Помоги проекту - поделись книгой:
Стивен КОЭН
ПРОВАЛ КРЕСТОВОГО ПОХОДА США И ТРАГЕДИЯ ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОЙ РОССИИ
ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ
Я провёл столько лет моей жизни, живя и работая в России, что ваша страна стала для меня по сути второй родиной. Поэтому из всех моих неамериканских читателей, русские особенно важны для меня.
Три мои книги теперь переведены на русский язык, но «Крестовый поход» — не просто третий перевод. Впервые русское издание моей книги публикуется сразу и непосредственно в России. В 70-е гг. перевод моей биографии Николая Бухарина был тайно осуществлён в Москве — сыном Бухарина, талантливым художником Юрием Лариным и покойным Евгением Александровичем Гнединым, но опубликован смог быть только в США. «Тамиздатовская», как именовали потом подобные издания, биография Бухарина имела довольно широкое хождение в Советском Союзе (даже Михаил Горбачёв читал её), пока её не вытеснило новое издание, официально опубликованное в Москве в 1989 г.{1}
Русский перевод второй моей книги — «Переосмысливая советский опыт» — был также издан в Америке в 1986 г., но нашёл своих читателей в Москве и других советских городах. Представляя собой попытку переосмыслить главные события советской истории с 1917 по 1985 г. с неортодоксальной точки зрения, книга эта до сих пор является на Западе моей, если не самой значительной, то, по крайней мере, самой противоречивой книгой, однако в России она никогда не издавалась.
Причина, конечно, уже не в цензуре. Просто события после 1985 г. стали развиваться с такой скоростью, что всё время обгоняли процесс подготовки нового, расширенного и дополненного (сейчас практически законченного) издания книги, которое должно было выйти в Нью-Йорке и Москве.
Кроме того, «Крестовый поход» для меня — принципиально иная книга. Если «Бухарин» и «Переосмысливая…» — книги научно-исторические, плоды многолетних исследований и писательского труда, то «Крестовый поход» — скорее «публицистика», хотя в английском языке и нет точного эквивалента этого русского слова. Это книга о современной политике, книга не только о России, но и о моей собственной стране, родившаяся из чувства острой необходимости высказаться, отреагировать на происходящие события.
Читатели смогут убедиться, что в основе этой книги лежит растущая тревога по поводу неблаговидной роли, которую мое правительство сыграло в тех трагических и чреватых опасными последствиями событиях, случившихся в России после 1992 г. В стремлении переделать посткоммунистическую Россию по американскому образу и подобию, администрация Клинтона неустанно потчевала ельцинское руководство далёкими от понимания реальности советами, особенно в области экономической политики, вторгаясь между тем всё глубже и глубже во внутриполитические дела России. Последствия этого миссионерского крестового похода оказались плачевными — и для России, и для американской репутации, и для американско-российских отношений.
Можно рассуждать о степени реальной вины Соединённых Штатов в том, что произошло в России в 90-е гг. Главная ответственность за случившееся, безусловно, лежит на самой России, её кремлёвской администрации. Пускай советы Вашингтона были невежественны и высокомерны (хотя они и не содержали злого умысла), но никто не заставлял Ельцина и его команду следовать им. Тем не менее, мне неприятно и даже стыдно (как я поясняю в первой части этой книги), что так много американцев — чиновников, журналистов, учёных — в течение почти 10 лет называли «реформой» процесс разграбления, обнищания, демодернизации и дестабилизации России. Мало того, они и сегодня продолжают настаивать на необходимости этих «реформ».
Во второй части книги читатели имеют шанс убедиться, что автор был одним из очень немногих американских «наблюдателей» за ходом дел в России, которые с самого начала выступали против американской политики и открыто говорили о том, что в действительности происходило в посткоммунистической России. За это меня часто обвиняли и обвиняют в «пессимизме», и это ещё самое безобидное из обвинений. (Для тех, кому интересно узнать, я не коммунист и даже не социалист.) Оптимистами, по-видимому, являются лишь те американцы, которые считают, что демократической и процветающей Россия может стать, только превратившись в точную копию Соединённых Штатов.
Но это, безусловно, ложный оптимизм. Россия должна, в конце концов, найти своё будущее, определяемое контекстом её собственного, а не американского исторического опыта и её реальными возможностями. Источником подлинного оптимизма или, по крайней мере, надежды является понимание того, что внутри этого контекста ещё сохраняются альтернативы, без которых не бывает истории и политики. Поэтому настойчивые заверения большинства американских наблюдателей и кремлёвских политиков в 90-е гг. типа того, что-де единственный выбор России — это выбор между «шоковой терапией» и «возвратом к коммунизму», есть не что иное, как ложь.
Несмотря на все бессмысленные трагедии и утраченные за девять лет возможности, выбор ещё сохраняется: у России — на прогрессивную, человечную реформу, а у США — на политику по отношению к России. Сегодня, обретя новое руководство, обе страны вновь переживают момент, когда должны принять судьбоносное для себя решение. Русские — сами — должны решить, какого рода изменения, а точнее, какого рода стабильность экономической и политической жизни им нужна, а мы, американцы, должны решить, какие отношения мы хотим иметь с посткоммунистической Россией. Этот важный для Америки вопрос, остроту которого, к сожалению, ещё не ощутили в полной мере американцы, является предметом рассмотрения заключительной части этой книги.
Во введении к американскому изданию я, в соответствии с нашими традициями, выражаю признательность тем американцам, которые помогли мне в подготовке и издании этой книги. Здесь я хочу сделать то же самое в отношении моих русских друзей, тех, кто в течение многих лет оказывал мне помощь и поддержку.
Моя величайшая благодарность — родственникам Николая Ивановича Бухарина: Юре, Наде, Мише, Тоне, Оле, Светлане Николаевне, Эке, Коле, Кириллу и, конечно же, покойной Анне Михайловне Лариной, — сумевшим сделать так, что Москва для меня и моей семьи вот уже более 25 лет является вторым домом.
Я также глубоко признателен моим друзьям, Леониду Доброхотову и Валерию Писигину, без помощи которых мне трудно было бы разобраться в хитросплетениях российской политической жизни.
И особую благодарность я хочу выразить замечательному историку Геннадию Бордюгову, предложившему опубликовать эту книгу в Москве, в уникальном издательстве «АИРО-ХХ», руководителем издательских программ которого он является, и Ирине Давидян, прекрасному молодому историку, за талантливый перевод.
ВВЕДЕНИЕ К АМЕРИКАНСКОМУ ИЗДАНИЮ
Россия — это страна, о которой что ни скажи, всё будет правдой.
Уилл Роджерс был прав, конечно, но сегодня это уже не шутка. То, что влиятельные американцы говорили и думали о посткоммунистической России Ельцина и Путина, и то, что они делали в отношении неё, создало беспрецедентную угрозу миру.
Уже не в первый раз на протяжении XX века американцы ищут и находят в этой далекой — территориально и по духу — цивилизации «Россию, которая им нужна». В ней видели «красную угрозу в 1920-е гг. и сталинскую альтернативу Депрессии в 30-е; союзника в годы войны против нацистской Германии и «империю зла» в начале 80-х; научно-технического гиганта в эпоху запуска первых спутников и ни на что не способного экономического инвалида в конце 80-х гг.
Некоторые из этих оценок имели серьёзные последствия, но не было среди них более губительного, чем то официальное американское убеждение, подхваченное журналистами, учёными и пр., что Россия после 1991 г. есть страна, готовая, жаждущая и способная превратиться в подобие Америки. Результат — огромного масштаба человеческая трагедия и беспрецедентная в истории дестабилизация ядерной державы.
Эта книга может служить не только пособием по современной политической истории, но и предупреждением, настоятельным призывом к изменению отношения США к посткоммунистической России. Часть I являет собой, по сути, обвинение (выраженное, я надеюсь, в достаточно вежливой форме) в адрес тех американцев, которые проявили особую активность в делах России в 1990-е гг., включая моих коллег из академической сферы. Часть II содержит мой собственный, отличный от общепринятого, взгляд на развитие событий в России и американско-российские отношения, начиная с 1992 г. Хотя многие события, о которых идёт речь в этом разделе, к моменту написания ещё не были завершены, я постарался вернуться к ним в более поздних уточнениях и примечаниях. Часть III предлагает принципиально новую модель американской политики по отношению к бывшей сопернице-супердержаве.
Вполне возможно, эта книга не найдёт благожелательного отклика в академической или журналистской среде, но я не хочу, чтобы читатель воспринял содержащуюся в ней критику в адрес средств массовой информации как проявление высоколобого снобизма. Я считаю журналистику своим вторым призванием, с тех пор, как в конце 70-х гг. мне пришлось отклонить предложение одной нью-йоркской газеты стать её московским корреспондентом. В 80-е гг. я даже вёл колонку («Sovieticus») в журнале «The Nation». Кроме того, вот уже более 10 лет я являюсь аналитиком CBS по проблемам России, не считая комментариев на эту тему, сделанных мною в других средствах теле- и радиовещания.
Иными словами, в основе данной книги лежит вовсе не профессиональная антипатия того или иного толка, а единственно тревога по поводу того, что происходит в России, какую роль моя страна играет в этом, и какие опасности нас всех подстерегают. Много раз, приезжая в Россию и живя в ней, я слышал слова её пылких патриотов: «Запад не хочет знать правду о России!» Но мы хотим, и сегодня больше, чем когда бы то ни было.
Считаю своим долгом выразить признательность нескольким людям. Профессору Джорджу Бреслауэру, который, несмотря на принципиальное несогласие с рядом положений этой книги, позволил мне апробировать мои идеи, опубликовав фрагмент части I в своём влиятельном журнале «Post-Soviet Affairs». Марине Спивак, которая оказала огромную помощь в подготовке книги, не только в исследовательской части, но и в том, что касается перевода моей старомодной рукописи на более современные носители информации. Джеймсу Меерсу, моему давнему другу и редактору издательства W. W. Norton, как всегда, терпеливо сносившему мою непунктуальность и творческие кризисы.
Кроме того, я хочу выразить признательность моей жене, Катрине ван ден Хювель, которой посвящена эта книга, и нашей девятилетней дочери Нике. Будучи сама специалистом по России и редактором журнала «The Nation», Катрина прекрасно разбирается в проблемах, о которых идёт речь в книге. И я бесконечно благодарен ей за ценные замечания по содержанию и стилю, а в особенности — за «чистку» моего текста от ошибок и неточностей. (Оставшиеся суть плоды моего упрямства).
Идея благодарить ребенка за что-либо, кроме прощения за родительское невнимание, может показаться странной, но не в случае с Никой. Во всех наших поездках в Россию — а их было более двадцати с момента её рождения в 1991 г. (т.е. незадолго до того, как начинается действие книги) — Ника неизменно была с нами. Её детский взгляд и невинные вопросы о тамошней жизни часто помогали мне увидеть и понять те вещи, которые сам я мог пропустить. За это, а ещё за то, что Россия стала частью её жизни, я очень обязан своей дочери.
Часть I.
О России без России
Перспективы России на ближайшие годы и десятилетия, как никогда, многообещающи.
Осторожный оптимизм экономистов… похоже, оправдался; «холистическая» трансформация России будет продолжена.
Абсолютно преобладающим чувством среди тех, кто знаком с происходящим в России, является оптимизм.
На мой взгляд, Россия выглядит потрясающе, по сравнению с тем, как она выглядела в 70–80-е годы или в 1992 году.
Россия сегодня — принципиально иная страна, чем была 10лет назад… Всего 7 лет переходного периода — и по всем важным вопросам взято нужное направление.
Пройдет всего несколько лет… и только здание ельцинских реформ будет продолжать возвышаться.
Мы хотим напомнить миру, что период может быть губительным.
Россия — зона экономической катастрофы.
Очевидно, что Россия сегодня в самом глубоком за всю свою историю кризисе.
Гуманитарный кризис огромного масштаба в бывшем Советском Союзе становится всё заметнее.
Русские глубоко пессимистично оценивают выбранное их страной направление: 78% уверены, что Россия движется в неверном направлении, и лишь 7% думают, что в верном.
В результате ельцинской эпохи разгромлены или разворованы все основные направления нашей государственной, народнохозяйственной, культурной и нравственной жизни. Мы буквально живём среди руин, но притворяемся, что у нас нормальная жизнь… Мы слышали, что у нас проводятся великие реформы. Это были лжереформы, потому что они оставили в нищете больше половины населения страны… Продолжим реформы. Как это понять? Продолжим разграбление России до конца?.. Не дай Бог те реформы продолжать до конца.
Деятельность всех, за небольшим исключением, американских специалистов по России в 1990-е гг. можно расценить как преступную. Результаты этой деятельности поставили под сомнение наши ценности и создали угрозу нашей национальной безопасности.
Когда в 1991 г. Советский Союз прекратил своё существование, четыре профессии американцев заявили свои права на звание экспертов по посткоммунистической России: политики, советники по экономике и финансам, журналисты и учёные. Явившись основанием так называемого «Вашингтонского согласия» («Washington Consensus»), все эти специалисты по России в один голос заявляли, что знают средство от недуга своего пациента, неоднократно заверяли, что лечение идёт полным ходом, и, несмотря на случайные рецидивы, предрекали полное выздоровление. На деле их рецепты, отчёты и прогнозы оказались полностью и заведомо неверны.
Полный перечень просчетов американских политиков, особенно из числа администрации Клинтона, будет дан в заключительной части книги. Здесь же мы должны напомнить, что их политика носила ярко выраженный миссионерский характер: это был настоящий крестовый поход во имя превращения посткоммунистической России в некое подобие американской демократии и капитализма. И, как подлинный крестовый поход, он не был лишь официальной доктриной: инвесторы, журналисты, учёные — все приняли в нём участие.
КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ВО ИМЯ «РОССИИ, КОТОРАЯ НАМ НУЖНА»
Идея того, что США могут переделать Россию по своему образу и подобию или, по крайней мере, смогут «думать за русских», возникла впервые после Второй мировой войны, в среде апологетов «холодной войны»{3}. В 1992 г., в первый год постсоветской эры и последний год администрации Буша, эта идея возродилась. Так, в апреле 1992 г. состоялось совещание представителей правительства, бизнеса, средств массовой информации и академической среды, которое рекомендовало Соединённым Штатам и их союзникам «принять самое непосредственное участие в процессе трансформации экономической и политической жизни в бывших советских республиках». А один политик-учёный даже конкретизировал задачу: «Нужно сформировать элитный корпус западных экспертов, которые будут жить на территории бывшего Советского Союза и помогать управлять государством и бизнесом»{4}.
Вскоре, однако, этот миссионерский порыв превратился в настоящий крестовый поход, и сделала это администрация Клинтона (хотя, нужно заметить, не без поддержки республиканской партии в Конгрессе). Почти сразу же после инаугурации президента Клинтона в январе 1993 г. его эксперты принялись тайно обсуждать вопрос, «как лучше реформировать Россию» и сформулировать задачи американского участия. Возникшая в результате «целостная политика», как пояснил позднее официальный представитель Госдепартамента, была направлена на внутреннюю «трансформацию России»{5}. По сути дела, США должны были учить экс-коммунистическую Россию капитализму и демократии и наблюдать за процессом превращения — так называемым «переходом». Доверить России самой искать пути собственной трансформации, разумеется, было нельзя, дабы не дать ей заблудиться, как заметил один из сторонников крестового похода, «в хитросплетениях её собственных противоречивых замыслов»{6}.
Наука, которую предстояло изучить России, была проста, но сурова. Экономическая реформа должна означать «шоковую терапию» и жёсткий монетаризм, режим строгой бюджетной экономии, никаких субсидий и дотаций советской эпохи, полную приватизацию всей страны, открытие рынков для иностранных производителей и минимальную роль государства. Политическая реформа сводилась к более чем абсолютной поддержке президента Бориса Ельцина, поскольку, как объясняли советники Клинтона, «Ельцин представляет движение к той России, которая нам нужна»{7}. Помимо бесплатных советов, означавших, по сути, диктат в области экономической политики, американская администрация обещала профинансировать «переход», главным образом, за счёт кредитов Международного валютного фонда (МВФ), если, конечно, Россия будет соблюдать все американские условия{8}.
Итак, толпы американских политических миссионеров, обычно именуемых «советниками», наводнили Россию в первой половине 90-х гг.{9}. Спонсируемые американским правительством, идеологическими организациями, различными фондами и институтами, они проникали повсюду, где существовал материал для «новообращения», — от политических движений, профсоюзов, средств массовой информации и школ до офисов самого российского правительства. Среди прочих миссионерских деяний американцев было финансирование нужных российских политиков, инструктаж министров, составление проектов законов и указов президента, написание новых учебников и перевыборы президента Ельцина в 1996 г.{10}.
Конечно, чтобы сохранить лицо, всё это делалось в довольно дипломатической форме. И уж точно никогда (или почти никогда) администрация Клинтона не допускала столь откровенно миссионерских высказываний, как то, что сделал бывший советник по национальной безопасности, заявивший, что «экономическая и даже политическая судьба России… сегодня всё более зависит от Запада, de facto играющего роль распорядительного директора по банкротству». Не была администрация Клинтона и столь категорична, как анонимное программное письмо, распространявшееся в Вашингтоне в 1993 г.: «Ключ к демократическому возрождению [России] больше ей не принадлежит. Он в наших руках»{11}. Наоборот, официальные лица из администрации время от времени специально подчёркивали (обычно тогда, когда крестоносцы терпели неудачи): «Русские сами должны решать. Мы не можем это делать за них».
Но, заявляя так, администрация думала и действовала совершенно иначе. Это подтверждалось и жестким контролем за соблюдением «наших (т.е. американских) условий»; и словами американского посла, хвастливо заявившего в 1996 г., что «без нашего руководства… Россия сегодня была бы иной»; и свидетельством дипломатического источника о том, что вице-президент Альберт Гор, игравший ведущую роль в этой политике, «взялся заново придумать Россию». И даже в 1999 г. один из главных вдохновителей крестового похода продолжал восторгаться: «Наша политика в отношении России должна быть светом маяка… С помощью этого света они смогут найти себя»{12}.
К тому времени крестовый поход уже давно захлебнулся, столкнувшись с российской действительностью. (Одним из прямых результатов его стало усиление антиамериканских настроений до невиданных размеров. Во всяком случае, за сорок лет, которые я изучаю и посещаю Советскую и постсоветскую Россию, я такого ещё не видел).
Провал клинтоновской политики есть тема отдельного осуждения, и мы к ней ещё вернемся в последней части этой книги. Мое мнение, как будет понятно из дальнейшего, состоит в том, что это была крупнейшая катастрофа американской внешней политики пойле Вьетнама, последствия которой могут быть ещё более длительными и губительными.
Однако, для того, чтобы судить об этом провале, нужны точные критерии. После распада в 1991 г. Советского Союза первоочередной заботой американских политических деятелей стали гарантии контроля за гигантским российским арсеналом ядерного и другого оружия массового поражения, а такие гарантии им могла дать только Россия процветающая, политически стабильная, мирно и тесно сотрудничающая с США по наиболее животрепещущим международным проблемам. Начался XXI век, но Россия и российско-американские отношения явно далеки от нарисованного идеала.
Столь же эффектное поражение потерпели и финансовые специалисты по посткоммунистической России, и по сходным причинам. Они с азартом кинулись в этот великий крестовый поход, который для них означал «зарождение российского рынка». Используя «лучшие умы, какие только могли собрать Уолл-стрит и Вашингтон», они также намеревались построить «нью-Америку» на Москве-реке. Среди этих «лучших умов» был и Джордж Сорос — миллиардер, финансист и филантроп, который пообещал лично «направить средства для разрешения сегодняшних проблем российской экономики»{13}.
Американские инвесторы по-своему тоже были миссионерами, как и администрация Клинтона. «Известные американские советники по инвестициям распределили по пакетам большую часть предложений по российским облигациям», — напоминает нам бывший корреспондент «Wall Street Journal». И он же: «Американские брокеры написали книгу о том, каким им видится промышленное возрождение России». Предложения, которые они рассылали потенциальным клиентам, перекликались с высказыванием одного американского бизнесмена, уже обосновавшегося в Москве: «Это рай для предпринимателя. Бог весть, когда ещё эта страна… станет похожа на Соединённые Штаты». Вот почему «вслед за американскими инвесторами, возглавившими натиск»{14}, в Россию устремились также толпы искателей лёгкой наживы с Запада.
Масштабы поражения этого крыла крестового похода имеют количественное выражение, во всяком случае, приблизительное. По отчётам западных банкиров и инвесторов, только в результате российского финансового кризиса в августе 1998 г. они потеряли от 80 до 100 миллиардов долларов, что явилось крупнейшим в истории единовременным ущербом. (Один Фонд Сороса потерял 2 миллиарда долларов, а ряд мелких фондов полностью обанкротились). Поражение американских финансистов в посткоммунистической России выразилось и в другом. Их проекты и предприятия дали жизнь грандиозным схемам отмывания денег и прочим сомнительным сделкам{15}.
Нечем особенно гордиться и большинству американских журналистов, писавших о России в 90-е гг. А ведь их предупреждали и предупреждали давно. На заре коммунизма в России Уолтер Липман и Чарльз Мерц опубликовали анализ освещения в американской прессе событий революции 1917 г. и последовавшей гражданской войны между красными и белыми, ставший превосходным пособием для изучения журналистского непрофессионализма. По мнению Липмана и Мерца, репортажи носили «почти катастрофический» характер, а «результатом почти всегда было введение в заблуждение». Причину же этого они усматривали, главным образом, в том, что американские корреспонденты и редакторы были абсолютно уверены в правоте своего правительства, объявившего крестовый поход против красных, и потому видели «не то, что было, а то, что люди хотели видеть»{16}.
Спустя семь десятилетий, история повторилась. Большинство журналистов, пишущих для влиятельных американских газет и журналов поверили в крестовый поход, объявленный администрацией президента Клинтона, во имя обновления России. Подобно обозревателю «Washington Post», они быстренько «встали на сторону Ельцина». Подобно московскому корреспонденту «Business Week», они поверили в «либеральную альтернативу» и в «работу, которую начали Ельцин и его либеральные реформаторы». Подобно международному обозревателю «New York Times», они не сомневались, что России нужна «та же базовая модель», что и у Америки, и вслед за корреспондентом той же газеты постоянно беспокоились, не свернёт ли Россия на путь собственных сумбурных замыслов.
Некоторые были настроены ещё более воинственно. Так, для одного давнего корреспондента «Washington Post» посткоммунистический крестовый поход — ещё одна страница в «холодной войне», которая «на самом деле ещё не выиграна»{17}.
Если не брать во внимание обилие фактических ошибок, первой жертвой, как и предупреждали Мерц с Липманом, стала профессиональная объективность. Московские корреспонденты, судя по обзору 1996 г., были склонны глядеть на события в России «сквозь призму собственных ожиданий и убеждений». Тремя годами позже рецензент книги, написанной бывшим корреспондентом, пришёл к выводу, что «откровенно неверные представления» автора проистекают из его личных ожиданий в отношении России, «что заставляло его принимать видимость за реальность и желаемое за факт»{18}.
Подобные ожидания и опасения породили тот тип освещения российских событий американской прессой, который можно было бы назвать манихейским, т. е. одномерным (в лучшем случае) и основанным в основном на оценках, предлагавшихся американскими официальными лицами. (Как разъяснял корреспондент «Washington Post», определяющую роль во всей этой эпопее играли «стандарты МВФ по превращению в нормальную страну с рыночной экономикой»{19}). На стороне добра, по этим оценкам, были президент Ельцин и его последователи в лице крестоносцев-«младореформаторов», иногда именуемые «гигантами демократии»: Егор Гайдар, Анатолий Чубайс, Борис Немцов, Сергей Кириенко. На стороне зла были силы, неизменно выступающие против реформы: коммунисты, националисты и прочие политические драконы, притаившиеся в зловещей пещере парламента. Глава за главой, эта сказка рассказывалась вновь и вновь в течение почти десяти лет, и всегда с позиции «реформаторов» и их западных сторонников, бывших одновременно и первоисточником. По мнению одного известного российского журналиста, это был «сплошной обман»{20}.
Казалось, что во всей огромной России не было иных достойных политических фигур, помимо Ельцина и его команды.
Пускай большинство россиян считало «шоковую терапию» и другие мероприятия этой команды экстремизмом, для американской прессы Ельцин был единственным оплотом страны от «экстремистов как справа, так и слева»{21}. Для реформаторов не-ельцинского толка просто не оставалось места. Когда один из них, Григорий Явлинский, во время президентской кампании 1996 г. попытался пойти против Ельцина, американская пресса пригвоздила его к позорному столбу: «История припомнит, кто всё испортил, если дела демократии пойдут плохо». В то же время, какой бы ни была политическая биография человека, если его выдвигал Ельцин, он автоматически превращался в «одного из демократов», «подлинного реформатора» с «чистыми руками». Так было и с Владимиром Путиным, сделавшим карьеру в органах КГБ и назначенным Ельциным своим преемником{22}.
Продолжая придерживаться манихейских заповедей при описании реальности (однобокость при заведомой противоречивости самой реальности), американские журналисты превратились в проводников политики Белого дома и «группу поддержки» действий ельцинского Кремля. Ещё в 1993 г. даже проамерикански настроенный русский считал «пропагандой» то, что американские средства массовой информации сообщали о России. В 1996 г. нечто подобное заявил один нью-йоркский обозреватель, сетовавший на то, что газетные репортажи превратились в «зеркало двойного мышления Госдепартамента». А один известный американский историк даже написал, что проельцинизм прессы напоминает ему «коммунистических попутчиков 30-х гг.», только с обратным идеологическим знаком{23}.
Американские журналисты, к примеру, создали культы тех российских политических деятелей, которых американское правительство избрало для воплощения своей политики. Феноменальный культ Ельцина начала 90-х гг. («куда Ельцин, туда и народ»), оказался, правда, основательно подорван просчётами его политики и причудами поведения. Но даже в 1999 г. он оставался, согласно мнению «New York Times», «ключевой фигурой в ряду защитников российских демократических реформ, с таким трудом завоеванных», и «огромным благом для США»{24}.
Что же касается ельцинских «младореформаторов», то, несмотря на все провалы их политики и сомнительный моральный облик, их репутация (в США), похоже, вообще не пострадала, а если и пострадала, то ненадолго. Возьмём, к примеру, Чубайса, которого в американских официальных кругах считают «полубогом» и лидером «экономической dream team»{25}. Даже после нашумевшей истории с «коробкой из-под ксерокса» (когда он приказал скрыть финансовое преступление своих помощников в Кремле) «New York Times» устами своего корреспондента уверяла читателей, что «Чубайс готовит сценарий следующего этапа российской демократической революции». И даже после того, как стало известно, что свои приватизационные программы, осуществляемые, в том числе, за счёт рыночных сделок, он превратил в источник личного обогащения, он оставался, по мнению другого корреспондента «New York Times», «крестоносцем свободного рынка» и настоящим «Элиотом Нессом рыночной реформы»{26}. Надо сказать, что «New York Times» не была одинока в своих репортажах. В 1999 г. два американских журналиста пришли к выводу, что московское бюро «Wall Street Journal» играло роль «несколько большую, нежели просто проводника пиара для коррумпированного режима»{27}.
Имели место злоупотребления и более существенные, с точки зрения американских ценностей. В 1993 г. редакторы и обозреватели американских газет практически единогласно поддержали администрацию Клинтона, открыто ставшую на сторону Ельцина в его противоборстве с парламентом, приветствовали разгон, а затем и расстрел законно избранного органа. Представленные объяснения были информационно скупы и морально корректны. Утверждая, что «было бы не только целесообразно, но и нужно поддержать недемократические меры», журналисты, по сути, реабилитировали принцип «цель оправдывает средства» — тот самый, который так долго ассоциировался как раз с советскими коммунистами и который был ими глубоко дискредитирован: «Нельзя приготовить омлета, не разбив яиц»{28}. Даже Дума, следующий парламент, избранный на основе уже ельцинской конституции, стала объектом нападок со стороны американской прессы, как будто без законодательного органа, с одним президентом и его назначенцами, Россия была бы более демократическим государством{29}.
Следующий пример подчёркивает неуместность большинства американских репортажей о посткоммунистической России и полное безразличие их авторов к судьбе страны, население которой (даже по сведениям одной не очень официозной московской газеты) подвергается эксплуатации и разорению невиданными прежде способами. Говоря о жестоких последствиях экономической «шоковой терапии» для рядовых граждан, ещё один прозападно настроенный российский учёный высказал сожаление, что «у корреспондентов, пишущих из Москвы, нет желания взглянуть в глаза трагической российской действительности». Как сходным образом выразился позднее журналист агентства Рейтер, «боль при редактировании вымарывается»{30}.
Конечно, темы бедности и проблем здравоохранения присутствовали в американских репортажах, но обычно лишь в качестве дополнения к главному сюжету о российском переходном периоде и наследии коммунистического прошлого. С презрением встречали американские журналисты любые российские предложения о постепенных, «несколько менее болезненных реформах», от кого бы они ни исходили, будь то вице-президент Руцкой в 1993 г. или премьер-министр Примаков в 1998–1999 гг.{31}.
Однако, несмотря на катастрофические последствия «шоковой терапии» 90-х гг. в России, в середине 2000 г. американские журналисты, политики и учёные очень надеялись, что при Путине Россия получит новую, более крепкую дозу, хотя и беспокоились, что рядовые граждане «могут быть не готовы принять этот план». Основанием для подобных надежд было возвышение Германа Грефа, нового министра экономического развития и торговли, сменившего Чубайса на посту главного «молодого реформатора» страны. Предложенная им политика, по всей видимости, получила одобрение Путина. И хотя предложения Грефа были направлены лишь на то, чтобы сделать и без того обедневшее российское большинство ещё беднее, а горстку богачей — ещё богаче, американские комментаторы на все лады расхваливали «превосходную программу».
Помимо введения 13% единого подоходного налога, исчисляемого по регрессивной шкале (во всех демократических странах фиксированный налог считается несправедливым для всех, кроме богатых, и потому отвергается, однако американская пресса признала его вполне приемлемой демократической «реформой» для России), программа Грефа предусматривала существенное сокращение имеющихся социальных гарантий, в том числе жилищно-коммунальных льгот, рост цен и угрозу свести на нет и без того мизерные пенсии. Так, хотя в 2000 г. большинство россиян с трудом могло оплатить предоставляемые им жилищно-коммунальные услуги, корреспондент «New York Times» счёл цены на эти услуги «возмутительно низкими» и приветствовал реформы Грефа, которые назвал «значительно более смелыми, чем любые планы, которые западные правительства когда-либо пытались протолкнуть, минуя подозрительных избирателей»{32}.
Подобно приснопамятным советским журналистам, американские корреспонденты оправдывают лишения, которые сегодня претерпевает Россия, будущими дивидендами, абстрактным «светлым будущим». По мере того, как страна всё глубже погружалась в пучину экономического кризиса и нищеты, они продолжали твердить, вслед за Кремлем и Вашингтоном, что экономический подъем и стабильность вот-вот наступят. (Обычно цитируют вице-президента Альберта Гора, якобы заявившего в марте 1998 г.: «Оптимизм является повсеместно преобладающим чувством среди тех, кто знаком с тем, что происходит в России»){33}.
Буквально накануне финансового краха 1998 г. (и даже после, как будет видно в дальнейшем) они продолжали убеждать читателей в том, что Россия являет собой пример «замечательного успеха». И даже признание Путина о необычайных масштабах нищеты в стране не привлекло внимание американских репортёров к этой проблеме{34}.
Понятно, что «страшные и мрачные» истории о невыплаченных зарплатах и пенсиях, недоедание населения и упадке российской провинции, где, по свидетельству российского журналиста, царит всеобщее отчаяние, не привлекали американских корреспондентов. (Так, корреспондент «Newsweek» посоветовал беднякам жить на одном хлебе: «могло быть и хуже»){35}. Нечасто фигурировали в их репортажах и отчаянные акты протеста, имевшие место по всей стране. И уж совсем без внимания остались те методы, которыми «правительство реформы» лишило российских рабочих прав и гарантий, которые они имели при Советской системе. Вместо этого американские журналисты предпочитали искать подходящие «метафоры для российских метаморфоз»{36} — обычно в той чрезвычайно тонкой прослойке московского общества, которая преуспела за годы преобразований, от финансовых олигархов до яппи, расплодившихся в Москве благодаря обилию представительств западных фирм.
Так, один недавний корреспондент, а затем обозреватель «Washington Post» предложил именовать новых русских, получивших наибольшие выгоды от перераспределения государственных благ, прогрессивными «бэби-миллионерами», a «Wall-street Journal» — «русскими биллами гэйтсами»{37}. Другие, например, редактор «New York Times», тоже бывший московский корреспондент, считали, что «одно из лучших мест, где можно лицезреть новую Россию, — открытая терраса «Макдональдса». Она является меккой для богатых молодых москвичей, прибывающих туда на своих «Джипах Чероки» и «Тойотах Лэнд Крузер», с мобильными телефонами в руках»{38}. В то время реальная заработная плата в среднем по России составляла около 60 долларов в месяц и продолжала падать.
Неудивительно, что подавляющее большинство читателей американской прессы оказалось неподготовленным к восприятию экономической катастрофы и череды финансовых скандалов, разразившихся в России в конце 90-х гг. К примеру, читатели «New York Times», должно быть, с изумлением узнали (причём даже не от специалиста по России), что, вопреки предыдущим публикациям газеты, «вся политическая борьба в России в 1992–1998 гг. была борьбой между различными группировками за право контроля над государственной собственностью», а демократия и рынок были здесь не при чём{39}.
Милосердия ради, можно было бы попытаться найти оправдание для всех этих горе-специалистов по России. Политических деятелей, наверное, подвела политика, инвесторов — жажда выгоды, журналистов — жесткие сроки подготовки материалов и редакторские ожидания. К тому же, для большинства из них Россия не была делом всей жизни, они мало знали о стране и зачастую даже не владели русским языком. (Последнее обстоятельство объясняет вопиющее отсутствие ссылок на местную прессу у большинства американских корреспондентов, аккредитованных в Москве).
Но как тогда объяснить провал подлинных специалистов, университетских и институтских учёных, жизнь свою посвятивших изучению России и, казалось бы, неподвластных влиянию финансовых и политических соображений. Начнём с того, что откажемся от двух заведомо ложных посылок: учёные застрахованы от элементарных фактических ошибок, и они редко принимают участие в публичных делах.
Рассмотрим два примера вопиющих ошибок. В 1993 г. два публикующихся в «New York Times» уважаемых профессора, стремясь очернить антиельцинский парламент, умудрились спутать свободно избранный в 1990 г. Верховный Совет РСФСР с куда менее демократично избранным Верховным Советом СССР образца 1989 г. А в 1999 г., когда широкую огласку в Москве получили случаи нечестных коммерческих сделок, Русский центр Гарвардского университета заплатил огромную цену за эксклюзивные копии архивных документов советской эпохи, а потом обнаружилось, что копии тех же документов давно имеются в другом американском исследовательском центре{40}.
Политическая ангажированность также всегда являлась отличительной чертой науки о России. Во время «холодной войны» 1960–80-х гг. научные специалисты по России играли заметную роль в многочисленных дискуссиях в Конгрессе и в средствах массовой информации по вопросам политики разрядки и горбачёвских инициатив. Ряд университетских профессоров даже официально числился в штате Белого дома и Госдепартамента во время правления и демократической, и республиканской администраций{41}. Воздействие учёных на восприятие американцами российской действительности было многократно усилено за счёт связи с влиятельными журналистами. Нередко перед назначением московские корреспонденты слушали курсы известных россиеведов, читали их книги, а затем консультировались с ними по поводу своих репортажей.
Однако, если раньше в более или менее равной степени были представлены обе позиции (pro и contra), то в 90-е гг. подавляющее большинство специалистов по современной российской истории и политике разделило точку зрения американского правительства и прессы на посткоммунистическую Россию. Неудивительно, что они оказались в такой чести у влиятельных газет и журналов, с удовольствием публиковавших их статьи, рецензии и ссылки на их книги. Но они были не просто «миссионерами из неоконсервативного научного лагеря», как охарактеризовал их один британский ученый; они представляли определённый политический лагерь. Между тем, та часть специалистов по России, которая всеми силами стремилась отмежеваться от «американских адвокатов Ельцина», оставалась незаметной, неуслышанной и невостребованной{42}.
В результате, большинство комментариев, сделанных в прессе специалистами по россиеведению и другим родственным дисциплинам, и по содержанию, и по интонации мало чем отличалось от комментариев журналистов. Подчас научные комментарии отличались даже большей «идейностью» и большим миссионерским порывом. Учёные были уверены в необходимости для России «западной экономической стратегии» и «западного присутствия» в широких масштабах под руководством США. Мнение, что Америка должна воспользоваться предоставленным ей шансом «изменить традиционную схему русской истории», без сомнения, было общим{43}.
И, подобно американским политикам и журналистам, большинство учёных, конечно, считало Бориса Ельцина единственным «гарантом реформ» в России. Один историк из университета Беркли даже поставил его в один ряд с Петром I, Джоном Локком и Томасом Джефферсоном{44}. Оппоненты Ельцина, даже не являющиеся коммунистами, были однозначно отвергнуты как «реформаторы-волынщики», «старореформаторы», «вредители» и «возмутители недовольной черни»{45}.
События 1993 г. стали своеобразным моральным тестом и для университетских профессоров. Считая, что «давно назрела» необходимость действовать, они побуждали Ельцина отбросить «политическую корректность» и «свергнуть» избранный парламент, или, как советовал один гарвардский историк, «прибегнуть к методам, неприемлемым на Западе». А чтобы кто-нибудь не усомнился в достаточной для этого легитимности Ельцина, один йельский специалист по конституции сравнил его с Джорджем Вашингтоном, причём сравнение было в пользу Ельцина{46}.
Это был позорный эпизод в истории академического россиеведения, но не главный, с точки зрения участия в коллективном американском безумии 90-х гг. Гораздо большее значение имело то, что учёные сумели подвести историческую и юридическую базу под главную лже-идею американского крестового похода — о переходе России от коммунизма к капитализму и демократии американского типа. Эта идея «перехода» не только придала осмысленность американской политике, но и обеспечила прессу — материалом для публикаций, а учёных — новой парадигмой для исследований, грантов и, в конечном счёте, для своей карьеры.
«ТРАНЗИТОЛОГИЯ»
Общей чертой американских россиеведов является предпочтение согласия, даже на ортодоксальной основе, спору и разногласиям. Возможно, подобная тяга к консенсусу была реакцией на политические сквозняки, периодически возникавшие в академической сфере, начиная с эпохи маккартизма. Роль ортодоксии в 1940–70-е гг. играла тоталитарная модель. Её приверженцы, чьё влияние было преобладающим в университетской среде, утверждали, что именно тоталитарная модель полностью объясняет перипетии советской истории, особенности советской системы и невозможность любых изменений в её рамках.
В годы «холодной войны» тоталитарный подход означал идеологически выдержанный способ обвинения Советского Союза — «прикрепление подобающего ярлыка на неподобающую систему», как заметил один критик. Но как всякая ортодоксия, тоталитаризм скрывал больше, чем обнажал. Уже в канун горбачёвских реформ 80-х гг., опровергнувших аксиому о нереформируемости советской системы, исследования нового поколения американских учёных нанесли урон тоталитарной школе, как в исторической, так и в политологической области{47}.
Конец Советского Союза потребовал иного рода консенсуса, и он не замедлил возникнуть. С начала 90-х гг. американские специалисты по посткоммунистической России с энтузиазмом подхватили новую направляющую идею. Известная под названием «транзитология», или «наука о переходе», она более достойна названия «наука о переходном периоде», что в большей степени раскрывает её смысл.
Не все учёные приняли новый подход. Как и в журналистике, существовали замечательные исключения. Однако, в рамках правил наука о переходном периоде стала «почти ортодоксией» — «стандартным набором», преобладающей темой и «способом постановки вопросов». Десятилетиями слово «тоталитарный» было неотъемлемым атрибутом названий книг и статей, теперь его заменило слово «переходный»{48}.
В основе транзитологии лежит твёрдое убеждение, что, начиная с 1991 г., Россия совершает «переход от коммунизма к капиталистическому свободному рынку и демократии». Это убеждение, в свою очередь, вытекает из другого: каким бы тернистым ни был этот путь, чего бы он ни стоил России, «переход» для неё — единственное и безусловное благо. Вот почему американские учёные, политики и журналисты так часто называют его «историческим» и «великим»{49}.
Поделиться книгой: