмма на имя тт. Ленина и Юренева. Однако до 24 июня ответа не последовало… если не будут даны теперь же средства для того, чтобы пробиться в область и организовать борьбу с контрреволюционными отрядами внутри того кольца, которым они охватили беззащитный киргизский край… прошу сделать распоряжение о срочном снабжении меня деньгами и оружием для формирования отряда и похода в город Кустанай…»{29}
Таким образом, поход Джангильдина в Кустанай не удался. К этому времени белочехи совместно с дутовцами, разгромив Совет в Челябинске, двигались к Троицку. Направленный навстречу 16-й Уральский полк, сформированный из кустанайских красногвардейцев, отступил под давлением превосходящих сил противника. Командование решило распустить бойцов, а командному составу полка уйти в подполье. Все дела, документы были уничтожены.
Контрреволюция Кустаная торжествовала. Местные меньшевики и эсеры вернулись на свои места и отправили делегацию встречать белогвардейцев, прося «пожаловать и помочь водворением порядка в Кустанае». Просьба была удовлетворена, и в город вступил небольшой отряд белочехов из 60 человек и два или три казачьих эскадрона{30}. Это случилось 23 июня 1918 года.
В тот же день здесь от имени «Комитета народной власти», где орудовали в основном эсеры и меньшевики было опубликовано объявление, в котором предлагалось всем советским работникам явиться в Кустанай для сдачи дел. Некоторые (Таран, Жумарь, Романов, Цыганков, Кугаевский и другие), увидев знакомые подписи, ничего не подозревая, действительно приехали в город и… попали в тюрьму{31}.
Вскоре атаман Дутов издал и разослал приказ о введении в Тургайской области военного положения и образовании во всех ее уездах военно-следственных комиссий и о ведении ими дел на всех лиц, причастных к большевизму. В Кустанае незамедлительно создали следственную комиссию, товарищем (заместителем) председателя которой назначили Мартынюка, только что освобожденного из тюрьмы.
— Теперь власть в наших руках! Теперь мы будем омывать руки в большевистской крови, — говорил Мартынюк, радуясь при освобождении из тюрьмы. — Я не остановлюсь, пока собственноручно не расстреляю сто большевиков.
Начался арест всех лиц, причастных к большевизму и не явившихся добровольно. Мартынюк охотился особенно за теми, кто работал в Чрезвычайной следственной комиссии и ревтрибунале.
Однажды, получив данные, что в поселке Калиновском скрывается бывший член уездного исполкома Остапенко, Мартынюк выслал туда группу под командой Черникова. За нею последовал и сам. Он думал, что напал на след работника ЧК. Но перепутал фамилии.
— Нет! Не он! — заявил Мартынюк, когда увидел арестованного Остапенко. Но все-таки предложил конвоирам всыпать ему. Конвоиры избили Остапенко прикладами и доставили его в кустанайскую тюрьму.
Мартынюк радовался, когда был арестован в Семиозерной волости Василий Кузьмич Моисеев, член Кустанайского ревтрибунала.
— Ты знаешь меня? — спросил Мартынюк в упор, когда подвели к нему Моисеева.
— Знаю, — ответил тот.
— Почему ты меня знаешь?
— Вы были арестованы.
— Кем?
— Дощановым.
— Ах, Дощановым! — немного подумал Мартынюк. — А кем ты был в Совете?
— Одним из организаторов ревтрибунала и членом чрезвычайки.
— Чрезвычайки по борьбе со спекуляцией… — тянул Мартынюк с ехидцей — и… еще с кем?
— С контрреволюцией.
Через несколько дней Моисеева вызвали на очередной допрос. За столом сидели трое: следователь, председатель следственной комиссии Федорович и его заместитель Мартынюк.
— Пиши! — сказал Мартынюк следователю, встав с места. — Теперь даю показания я: сидящий здесь арестованный Моисеев являлся организатором Красной гвардии…
— Неправда! — прервал его Моисеев.
— Правда. Это было объявлено в газете красной банды. А еще скажу, что сидящий организатор Красной гвардии выносил постановление об освобождении меня из тюрьмы под залог в десять тысяч рублей.
— Неправда! — опять заявил Моисеев. — Покажите это постановление, если оно было.
Мартынюк вскочил со стула, хотел что-то сказать, но его остановил Федорович:
— Довольно, голубчик, довольно вам сводить личные счеты!
— Какие еще счеты! — вспыхнул Мартынюк. — Пусть ответит, кто расстрелял барона Шиллинга.
— Не знаю, — бросил Моисеев.
— Ух, кровопийцы! — злился Мартынюк. Неизвестно, что было бы дальше, если бы его Федорович не увел…
Довольно быстро расправился Мартынюк и с Перцевым, который допрашивал его в апреле, после ареста за контрреволюционный мятеж. Перцев тоже явился добровольно и тут же был арестован. Но Мартынюк возиться с ним не хотел. «Расстрелян при попытке к бегству», — написал он на деле и отправил Перцева под конвоем на расстрел. На самом деле Перцев никуда не бежал. Под вечер двое верховых вооруженных шашками, конвоировали Перцева по улице Гоголя в сторону вокзала. Руки у него были связаны за спиной. Прохожие обратили внимание на это шествие. Любопытные пошли следом за ними. Перцев шел твердой походкой, с поднятой вверх головой, ничем не проявляя своего беспокойства. Он и не думал бежать. Пройдя улицу Актюбинскую, белогвардейцы выстрелили один за другим в арестованного. Перцев упал. Один из конвоиров спрыгнул с коня, торопливо снял сапоги с трупа, затем оба быстрым галопом поскакали к центру города.
Месяца два спустя к Мартынюку обратился офицер алашордынской милиции Акжолов, сообщив, что он знает, где скрывается председатель ревтрибунала Дощанов.
— Где?! — обрадовался Мартынюк.
— В своем ауле…
Был срочно собран отряд карателей и в сопровождении Акжолова отправлен для поимки и ареста Дощанова. В этот день он действительно находился в своем ауле. Каратели арестовали его, повезли в Кустанай. Но у Акжолова зудели ладони: он помнил приказ главаря алашордынцев Букейханова: «Коммунистов казахов не щадить!» Бандит учинил зверскую расправу над председателем ревтрибунала. Это произошло в семнадцати километрах от Кустаная, между логами Конай и Ортанбай (ныне земли совхоза «Краснопартизанский»).
КАК БЫЛО…
Фамилия Акжолова, как предателя и убийцы Дощанова, встречается в книге «Омар Сибирский», в других воспоминаниях и статьях. Однако никто не называет его имени и не дает каких-либо сведений о нем. Я предположил, что если Акжолов был реальной личностью, то на него где-то в архиве должно быть дело. Не мог он уйти из поля зрения ЧК. Решил организовать поиск материалов на Акжолова. Но чтобы искать такие материалы, надо добыть хоть мало-мальские дополнительные данные о нем, хотя бы узнать имя, возраст, место рождения или жительства в то время.
На станции Тобол, расположенной в девяноста километрах от Кустаная, живет дочь Дощанова — Алима. Еду к ней. На семнадцатом километре сошел с машины. На месте гибели Омара Дощанова высится памятник. На нем написано:
Молча постоял на этом месте несколько минут, мысленно представил себе трагедию, разыгравшуюся тут около шестидесяти лет назад. Меня охватила ненависть к предателю и убийце мужественного сына казахского народа. Теперь я торопил водителя скорее добраться до дома Алимы и узнать что-нибудь об Акжолове. Но, к сожалению, дома ее не застал: она уехала в соседний совхоз в гости. Оставив на всякий случай номер своего телефона, решил поехать в Тарановский район, к Береке Ещанову, племяннику Омара Дощанова. Еще было светло, когда добрались до Джанбаскуля, отделения совхоза имени Белинского. Береке был дома. Застал я его за вечерним чаепитием. Он оказался отзывчивым, гостеприимным человеком. Мой собеседник знал Акжолова.
— А вот имя его не помню, — сказал Береке.
Что ж, аксакалу восемьдесят лет. Память уже не та.
— Ну, а откуда он родом?
— Из Бурли, — ответил старик не задумываясь. — Выходец из рода коккоз.
Это уже кое-что. Село Бурли находится в Комсомольском районе Кустанайской области. Можно съездить туда, найти людей, знающих Акжолова.
Береке подтвердил, что Омара действительно предал Акжолов. Это знали все в округе. Был Акжолов крупного телосложения, полный, лицом светлый. Вот, пожалуй, и все, что знал аксакал.
Спустя примерно полмесяца среди ночи мне позвонила Алима-апай, дочь Дощанова. Сказала, что находится в городе, гостит у сестры Ментай. Утром произошла наша встреча.
…У Омара было пятеро детей: три дочери и два сына. Из них остались в живых только они двое. Алиме исполнилось восемьдесят, а Ментай «разменяла» седьмой десяток. Младшая живет в Кустанае. Занимает двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. Государство позаботилось, чтобы дети революционера были обеспечены всем необходимым.
Многое помнила о своем отце Алима. А а конце своего рассказа сообщила, что Акжолов понес справедливую кару: его расстреляли за предательство и убийство ее отца.
— Кто вам говорил об этом? — спрашиваю.
— Кажинур Омаров.
— А где он живет?
— Под Алма-Атой, в каком-то совхоза.
Поделиться книгой: