Высота

Когда капитан встал, вся эскадрилья притихла.

— Я один из ветеранов полка, — начал он. — Таких пилотов у нас едва ли наберется футбольная команда. В этом авторы статьи правы. Но, оценивая наши возможности только на основании возраста летчиков, они глубоко ошибаются. Известно, что летчик, пришедший из училища, еще не настоящий летчик. Однако это касается и их. Из статьи видно, что ответственные, рискованные задания они поручают самым опытным летчикам. А что из этого следует? То, что молодежь должна долго ждать, пока ее пошлют на настоящее дело. Мы наших молодых летчиков посылаем на сложные задания сразу, это верно. Но такой риск оправдан: со временем он обернется для нас большой выгодой. Насколько мне известно, молодые летчики бывают очень рады, когда им дают возможность показать, на что они способны.

Матоуш заметил, что Резек доволен его выступлением. Его глаза блестели.

— Что еще добавить? — продолжал Матоуш. — Наверное, то, что оценка наших возможностей, данная в статье, не представляет для нас большого интереса. Важнее другое — то, что они прямо намекают на возможность подобных полетов над нашей территорией в будущем. То, что мы не сбиваем их, они склонны считать нашей слабостью. У меня, например, таких случаев было уже предостаточно. Да и другие тоже встречались с ними в воздухе. Удирают, бывает, даже стреляют, но стоит их посадить на землю, как оправдание готово — потерял ориентацию. Мы защищаем и будем защищать наше воздушное пространство на любой высоте, пусть даже и на недосягаемой, потому что это наше небо — небо социалистической Чехословакии!

Матоуш быстро сел, стер со лба капельки пота и только потом украдкой огляделся. В душном помещении было тихо. Все были удивлены тем, что капитан говорил так долго. Обычно больше двух-трех фраз от него редко когда услышишь. Но все чувствовали, что сказал он именно то, что думал.

После собрания Резек поспешил за Матоушем. Он догнал его в тот момент, когда капитан остановился закурить сигарету.

— Я хотел тебя спросить, Йозеф, когда ты к нам зайдешь? Ведь ты же обещал, если не ошибаюсь, еще год назад… Так когда?

— Прямо не знаю… — пожал плечами капитан. — Зайду как-нибудь. Но сначала мне нужно хорошенько все взвесить, и обдумать.

Резек кивнул:

— Хорошо, я не тороплю тебя. Надеюсь, тебе удастся то, что ты задумал.

— И тебе тоже.

— А я-то здесь при чем?

— Ты должен добиться разрешения у Старика, а это будет совсем не просто.

— Ну ладно, посмотрим, — задумчиво бросил Резек. — Слушай, а не зайти ли тебе к нам сегодня? На ужин, а? Я сейчас задержусь еще с командиром, надо решить кое-что, а часов в шесть зайду за тобой в гостиницу. Идет?

Матоуш даже вздрогнул от этого неожиданного предложения:

— Нет, нет. Спасибо. Я немножко… у меня насморк. Все из-за этой проклятой погоды… Лучше пойду полежу.

— Как хочешь… — Решив не настаивать больше, Резек приложил руку к козырьку фуражки.

— Как-нибудь в следующий раз. Обязательно зайду, — заверил его Матоуш и направился к низким домикам общежития гостиничного типа для неженатых офицеров, где его ждала неуютная комната с кроватью, гардеробом, небольшим столом и двумя расшатанными стульями. Но там было тепло, там можно было побыть одному. На подоконнике лежала начатая интересная книга. А у Резека пришлось бы отвечать на улыбки его жены, потом прибежали бы дети. Дети!

Матоуш сжал в кулак руку в кармане плаща и посмотрел вверх. Когда же кончится этот дождь?

«А завтра снова полеты!» — подумал он и беспокойно завертел головой по сторонам.

В такую погоду. Да еще ночные!

Капитан Резек готовился к разговору с командиром эскадрильи несколько недель. Он знал, что разговор этот будет нелегким, но откладывать свое намерение больше не мог.

Надо было решить две проблемы, которые касались как отдельных летчиков, так и эскадрильи в целом. Он понимал, что при разговоре с командиром и своим старым другом должен быть очень осторожным. Об этой встрече Резек договорился с командиром эскадрильи уже давно и часто думал о предстоящем разговоре.

Войдя в кабинет Хмелика, он сразу заметил, что тот его ждет, — об этом говорило настороженное выражение лица майора.

— Садись, — предложил Хмелик с деланной улыбкой и повернулся к окну, чтобы скрыть свое волнение. Так он сидел, уставившись в окно, с минуту, потом перевел взгляд на Резека и встал: — Ну, так что там у тебя?

«Хочет сохранить дистанцию», — подумал Резек. Он понял это, увидев, что Хмелик не сел в другое кресло возле журнального столика, а остался стоять.

— Кто-нибудь опять жаловался на ворчливого командира?

Капитан знал, что Хмелику надо дать выговориться.

— Они все думают, что сегодня быть командиром — это так себе, шуточки. Иногда мне кажется, что и ты такого же мнения.

Резек прервал его:

— Ни в коем случае. И никто на тебя не жаловался. По крайней мере, официально, но одно не вызывает сомнения — в последнее время ты относишься к командирам звеньев не так, как раньше. Это я слышал от них самих, это же и сам замечаю.

Хмелик пожал плечами:

— Командование у меня не спрашивает, как я обеспечу выполнение летной программы, боеготовность и обучение личного состава. Половина людей больна гриппом. Один хочет жениться, другому надо навестить семью, потому что он бог знает сколько не был дома, у третьего жена рожает. Временами я бываю больше похож на администратора, чем на командира подразделения. Попробовал бы кто-нибудь из них сесть на мое место! Например, Йозеф, который очень этого хочет. Должность заместителя его уже не устраивает.

Резек удивленно посмотрел на майора:

— Матоуш? Ты имеешь в виду Матоуша?

— Да, Матоуша! — подтвердил Хмелик. — Не один раз слышал от него краем уха, что мне пора уходить. Ничего себе друг! Давно ли мы вместе начинали? Шли рядом. А сегодня?

— Подожди, подожди, — начал успокаивать его капитан. — Давай об этом не будем, потому что то, о чем ты говоришь, — чепуха. Если ты так думаешь или внушаешь сам себе такие мысли, то напрасно теряешь время. Йозеф много пережил в жизни, а когда от него ушла жена с сыном, он замкнулся. Все, что у него сейчас осталось, — это звено, и он стремится сделать его слаженным боевым коллективом. Большего он вряд ли когда захочет. Он ведь твой заместитель, и у него тоже есть свои заботы в эскадрилье. Ты что, не согласен с этим? Он сам мне говорил, что тебе лучше подобрать на эту должность кого-нибудь другого. Как тебе в голову могла прийти такая мысль?

— Мало ли что может прийти в голову человеку, — проворчал Хмелик смущенно и добавил: — Ну давай говори, что там у тебя…

Капитан подождал, пока майор закурит следующую сигарету, сделал глубокий вдох и проговорил, стараясь быть как можно спокойнее:

— Я хотел попросить тебя изменить отношение к подчиненным. Может быть, сам ты этого не замечаешь, но… за последнее время ты не сказал им ни одного приветливого слова. Отсюда и соответствующее настроение в эскадрилье.

— Это тебе кажется, — отрубил Хмелик и вновь отвернулся к окну — над тополями, качающимися под порывами сильного ветра, неслись лохматые серые облака.

Резека такой ответ не удовлетворил.

— Создавшееся положение чревато нехорошими последствиями, — продолжал он. — Среди офицеров можно услышать нежелательные шуточки, насмешки.

Майор только махнул рукой, даже не повернув головы.

— Вспомни собрание, — продолжал Резек. — Почему ты ушел? Неужели тебе трудно было сказать несколько слов? Ведь мы одна эскадрилья, и это наш большой общий успех, независимо от того, кто конкретно участвовал в выполнении боевого задания.

— Не думаешь ли ты, что я завидую Йозефу? — задиристо спросил Хмелик.

— Нет, так я не думаю, — ответил капитан. Он хорошо знал, что зависть Хмелика, если так вообще можно было назвать его душевные переживания, лишена низменности и убогости, что это, скорее, недовольство человека, который преждевременно начинает сдавать свои позиции.

— Ты еще что-то хотел со мной решить? — спросил майор и закрыл окно, давая этим понять, что пора кончать этот разговор.

— Хотел… — ответил Резек осторожно. — Но вижу, что ты спешишь. Так что не буду задерживать…

— Ну что ты! — воскликнул Хмелик. — Если у тебя что-нибудь важное, давай говори. Ну, что там? Выкладывай.

— Почему ты во время полетов так часто рискуешь? — выпалил Резек прежде, чем майор успел сесть.

С минуту Хмелик сидел молча, удивленный, потом заговорил, едва сдерживая гнев:

— Послушай, я охотно буду разговаривать с тобой о летчиках, об их ко мне отношении, даже о моем поведении, но о том, как я летаю и как должен летать, — нет уж, уволь! На эту тему мы дискутировать не будем! Насколько мне известно, — повысил он голос, — ты в этом как раз не очень разбираешься.

Резек ответил спокойно:

— Иногда я наблюдаю за тобой, когда ты летаешь. Я ведь кое-что еще помню. Вряд ли ты будешь со мной спорить. Зачем ты недавно выполнил этот комплекс? Тебе ведь известно, что на «миге» такие фигуры выполнять не рекомендуется.

— Это верно. Но это один из моих методов при атаке противника, — отрезал майор.

— Он вызывает удивление, — возразил Резек с ледяным спокойствием. — Ты тянешь противника за собой при кабрировании, а потом, когда у него не выдерживают нервы и он отворачивает, ты совершаешь переворот — и он оказывается перед тобой как на ладони. Это старый прием. Признаю, что не каждый так может. Только это немного опасно. Не для тебя — для напарника.

— Я отказываюсь с тобой об этом говорить, — со злостью бросил майор.

Но Резек решил не отступать и продолжал:

— Прости, но дело здесь вот в чем. Наблюдаю-то за тобой не только я. Другие тоже видят. Иногда ты не выполняешь обычного летного задания, уклоняешься от него. А потом начинаешь злиться, придираться к офицерам и солдатам эскадрильи по пустякам. Гонза, послушай, я бы не говорил тебе всего этого, если бы не был твоим другом. Или же сказал бы об этом иначе. Тебе надо… немного измениться.

— «Измениться, измениться»! — повторил Хмелик раздраженно. — Что им всем не нравится? Могут же и у меня быть свои проблемы?.. Вера все время болеет, хочет на работу, но врачи не пускают. За дочками приходится ухаживать самому. Иногда даже в глазах темнеет — так у меня начинает болеть голова.

— Отчего? — спросил Резек, решив, что сейчас наконец-то все прояснится.

— От всего этого, — уклонился от ответа Хмелик. — А если тебе этого кажется мало, с радостью отдам тебе половину.

— Трудности не только у тебя.

— Это верно, но не забывай, что я несу ответственность за всю эскадрилью.

— Только ты? — спросил Резек и взял сигарету, чтобы успокоиться.

— Да, только я, — упрямо повторил Хмелик.

Резек не хотел, чтобы разговор развивался в этом направлении, это просто ни к чему не привело бы. Он посмотрел майору в лицо. Оно стало пепельного цвета. Покрасневшие глаза с отекшими веками говорили об усталости.

— Ты побледнел. Что с тобой, Гонза?

Хмелик как будто очнулся. Он потер руками лицо и страдальчески улыбнулся:

— Ничего, это все от забот. Не знаю, что мне с Верой делать. На работе ей было бы лучше. Все-таки среди людей. А то все сидит и думает, что с ней. А знаешь, как на меня это влияет?

Резек молча кивнул. Хмелик ускользнул от него куда-то туда, откуда его уже нельзя было вытащить никакими вопросами. Резек знал, что жена Хмелика тяжело больна, причем врачи никак не могли поставить точный диагноз ее болезни. Ему было действительно жаль командира, но в то же время он осознавал, что есть что-то более важное, нежели его личное отношение к этому человеку. Это, прежде всего, его жизнь, которая сейчас находится под угрозой. И конечно, эскадрилья. Ее моральный климат, боеготовность. Все личные дела и отношения по сравнению с этим — ерунда.

Капитан был убежден, что Хмелик болен и скрывает это. И причины Резеку тоже были понятны: сам когда-то такое пережил. Однако он знал, что откладывать решение вопроса ни в коем случае нельзя. Для этого, собственно, он сейчас здесь, у командира. Он подумал о молодых пилотах, которые пришли из училища в полк и в их эскадрилью совсем недавно. Им нужен человек, на которого они могли бы равняться, им нужны поддержка и умелое руководство со стороны командира, потому что училище — это еще только начало. ЧП, случившееся с рядовым пилотом, не будет иметь столь серьезных последствий, как, скажем, ЧП с командиром или с кем-нибудь из опытных летчиков.

Он не мог понять одного: как Хмелику удается скрывать состояние здоровья на медосмотрах перед полетами? Резек знал, что иногда некоторым пилотам удается обмануть врача, если он не специалист. Но как же Хмелику удается утаивать явные симптомы болезни, которые так часто у него проявляются? И тут Резек вспомнил, что Хмелику бывает не по себе после полетов, когда врач уже не видит летчиков. Так вот оно что! Значит, болезнь Хмелика непосредственно зависит от полетов, от перегрузок, которые организм испытывает в полете.

Капитан задумался и даже не услышал, о чем говорил Хмелик. А майор, снова открыв окно, ворчал:

— Топят как сумасшедшие, а придут настоящие холода, начнут ремонтировать котел, как всегда… Ну и погодка!

Капитан встал и подошел к окну. Дождь усилился, порывистый ветер подхватывал дождевые капли и швырял их в стены домов.

— Ужас. А завтра ночные полеты, так ведь?

Хмелик кивнул.

— Кто сегодня на боевом дежурстве?

— Слезак и Владар, — ответил майор.

— Опытные ребята.

— Опытные-то опытные. Я вот боюсь, вдруг дождь прекратится и температура понизится. Появится туман. Если их поднимут, им придется нелегко. Надо съездить к ним вечером, посмотреть.

— Не стоит, Гонза, лучше отдохни дома. — Резек посмотрел в глаза Хмелику. Он чувствовал, что настал момент, когда можно говорить прямо.

— Я сам знаю, что мне делать, — отрезал Хмелик.

— Нельзя же поспеть всюду. Так ты долго не выдержишь.

— Черт возьми! Ведь я тебе уже говорил, что у меня все в порядке. Ну иногда болит голова, и только. Хватит с меня этих твоих объяснений и вопросов.

— Боюсь, как бы с тобой чего не случилось.

Хмелик оперся о шкаф и вздохнул.

— Теперь послушай, что думаю я. Пока я уверен в своих силах, свой пост не покину, даже если ты будешь настаивать.

Резек хотел ответить, но в это время на столе зазвонил телефон. Майор взял трубку. Резек заметил, как на его лице отразилось волнение. На лбу появился пот.

— Скажи, что я иду, — проговорил он и тут же положил трубку. — Звонила старшая дочь. Жене опять плохо, — сказал он и вздохнул: — Вот видишь, и так все время. — Он пошел за плащом, но остановился и обернулся к Резеку: — Послушай, Руда, когда почувствую, что больше летать уже нельзя, уйду сам. Я знаю, что мне придется уходить, что главное — это эскадрилья, но раньше времени я не сдамся. Попытаюсь сделать все возможное, чтобы у наших солдат и офицеров не было повода для жалоб. Попытаюсь! Это все, что я могу тебе обещать. А теперь прости, мне надо идти.

Он закрыл окно, взял со стола пепельницу и высыпал ее содержимое на бумагу. Потом смял бумагу и бросил ее в корзину. У двери он снова остановился и осмотрел свой кабинет. Резек заметил, что взгляд этот был не совсем обычным. Хмелик не просто контролировал, все ли вещи на месте, нет, он как бы спрашивал взглядом: «Долго ли я еще буду сидеть в этом кабинете?»

Возвратившись к себе, замполит долго размышлял, что делать. Проблема действительно была весьма щекотливой. Конечно, можно просто пойти к врачу или командиру полка и заявить, что командир эскадрильи подвергает опасности свою жизнь. Но на это Резек не решался. Они слишком долго были друзьями, чтобы он мог сделать такое, хотя и понимал, что в данном случае именно это обстоятельство давало ему право поступить так.

Что это могло вызвать? Начало вражды. И тяжелый моральный удар для человека, который двадцать лучших лет своей жизни посвятил службе в армии. Хмелик не забыл бы этого до самой смерти. Но ведь если случится что-нибудь, все будут говорить: «А вы, товарищи, об этом не знали? Что сделали вы, товарищ Резек, вы, его друг и заместитель по политической части, для того, чтобы предотвратить несчастье?»

Резек вздохнул, положил незажженную сигарету опять в пачку: сегодня он выкурил их уже штук тридцать, язык совсем потерял чувствительность. Медленно поднявшись со стула, Резек пошел к шкафу за плащом. В эту минуту он ощутил жжение в глазах и носу и несколько раз чихнул.

— Как бы и меня не зацепило, — проговорил он. — Не дай бог!

Однако он знал, что если бы и заболел гриппом, то все равно перенес бы его на ногах, как уже много раз в прошлом.

ГЛАВА ВТОРАЯ