Одна беременность на двоих

Я даже ахнула в голос. Я ведь просто хотела её утешить. Это был порыв души, а не то, о чём она подумала.

— Я хотела тебя успокоить, — озвучила я мысли. — Вот и всё. Ты думаешь, что я… Ты думаешь, мне нравятся девочки, поэтому я не встречаюсь с парнями?

Аманда уткнулась в учебник. Я тоже отвернулась к стене. Меня душили слезы, но я не хотела разреветься, подтверждая мысли Аманды. Я не сделала ничего дурного. Я просто поцеловала её, как поцеловала бы сестру.

Через десять минут Аманда поднялась и прошла на кухню. Я продолжала буравить взглядом спинку дивана.

— Приготовить тебе салат и тост? Ты ничего не ела сегодня. Хочешь, чай заварю?

— Хочу, — быстро ответила я, понимая, что совместная трапеза — лучший способ помириться, если мы всё же поругались из-за этого дурацкого поцелуя.

Я доползла до края дивана и коснулась пальцами ворсинок напольного покрытия, затем попыталась подняться. Поняв, что меня не качает, я сделала шаг по направлению к кухне.

— Зачем встала? Ещё ничего не готово, — остановила меня Аманда.

— Я помогу.

Доковыляв кое-как до вечно пустого холодильника, я достала пластиковый пакет с нашинкованными овощами и сметанную заливку. Аманда включила чайник и поставила на столешницу тарелки.

— Прости меня, Аманда, — начала я первой. — Обещаю больше никогда не целовать тебя, если тебе так противно.

— Мне наоборот не противно.

Я чуть не села мимо стула, но Аманда нисколько не смутилась.

— Я на секунду представила себя парнем, и мне стало так хорошо, а потом вновь стала собой, и мне стало страшно, что ты… — Аманда лишь на секунду замолчала, она не думала останавливаться, и я во все глаза смотрела на неё, ожидая продолжения. — Я испугалась, что ты решишь жить с Мэтью… Я предложила тебе разъехаться, но этого я боюсь больше всего. Боюсь, что ты уйдёшь, и я останусь одна.

Я спрыгнула со стула и обняла Аманду, чувствуя, что она сейчас выронит вилку.

— Я никуда не уйду, слышишь? Я буду с тобой всю беременность. У нас же контракт до мая, а рожать тебе в апреле, так ведь?

Она кивнула.

— А если вернётся твой бывший?

— Да не вернётся он, и вообще… Какая разница?! Мы ведь подруги!

— А если я потеряю ребёнка…

Тут я промолчала, потому что хотела закричать: «Это будет праздник!» Это самое лучшее, что может с тобой случиться. Если тебя предал мозг, то пусть тело примет верное решение и выкинет этот несчастный эмбрион. Но вслух я это не сказала. Я молча заправила салат, а ночью легла спать на самый край и впервые пожалела, что, экономя место, мы спим на одном диване. Если я ненароком коснусь её ноги, а сплю я ужасно неспокойно, она может подумать, что я делаю это нарочно. Я вся сжалась на манер ребёнка, которого впервые оставили засыпать без ночника, и не стала сдерживать набежавшую слезу. Слёзы обиды текут бесшумно, и я была спокойна за безмятежный сон Аманды. Если беременные вообще способны быть безмятежными.

Глава третья "Малинка"

Я нарезала зелёное яблоко мелкими ломтиками и принесла Аманде на диван. Вместо благодарности, она только больше натянула на голову подушку, а когда я отобрала её, зажала нос пальцами и прогнусавила:

— Убери!

— Съешь! Это должно помочь!

Мне даже показалась, что я сказала это голосом мамы. В детстве она постоянно пыталась засунуть в меня очередное противное народное средство вместо сладкого аптечного сиропа от кашля. Аманда вновь завладела подушкой и теперь держала на лице обеими руками.

— Убирайся вместе с яблоком, — провыла она, будто из бункера.

— Я вычитала в интернете, что если съесть, не вставая с постели, зелёное яблоко, тошнить не будет, — продолжила я яблочную атаку.

Аманда тут же запустила в меня подушкой. Я едва успела спасти блюдце от неизбежного падения.

— Попробуй, чего стоит-то? Есть-то надо! И ещё я вычитала…

— Хватит! — завизжала Аманда с закрытыми глазами, заткнув уши пальцами.

— Ну и ладно, — театрально сдалась я. — Тогда не скажу, что твой малыш уже размером с малинку.

— Что?

Аманда отняла от ушей руки. Я с улыбкой протянула ей кусочек яблока.

— Лучше бы таблетку дала, — простонала Аманда, проглотив яблоко.

— Даже не надейся. Ты сейчас полежишь ещё минут десять. А я пока сварю овсянку, а потом мы пойдём гулять, пока ещё не очень жарко.

Уже неделю мы вставали в шесть утра, потому что не могли толком спать. Аманда чуть ли не каждые пять минут бегала в туалет, и я со страхом каждый раз ждала её возвращения, чтобы убедиться в отсутствии крови. И как только засыпала вновь, она тотчас перебиралась через меня, и всё шло по кругу. Аманда хотела лечь с краю, чтобы не тревожить меня. Какое там не тревожить! Она топала, как слон, и спала, выставив перед животом руки, словно тот уже был размером с мяч для фитнеса. Так я могла хотя бы свесить на пол ноги. Но Аманде я сказала, что просто боюсь, что она ненароком свалится с дивана, а падать ей категорически воспрещается.

— Я не буду есть овсянку, я её ненавижу! — противно завизжала Аманда. — Меня мать всю школу ей кормила!

— Овсянка намного полезней и вкуснее хлопьев, которыми из-за вечной спешки пичкала меня моя мать. Были бы они шоколадные, а то выбирала гадость без сахара, красителей и прочей хрени, которую нормальный ребёнок в рот засунуть не мог. После завтрака всегда хотелось бежать в туалет.

— Мне сейчас постоянно этого хочется, особенно после твоей овсянки…

— Не наговаривай на мою овсянку, — притворно разозлилась я. — Ты ешь её третье утро, и тебя ни разу не вырвало. Заметила? Опять же — спасибо любимому интернету.

Я поставила на диван блюдце и пошла на кухню. Все пакетики с овсянкой быстрого приготовления из-за жутких вкусовых добавок отправились в мусор. Теперь мы будем есть только натуральное. Я купила обычные хлопья и измельчила в блендере — они тоже варились всего пять минут. Первый раз Аманда заявила, что зубы у неё ещё на месте, на что я ответила:

— Привыкай. Тебе придётся доедать подобное за ребёнком.

Когда я переставила кастрюльку с готовой кашей на холодную конфорку, Аманда, пошатываясь, дошла до барной стойки, звякнула пустым блюдцем и вскарабкалась на высокий стул. Такая несчастная и совершенно разбитая! Загар пропал, появились мешки под глазами и мимические морщинки в уголках рта. И главное — вот уже неделю она не улыбалась. Я успела соскучиться по её улыбке, такой милой и естественной. Аманда умела улыбаться, а я на всех детских фотографиях была похожа на Чеширского кота, потому теперь старалась держать рот закрытым.

Однако сейчас, проклиная всё на свете, я улыбалась в надежде вызвать у подруги ответную улыбку, но тщетно. Аманде было плохо, и она не могла улыбаться, хотя и понимала, что у этого «плохо» хорошая подоплёка — организм полным ходом перестраивается на беременное состояние. Значит, выкидыша уже можно не бояться. Я, кажется, изучила все сайты о беременности и даже заказала бесплатные журналы для будущих мам, пока Аманда между приступами тошноты пыталась закончить наброски предметов, находившихся в комнате.

Я поражалась её упорству. Имея уважительную причину не делать домашку, она упрямо стремилась стать лучшей в классе. Ладно, старика-историка ничем не проймёшь, но старуха по рисунку всегда по-человечески подходила к проблемам со здоровьем. Только вот Аманда зачем-то решила скрывать беременность, списывая плачевный вид на предменструальное недомогание.

Мне тоже пришлось глотать овсянку. Она комом вставала в горле, но я улыбалась, пытаясь счастливым видом подбодрить Аманду, у которой каждая ложка действительно сопровождалась рвотными позывами. Она собирала кашу к центру тарелки, чтобы визуально уменьшить количество и обмануть несчастный мозг. Я придвинула к ней чашку с ромашковым чаем и предложила запивать кашу маленькими глотками. Она так на меня глянула, что я обязана была рассыпаться в прах. Только я спокойно допила чай, ополоснула тарелку и поставила в посудомойку.

— Я приму душ, пока ты ешь, и пойдём гулять.

Я дождалась, когда вода нагреется, и с блаженством подставила под горячие струи сначала спину, затем лицо. Скрежет стеклянной дверцы заставил меня распахнуть глаза, и я увидела Аманду с обнажённой грудью. Собственно грудь я увидела первой и недоуменно заморгала глазами.

— Можно к тебе в душ? Я боюсь одна, вдруг голова закружится…

Я кивнула, потому что от неожиданности просьбы утратила дар речи, и вжалась в угол, чтобы пропустить Аманду под воду. Однако соприкосновения тел избежать не удалось. Мы спали на одном диване, но никогда не переодевались друг перед другом. Совместный душ разбередил во мне девчачьи комплексы. Я прекрасно помнила, как краснела уже в пять лет, когда отец брал меня в мужскую раздевалку, думая, что я ещё маленькая, чтобы стесняться. У меня аж плечи задрожали, будто я всем телом влезла в коробку с высоким напряжением.

— Тебе холодно? — виновато осведомилась Аманда, заметив мои конвульсии.

— Я в порядке, — тут же выпалила я и покраснела. Впрочем, я уже была вся красная, потому что мылась, как всегда, под кипятком.

Я старалась не смотреть на Аманду. Даже глаза прикрыла, как делала под душем, куда отец запихивал меня вместе с братом. Но даже с закрытыми глазами я отчётливо видела обнажённую фигуру Аманды — я досконально изучила её ещё весной, когда мы позировали друг для друга обнажёнными. Полторы недели, которые прошли с появления злополучного плюсика, я не сводила с неё глаз, ища беременные изменения, хотя и понимала, что живот появится ещё не скоро. Но вот грудь, как было написано в интернете, действительно стала больше — может, потому Аманда перестала носить бюстгальтер. Ещё я отметила то, на чём раньше не заостряла внимания. Пупок у неё впалый, а не выпирающий, как у меня, и второй палец на ноге больше первого, коленки очень острые… И всё равно великий Лисипп на коленях умолял бы её позировать для статуи Афродиты — ну, быть может, попросил немного поправиться. Худоба стала более заметной, и если Аманда будет продолжать ничего не есть, во что она превратится к концу месяца?

Я продолжала жаться в угол, но теперь открыла глаза. Лопатки выступали ещё сильнее и впадины на ягодицах стали заметнее. Сколько она сбросила за неделю токсикоза? Я, кажется, только набрала, потому что пришлось доедать всю еду, что мы брали с собой на учёбу. Если так пойдёт дальше, без утренних пробежек я не влезу к зиме в джинсы. Ужас…

— Передай мне, пожалуйста, мочалку и гель.

Я и не заметила, как Аманда повернулась ко мне лицом. Я, будто проснувшись ото сна, спешно схватила мочалку и тюбик с гелем одной рукой, но не удержала и ощутимо получила по пальцам. Я даже вскрикнула и поджала ногу. Аманда нагнулась за гелем и проехалась бедром по моей ноге. Я шарахнулась в сторону и больно саданула плечо о полочку с шампунями, но сумела не вскрикнуть. Чёрт возьми, да что же со мной происходит, чего я так нервничаю?

— Потрёшь мне спину?

В голосе Аманды не слышалось вопросительной интонации, и, протягивая намыленную мочалку, она не ждала отказа. Дрожащей рукой я прикоснулась к спине Аманды, и мочалка молнией прошлась от шейных позвонков вниз до копчика, а потом вывела круги под лопатками тоже со скоростью света. Я присела к её ногам, и когда Аманда нагнулась, чтобы выхватить у меня мочалку, я приготовилась к упрёкам, но она лишь тихо сказала:

— Спасибо, дальше я сама могу.

Я кивнула — язык прилип к гортани, и я выскользнула из ванны, наплевав на пузырящуюся на теле пену — её сотрёт полотенце! Подо мной образовалась лужа, и после себя я принялась вытирать полотенцем пол. Вода в душе перестала течь, дверца взвизгнула, и показалась Аманда, красная, как и моё отражение в зеркале. Я тут же схватила её руку. Дура, надо было сделать воду прохладней!

— Мне не очень хорошо, — прошептала Аманда.

Я стянула с перекладины второе полотенце, накинула ей на плечи и повела к дивану. Минут пять она сидела прямо с закрытыми глазами, сведя вместе лопатки.

— Это я виновата, — я промокала полотенцем волосы. — Только я могу кипятком мыться.

— И тебе не надо. Это вредно для кожи, — прошептала Аманда, так и не открыв глаз.

— Знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Я спустила полотенце на плечи, промокнула спину и замерла, не решаясь дотронуться до груди. Говорят, она у беременных болит. Аманда перехватила полотенце, и я ринулась к шкафу, чтобы натянуть шорты с майкой и избавиться наконец от неловкости. И как я могла спокойно позировать?

— Что тебе дать? — спросила я, не оборачиваясь, перейдя к другой половине шкафа.

— Сарафан. Не хочу, чтобы что-то давило на живот.

Я обернулась и уставилась в её плотно сжатые коленки, потом подняла глаза на пупок и вновь убедилась, что живот как был плоским, так и остался. Но желание беременной — закон. Я вытащила стринги и сняла с вешалки синий сарафан в яркий цветочек, задвинула дверцу шкафа и вернулась к дивану. Аманда взяла стринги — самое то для сегодняшней жары, когда же я научусь их носить, ничего себе не стирая! Сарафан обволакивал тело Аманды, выделяя изгиб бедра и впадину талии. Точно статуя! Но скоро формы расплывутся.

— А ты почему лифчик не надела?

Просто забыла! Схватив первый попавшийся, я принялась возиться с застёжкой.

— Дай помогу!

Я едва сдержалась, чтобы не дёрнуться от тёплых пальцев Аманды, словно от раскалённой сковороды. Быстро щёлкнув застёжкой, Аманда направилась на кухню наполнить водой бутылки. Я быстро натянула майку и стала судорожно заправлять за уши мокрые волосы.

— Ты наконец готова?

Аманда уже стояла в дверях обутая в сандалии. Я бросилась к двери, плюхнулась на пол и стала шнуровать теннисные тапочки. У меня всё не получалось завязать нормальный бантик, и я неприлично выругалась.

— Эй, при ребёнке нельзя, — в шутку нахмурилась Аманда.

Я зло взглянула на неё, отметив, что пора бы подкрасить корни, но промолчала, ведь беременным это нельзя делать! Однако, справившись со шнурками, бросила с опозданием:

— У него ещё ушей нет.

Кажется, я уже всё знала про эмбрионов. Мне бы про беременность тест писать, а не историю искусства Древней Греции. Аманда открыла дверь и протянула ключи, чтобы я убрала их в карман. Даже лёгкое прикосновение её пальцев меня раздражало. Я стыдилась своего стыда и боялась, что Аманда догадается об охвативших меня чувствах. Лишний взгляд, многозначное слово могут подтвердить её странные разговоры о моей тяги к девочкам. Идти на прогулку расхотелось, но грозный внутренний голос напомнил, что Аманде нужен свежий воздух, потому что до позднего вечера мы просидим в помещении под кондиционерами.

Воздух был по-утреннему свеж и даже не верилось, что через два часа он накалится до температуры ада. Сентябрь не принёс облегчения. Жара стояла под девяносто градусов. Мозги плавились даже под кондиционерами от мимолётного взгляда в дрожащее, будто светящееся изнутри, голубое без единого облачка неба. Шла всего третья неделя учёбы, а мне уже все опротивело — хотелось опуститься в воду и не вылезать. Оставалось надеяться, что прогнозы не врут, и через десять дней температура упадёт, и наступит обычный тёплый мягкий сентябрь.

Мы шли по мощёной дорожке, вилявшей меж пальм. Аккуратно подстриженные ярко-зелёные кустики кричали о выпитых галлонах воды, а открывшиеся за ними жёлтые газоны частных домов вопили о засухе. В парке индюки важно выхаживали среди пожухлых кустиков. Мы шли молча, вслушиваясь в далёкий гул трассы, и в унисон здоровались с собачниками. О чём я думала? Я искала ответ на мучивший меня вопрос: почему у Аманды нет парня? Она спросила меня в лоб, но о себе не сказала и слова. Просто так не напиваются с опостылевшим бывшим и не спят без резинки. Она врёт. Если ей нужен секс, то почему не начать встречаться с тем же Мэтью. Она приметила его, я — нет. Так какого чёрта она сделала то, что сделала? И зачем сохранила ребёнка?

— Кейти, а ты права! — вдруг нарушила тишину Аманда, и я чуть слюной не подавилась, решив, что озвучила свои мысли. — Мне действительно стало легче на воздухе. Тошнота почти отступила. Я думаю, что спокойно высижу сегодняшние занятия. Может, пора возвращаться?

Она отхлебнула воды и улыбнулась. Мои губы остались плотно сжатыми. Я чувствовала себя обманутой. Не хотелось слушать ни про вазы, ни про геометрические и морские орнаменты, пилястры, дискоболов, крылатых Ник и прочую чушь, которую она пыталась вдолбить мне в голову перед тестом. Я хотела одного — знать правду о её беременности. Почему она врёт?

Глава четвертая "Кашель"

Ненавижу кондиционеры, ненавижу вентиляторы, ненавижу осеннюю жару. Прогнозы оправдались, духота спала, но Аманду успело продуть. Сколько раз говорила ей, чтобы закрывала окна на трассе, но разве она кого-то слушает. Ещё и оправдание есть — беременная! Жаловалась, что воздуха не хватает, а теперь хоть отбавляй — так и просится наружу! Кашляет уже второй день без остановки — давится кашлем, боясь, что ребёнок вывалится из живота! Это, конечно, моё дурацкое сравнение, но действительно кашель настолько сильный, что складывает её тщедушное тело пополам. Лежать она вообще не может, даже с тремя подушками под головой: своей, диванной и моей. Я сплю без подушки — говорят, так полезнее. Впрочем, я вообще не сплю из-за её вечного кашля и ежеминутных беганий в туалет.

Я тоже начинаю чувствовать себя мамой. Только не малыша, а взрослой дуры! Из-за токсикоза она боится сесть за руль, и это хорошо — теперь мы ездим только на моей машине, и это позволяет контролировать каждый её шаг. Намылилась вчера в аптеку за какой-то дрянью от кашля — начиталась на форумах, что эти таблетки можно беременным! Сегодня силком затащила её в университетский медпункт. Медсестра послушала, осмотрела и констатировала — ни воспаления, ни вируса. Так что пей, говорит, побольше водички и побольше писай. Хотя, куда больше! Теперь я каждый час приношу ей стакан воды или чая. А на завтрак и ужин мы едим овсянку. Если так пойдёт дальше, то к концу токсикоза — только будет ли он, этот конец? — я возненавижу овсянку, а Аманда — меня!

А мне жалко её до слёз. Я отворачиваюсь, лишь только она идёт к раковине, чтобы, скрючившись над ней, выплюнуть из себя этот жуткий кашель. Говорит, будто ком сидит внутри и, подобно пауку, щекочет горло. Она кашляет до рвоты — вот и пойми, токсикоз так её изматывает, или всему причиной открытые окна! Ходит бледная как тень, по стеночке…

В машине, чтобы не мутило, грызёт крекеры. От другой еды, даже напечатанной на обложке журнала, её воротит, потому я наслаждаюсь пустым холодильником, пытаясь убедить себя, что овсянка с яблоком и вынужденное голодание полезно для здоровья. Вот и похудею. После бессонных ночей я и помыслить не могу о пробежке. Но долго на овсянке я не протяну. Благо Аманда хотя бы фрукты не выкидывает и иногда просит отрезать себе кусочек персика. А вчера я её застала с веточкой винограда. Прогресс!

На часах двенадцатый час. На столе огрызок яблока. На ноутбуке открыто два вордовских документа. Я пытаюсь написать об одном и том же только разными словами — за себя и за Аманду. Историк дал задание расписать на целую страницу, как выглядит триумфальная арка в Риме. Говорит, что хочет научить нас смотреть и видеть. Я вот смотрю и ничего не вижу. Аманда лежит в подушках и спит. Она постоянно хочет спать и засыпает мгновенно, как только перестаёт кашлять, хоть на десять минут, хоть на полчаса. Сейчас она спит, кажется, второй час. Я зеваю уже не то что в полный рот, а в полное лицо — буквы на экране расплываются и сливаются в скачущих в неизвестном направлении всадников и топающих за ними следом пехотинцев. Похоже, в плагиате обвинят именно меня, потому что Аманда умница и отличница.

Если бы историк дал нам хотя бы несколько римских достопримечательностей на выбор, тогда я не тратила бы время на поиск в словаре синонимов на слова из первого описания. Мозги уже полностью уснули. Тело ещё сопротивляется. Надо суметь дописать, надо… Завтра сдавать… Кофе сварить не могу — Аманду воротит от запаха, и она точно проснётся. Грызу цельные зерна. Меня тоже тошнит от недосыпания. По рисунку я уже потеряла баллы за забытые наброски. Похоже, беременность Аманды опустит мой средний балл. И что странно, я думаю об этом совершенно спокойно. Мне плевать на всё, кроме жуткого желания уснуть.

Самое страшное, что утром я сяду за руль. Вчера я заново родилась: проехала без остановки два стоп-знака и выехала на перекрёсток на красный свет. Плевать на отсутствие камеры. Господи, там не оказалось других машин! Самое время пересесть на автобус, хотя вообразить трудно, как тащить на себе принадлежности для рисунка и живописи. Да и Аманда не осилит автобус. Она постоянно просит остановить машину, чтобы выйти и подышать выхлопными газами. Ладно, поставлю сейчас будильник на три утра и завалюсь спать…

Я тихо поднялась из кресла и прошла к дивану. Места для меня не осталось — Аманда умудрилась лечь по диагонали. Я тяжело вздохнула и улеглась на пол. Как уставший пёсик, я могу спать даже на циновке. Главное, услышать через три часа вибрацию телефона — звук включать нельзя. Вдруг Аманда проспит всю ночь. Но лишь я закрыла глаза, сон убежал — нагло свалил к другому, показав мне, где находится выход из царства Морфея.

Я решила вернуться к мерцающему экрану, но тело перестало слушаться. Оно налилось стальной тяжестью или даже чугунной. Шевелить пальцами и то получалось с трудом. Ладно, буду считать прыгающих через луну коров — одна, две, три… Только из темноты выступил не образ безрогой коровы, а Аманда, стоящая перед зеркалом с расстёгнутой ширинкой. Третье утро натягивание джинсов занимает у неё десять минут. Она выпячивает перед зеркалом живот, стараясь доказать мне, что джинсы больше не сходятся на талии. Я, как полная дура, встаю рядом и тоже опускаю джинсы, чтобы доказать ей, что могу надуть такой же больший живот.

Не действует! Она продолжает наглаживать свою абсолютно плоскую доску. Какой там живот! У тебя, красотка, уже и задницы не осталось, и ребра просвечивают через футболку! А лицо… Не смею сказать, но за последние две недели ты постарела лет на пять. Интересно, а морщины на лбу разгладятся, когда ты перестанешь морщиться от постоянной головной боли? А я, как выгляжу я?! Мне безумно жалко тебя, но ты ни разу не спросила, каково мне?

Я должна лежать на полу, мучиться бессонницей и вслушиваться в каждый хрип, вылетающий из твоего горла, чтобы вскочить по первому твоему требованию… Теперь я понимаю, почему мама с утра казалась старухой, когда я болела. Я злая от бессонницы. Я не должна злиться. Не должна. Осталось продержаться неделю, а потом доктор что-нибудь придумает.

Глава пятая "Первый визит к доктору"

Я нервно крутила в руках журнал для беременных, пока Аманда заполняла очередной опросник. Судя по количеству клеточек, которые ещё нуждались в галочках, попасть сегодня к врачу нам не светило. Краем глаза я следила за тётками с огромными животами. Почему они все ходят как утки? Да какой бы живот ни был, ноги надо ставить прямо. И что за дурацкая манера поглаживать живот, будто на коленях лежит кошка! Неужели Аманда станет такой же?! Она всё ещё бледная и до жути худая из-за убранных в хвост волос. А эти спортивные штаны — у неё ведь якобы уже есть живот, и джинсы не застёгиваются. Лучше оглядись вокруг, подружка, — вот что такое живот! Никакие резинки не спасут, придётся ходить в этих бесформенных мешках!

— Послушай, — Аманда подняла на меня глаза, и у меня аж ойкнуло сердце, такой напуганной она выглядела. — Тут вот надо перечислить, что у меня было… И я везде галочки поставила, почти везде: и кровотечение было, и жуткая тошнота, и простуда… Только вот флюорографию не делала. Наверное, это плохо всё, да?

Я положила руку ей на плечо и попыталась подбодрить своей дурацкой улыбкой.