Очаг

ДАВАЙТЕ ПОЗНАКОМИМСЯ

Ясным утром на заре мой Льется голос из окна. Кто я? Девочка одна, А зовут меня Заремой! Родилась я в самом первом Звонком месяце весны, Ручейкам его напевным Были улицы верны. И никто детей не кутал — Был погожий, ясный день, Голубел высокий купол, Сдвинув тучку набекрень. Показался плач мой эхом Капель, падающих в снег. Никогда с веселым смехом Не рождался человек. И, когда впервые маме Я предстала в свете дня, Родниковыми глазами Мама встретила меня. И в глазах ее слезинки Были радости полны, Словно первые дождинки Начинавшейся весны. Был неведом, незнаком мне За квадратами стекла Снежный, солнечный, огромный Мир, в который я вошла. Родилась я среди тропок, На границе всех дорог, Там, где знатные бок о бок Встали Запад и Восток, Над соленою волною У Кавказского хребта, Где с морскою глубиною Побраталась высота, Где луну нетрудно горсткой Зачерпнуть на дне ручья. И со дня рожденья горской Стала девочкою я.

КОЛЫБЕЛЬНЫЙ ДОМ

Родилась я в славном доме. Говорят, в домах таких Родились все люди, кроме Самых стареньких из них. Глаз и ночью не смыкает Колыбельный этот дом. Детский плач в нем не смолкает Всякой ночью, каждым днем. Он в сердцах счастливым эхом Откликается весь век. Никогда с веселым смехом Не рождался человек. Чувством радостным согреты, Папы, многие притом, Круглый год несут букеты В колыбельный этот дом. Удивительный, как чудо, Он сравним не с чем-нибудь, А с вершиною, откуда Родники берут свой путь. Им любуются ватаги Белых тучек с высоты. Стал он люлькою отваги, Колыбелью красоты. И у тихой колыбели Песни ласковые тут, По какому бы ни пели, На один мотив поют.

ВЫСШЕЕ ЗВАНИЕ

...На Кавказе прошлых лет — Это знаю я с пеленок — Радость, что рожден ребенок, Заряжала пистолет. Ночь в окне иль час рассвета, Но отец спускал курок И вгонял из пистолета Пулю в темный потолок. В старину не без причины В потолок летел свинец. Разве званье для мужчины Есть почетней, чем «отец»! И, когда дождался вести, Что явилась я на свет, Счастлив был с друзьями вместе Сесть за стол один поэт. Там, где знатные бок о бок Встали Запад и Восток, Он послал двенадцать пробок, Словно пули, в потолок. Охватило сына гор Чувство гордое при этом, С коим он, хоть слыл поэтом, Незнаком был до сих пор. И про первый свой успех Расскажу не по секрету: Званье высшее из всех Я присвоила поэту. Был он просто добрым горцем, Был он просто молодцом, Был он просто стихотворцем, А теперь он стал отцом.

Я ЗНАКОМЛЮСЬ СО СВОИМ ОТЦОМ

Хорошо поэту пелось, И легко дышала грудь, И конечно, не терпелось На меня скорей взглянуть. Фантазеры все поэты. Потому решил поэт, Будто я с другой планеты Прибыла, как яркий свет. Дочь ничем не хуже сына. И поэту в первый раз Я предстала напоказ, Как на выставке картина. И пришел он в изумленье: «Дочка — просто загляденье!» И глядел, разинув рот, Сквозь оконный переплет. Я заплакала с испуга И не знала об одном, Что мой плач не режет слуха Человека за окном, Что звучит мой плач, как скрипка, Как свирель или зурна, Для мужчины, чья улыбка Ликовала у окна. Думал он: «Скажи на милость! Схожа с маковкой вполне, Существа не приходилось Видеть крохотнее мне».

ЧТО Я ПОДУМАЛА

Я слегка поджала губки. Словно думала: «Ну что ж, Согласовывать поступки Ты теперь со мной начнешь. Будешь вскакивать с постели И бежать на голос мой. И тебя в тиши ночной Песни петь у колыбели Научу я под луной. И смогу, как ни работай, И в десятый раз и в сотый Помешать тебе на дню, И отцовскою заботой Я тебя обременю. Заведу свои порядки, И, как маленький, играть Ты со мною будешь в прятки, Будешь, словно на зарядке, Головою вниз стоять. Будешь ты мне подчиняться, Делать то, что прикажу, То заставлю рассмеяться, То возьму и рассержу. То займусь сама игрою, То включится вся родня И, как старшую, порою Будет слушаться меня. Любопытство — не причуда, Всех вопросами дойму: «Для чего?.. Зачем?.. Откуда?.. Сколько?.. Где и почему?..» И тебе еще придется Много раз наверняка Превращаться в иноходца, Мне — в лихого седока. И теперь тебе не просто Задержаться где-нибудь И домой вернуться поздно, Дверь толкнув тихонько в грудь. Может девочкою малой Быть посредник и судья — Все размолвки между мамой И тобой улажу я. А случись, в краю высоком У тебя вдруг ненароком Мысль мелькнет на миг один: «Эх, родился б лучше сын!» Мысль мелькнет, и станет видно По лицу по твоему, Что тебе, поэту, стыдно Этой мысли самому. Если, брови сдвинув тучей, Загрустишь ты от невзгод, Я — весенний теплый лучик — Растоплю на сердце лед».

ВСЕХ ЦАРЕЙ ГЛАВНЕЕ ДЕТИ

...Для родных на белом свете Всех царей главнее дети, И важней сановных лиц, И любимее цариц. Стал брильянт, хоть мал, как точка, Славой ценного кольца, Так и маленькая дочка Станет славою отца. И во мне — твоей кровинке, Словно солнышко в росинке, Для тебя — таков закон — Будет мир весь отражен. Сердце греет человека, Не скупится на тепло, Хоть само оно от века, Словно искорка, мало. С первой маленькой смешинки Смех рождается всегда, А метель седым-седа С первой маленькой снежинки. Ниву желтую несложно Увидать за колоском, И соленый берег можно Видеть в камушке морском. А за вишенкою алой Лето красное встает, А за девочкою малой — Вся семья и целый род. Край, что исстари не робок, Край, что исстари высок, Край, где знатные бок о бок Встали Запад и Восток.

Я ПРОЩАЮСЬ С ДОМОМ, В КОТОРОМ РОДИЛАСЬ

День за днем бежал к апрелю, И сверкая и лучась. Дал приют мне на неделю Дом, в котором родилась. Дом весь белый, словно утро Преулыбчатого дня, Стал гостиницей как будто На неделю для меня. Но у мира на примете Новорожденные дети — Не теряют зря минут И быстрей грибов растут. Потому, что есть дороги И морская синева, Солнцу кланяется в ноги Пробужденная трава. Потому, что манят дали, Голубея ради нас... — Счастлив будь, не знай печали Дом, в котором родилась! И, хоть мне покуда мало Дней еще, не только лет, Я сестрою старшей стала Для родившихся вослед... Няни в глаженых халатах, Няни в роли провожатых Хором мне, не как-нибудь, Пожелали: — Добрый путь! Тут часы, как будто в сказке, Тут и градусника ртуть, Подскочившая от ласки, Мне сказали: — Добрый путь! А у самого порога, Где исток брала дорога, Где на солнце таял снег, Ждало двадцать человек. В чувствах родственных прилежный, Надо мной сомкнулся круг, И ко мне с любовью нежной Протянулось сорок рук. И поэт к орлиным кручам Сердцем рвался оттого, Что меня признали лучшим Сочинением его. И, похожий на мальчишку Озорством своим чуть-чуть, Ветер, мчавшийся вприпрыжку, Крикнул мне: «Счастливый путь!» Зайчик солнечный, веселый На меня решил взглянуть, Тополь веточкою голой Мне махнул: «Счастливый путь!» А горы, крутой и властной, Словно выдохнула грудь: «Здравствуй, маленькая! Здравствуй! Поздравляю! Добрый путь!» Плыли белые, как хлопок, Облака в сквозной денек. «Добрый путь!» — сказал Восток, Запад, ставший с ним бок о бок, То же самое изрек. Край небес вдали задела Моря синего волна. Как зовут меня? Зарема! Кто я? Девочка одна!

ГОРЫ СНИМАЮТ ШАПКИ

Месяц март. Весны зачин, Скоро птиц примчатся хоры. Шутит родич мой один: — В честь тебя снимают горы Шапки белые с вершин. Сели с мамой мы в машину, Придышалась я к бензину. — Чья ты, девочка, не скроешь! — Улыбается шофер.— Драгоценнее сокровищ Не возил я до сих пор! И уже мое рожденье (Новым гражданам почет) Городские учрежденья Разом взяли на учет. Райсовет. Должны все дети Записаться в райсовете. Для девчонок и мальчишек Позаботится он в срок, Чтобы вдоволь было книжек, И ботинок, и чулок. Чтоб игрушек всем хватило, Молока, картошки, мыла, Вдоволь было бы конфет, Были перья и чернила, И тепло в квартирах было, И горел в квартирах свет. Дело знает райсовет! Он для счастья человека Разрешает сто задач. И работает аптека, И спешит к больному врач. И автобусы минутам Строго счет ведут в пути. И спешат по всем маршрутам Пассажиров развезти. И подходит к школьной парте Ученик, держа портфель... Как весною пахнет в марте, Как звенит ее капель! Принимайте в синь, просторы, В необъятную семью, Небеса, моря и горы, Дочку малую свою! Мчит вода, как заводная, И бежит ручей к ручью. Принимай, страна родная, Дочку малую свою. Подними меня высоко На плече своем крутом, Чтобы видела далеко Я на тыщу верст кругом. Льются солнечные нити На челнок земного дня. Люди милые, примите В человечество меня!

НА КОГО ПОХОЖА Я?

И на улицах центральных, И вблизи снегов крахмальных, Где в лугах трава, как шелк, Близких родичей и дальних У меня есть целый полк. Говорит один упрямо: — Дочка — вылитая мама! — Возражают: — Ты слепец, Дочка — вылитый отец! Пусть там спорят, как хотят, Пусть хоть бьются об заклад, Но от сердца до собольих Бровок темных, словно ночь, На родителей обоих Походить сумеет дочь!

КАК МНЕ ДАВАЛИ ИМЯ

За столом пируют гости. Встал старик. Виски белей Газырей3 слоновой кости, Славных горских газырей. Поднял рог с вином янтарным, Как в гостях заведено, И движеньем благодарным Добрый хлеб макнул в вино. А со времени седого, Если хлеб макнуть в вино — Значит, с клятвой схоже слово И торжественно оно. Молвил он: — Людей когда-то, Безднам всем наперекор, Жажда воли, а не злата Привела на гребни гор! Теплый ветер колыбели Горцев маленьких качал, И, дробясь о ребра скал, Им речушки песни пели. И однажды из тумана, Как на крепость великана, В свой поверив талисман, Двинул войско шах Ирана На кремневый Дагестан. На отвесных камнях серых, У разгневанной реки, Шахских встретили аскеров4 Обнаженные клинки. Дым, что клочья черной шерсти, Застил красный небосклон, Вскоре дрогнули пришельцы: Кто убит, а кто пленен. О победе весть все выше Мчалась всадником в горах. Из шатра угрюмо вышел Безоружный Надир-шах. Был в чалме он, а на пальце Перстень — шахская печать. — Кто, хотел бы я узнать, Возглавлял вас, андальяльцы?5 Тут горянка над собою Подняла младенца: — Вот Кто возглавил мой народ, Вел его от боя к бою! Среди нас младенца с соской Навсегда запомни, враг, Потому что это горской, Боевой свободы стяг! ...Так почтенный муж, возвысясь Над притихнувшим столом, Людям повесть о былом Рассказал, как летописец. Мчится речка от истока, Речь порой близка реке. Вдруг старик меня высоко Поднял на одной руке. — Я был избран тамадой,— Молвил он, как лунь седой.— По старинному завету, Всех гостей прошу налить. Мы за маленькую эту Командиршу будем пить. Прежде чем,— добавил он,— Мы осушим роги дружно, Командирше имя нужно Дать, как требует закон. Помню я обычай давний Брать у звезд их имена. Юноши, откройте ставни! Где там звездная казна? И явились звезды с неба, Вспыхнули под потолком И зажглись на ломтях хлеба, На тарелках с шашлыком. Окружили люстру вмиг, Стала люстра незаметной. Подозвал Захру старик — Звездочку поры рассветной. И шепнул на ушко мне: — Видишь, как Захра прекрасна, В ней, волшебной, все согласно С пробужденьем в вышине. Рядом звездочка другая Ярко блещет у окна. Приглядись-ка, дорогая, Как застенчива она.— И добавил вслед затем он: — В сонме звезд ночной поры Названа она Заремой — Младшею сестрой Захры. Будь Заремою и ты, Славной тезкою звезды. И гори, гори высоко — Всем мила твоя краса...— Звездный рой, дождавшись срока, Возвратился в небеса. И, сверкая во Вселенной, Вспоминал он тамаду. И сказал старик почтенный: — Пью за девочку-звезду!

ПЕСНЯ БАБУШЕК

День за днем бежал, торопок, Мчалось время, как седок, Там, где знатные бок о бок Встали Запад и Восток. Где с любовью сложена Обо мне была поэма. Кто я? Девочка одна! Как зовут меня? Зарема! Словно лучшую из строк, Это имя повторяет Папа мой — стихов знаток, И меня под потолок, Улыбаясь, поднимает. И одна у мамы тема, День-деньской твердит она: — Ешь, Зарема! Спи, Зарема! Ты, Зарема, не больна? Снова утро заалело, Стриж пронзает высоту. «Выходи гулять, Зарема!» — Распевает на лету. Деревцо, хоть с виду немо, Говорит со мной оно: «Выходи гулять, Зарема!» — Веточкой стучит в окно. Снег и дождь, огонь и реки, Лес и дол в родном краю Предложили мне навеки Дружбу верную свою. Волны моря в темной пене, Рядом с морем в лунный час Колыбельные мне пели Обе бабушки не раз. И мое звучало имя, Новь связав и старину. Песен много спето ими, Я из них спою одну. «Пусть тебе приснится новый Сон, как облачко, пуховый, Сладкий-сладкий сон медовый... Спи, Зарема, засыпай, Баю-бай! Ты не знаешь горькой доли, Глазки сонные смежи. Мы родились в хлебном поле, В хлебном поле, у межи. Взяв для хвороста корзинки, Застелив травою дно, В них домой нас по тропинке Принесли давным-давно. И заглядывать у печки В колыбели к нам могли И телята и овечки — С ними рядом мы росли. Времена теперь иные, Лучше сказок времена. Рады девочке родные, Весь народ и вся страна. На лошадке караковой Прибыл сон к тебе медовый, Сон, как облачко, пуховый... Спи, Зарема, засыпай, Баю-бай!»

ВСТРЕЧИ НА УЛИЦЕ

Шла по улице пехота. Я стояла в стороне. Разом голову вся рота, Повернув вполоборота, На ходу кивнула мне: «Знай, мол, девочка, не кто-то Говорит тебе, а рота! День твой каждый, каждый час Охранять моя забота, У меня такой приказ!» Я рукой бойцам махнула. Вдруг улыбчивый старик — Житель горного аула — За моей спиной возник. — Пусть тебя,— сказал он нежно,— Солнце красное прилежно, Выходя с рассвета в путь, Будет за уши тянуть. Длинноногий, вроде цапель, Дождик, мастеру под стать, Для тебя из теплых капель Сможет бусы нанизать, Чтобы ты росла большою И счастливою росла, Чтобы ты была душою И богата и светла... Он направился вдоль сквера, Добрый дедушка. И тут Мне четыре пионера В шутку отдали салют. И, летя вдоль моря, поезд, В свете солнечном по пояс, Загудел: «Уу-уу-у! Покатать тебя могу-у! Всем в вагонах хватит места, Пусть быстрей летят года, Твоего уже приезда Ждут другие города». Плыл дымок, держась за ветер, Били волны о причал, Самолет меня заметил И крылами покачал. Через улицу решила Перейти и я на сквер. « Стоп!» — команду дал машинам Зоркий милиционер.

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ЛЮДИ!

Незнакомых и знакомых В пору снега и черемух, Гордых, памятливых, смелых, Именитых и простых, Вдохновленных и умелых, Не лукавых, не скупых, Как ягнята, мягкотелых, И похожих на детей, И сердитых, вроде белых Или бурых медведей, Я людей благодарю. «Здравствуйте!» — им говорю. Старожилов, новоселов, И печальных и веселых, Ладных, толстых и поджарых, И молоденьких и старых, В мастерских и на базарах, Я людей благодарю. «Здравствуйте!» — им говорю. Корабельщиков, артистов, Маляров и поваров, Почтальонов и связистов, И поэтов и министров, И балхарских гончаров, И портняжных мастеров — Всех, кто строит, пашет, сеет, Учит, лечит, хлеб печет, Все хорошее лелеет, С нехорошим бой ведет,— Я людей благодарю. «Здравствуйте!» — им говорю. Вот рука, чей каждый палец С остальными заодно. И совсем не мудрено, Что и русский и аварец, Украинец и грузин, Дети гор, степей, равнин Стали, распрям вопреки, Пальцами одной руки. И вблизи и вдалеке, На каком бы языке Ни беседовал в наш век С человеком человек, Я его благодарю. «Здравствуй!» — гордо говорю.

ЧТО Я ДУМАЮ О ДЕТЯХ И КУКЛАХ

Не скакалку и не мячик, Не картинки, не альбом, Из Москвы прислал мне мальчик Куклу в платье голубом. Шлет из Лондона в подарок Куклу девочка одна. На коробке восемь марок, Рядом — адрес без помарок. Мне посылка вручена. Платье белое на кукле, Очи будто бы миндаль, И нейлоновые букли, И нейлоновая шаль. А у нас таких не видно, Хоть давно уже пора. Мне от этого обидно. Неужели вам не стыдно, Детских кукол мастера? Лев британских островов Поднимает грустный рев. Что завидует он Стрелке, Что завидует он Белке, Это знает целый свет. Отчего же вместо кукол В магазинах столько пугал? Иль сложнее всех ракет Славы кукольной секрет? А игрушки в магазины Мастерские шлют и шлют, Шьют игрушки из резины И матерчатые шьют. Ведь в стране у нас детей, Сколько в Англии людей. Значит, детские игрушки И значимы и важны, Значит, детские игрушки Быть хорошими должны. Позаботиться об этом Призываем мы больших. И к космическим ракетам, Что летят к другим планетам, Ревновать не будем их. Дети в том не виноваты, Что игрушки— вот беда! — Для родительской зарплаты Иногда дороговаты, Хоть богаты не всегда. И бывает, что непросто Их купить из-за цены. Убедительная просьба Есть к правительству страны: Сделать так, чтобы дешевле Все игрушки были впредь. Стал бы выглядеть душевней Даже плюшевый медведь. Но любые куклы серы, И с мячом играет кот, Если девочку без меры Все балуют круглый год. Избалованные слишком Оставляют, не секрет, Под дождем велосипед И бывают к новым книжкам Безразличны с малых лет... Мчусь на улицу вприпрыжку, Книжка поднята, как флаг. Подарил мне эту книжку Славный дедушка Маршак.

Я НЕ ХОЧУ ВОИНЫ

Дню минувшему замена Новый день. Я с ним дружна. Как зовут меня? Зарема! Кто я? Девочка одна! Там, где Каспий непокладист, Я расту, как все растут. И меня еще покамест Люди маленькой зовут. Я мала, и, вероятно, Потому мне непонятно, Отчего вдруг надо мной Месяц сделался луной. На рисунок в книжке глядя, Не возьму порою в толк: Это тетя или дядя, Это телка или волк? Я у папы как-то раз Стала спрашивать про это. Папа думал целый час, Но не смог мне дать ответа. Двое мальчиков вчера Подрались среди двора. Если вспыхнула вражда,— То услуга за услугу. И носы они друг другу Рассадили без труда. Мигом дворник наш, однако, Тут их за уши схватил: — Это что еще за драка! — И мальчишек помирил. Даль затянута туманом, И луна глядит в окно, И, хоть мне запрещено, Я сижу перед экраном, Про войну смотрю кино. Вся дрожу я от испуга: Люди, взрослые вполне, Не дерутся, а друг друга Убивают на войне. Пригляделись к обстановке И палят без остановки. Вот бы за уши их взять, Отобрать у них винтовки, Пушки тоже отобрать. Я хочу, чтобы детей Были взрослые достойны. Став дружнее, став умней, Не вели друг с другом войны. Я хочу, чтоб люди слыли Добротой во все года, Чтобы добрым людям злые Не мешали никогда. Слышат реки, слышат горы — Над землей гудят моторы. То летит не кто-нибудь — Это на переговоры Дипломаты держат путь. Я хочу, чтоб вместе с ними Куклы речь держать могли, Чьих хозяек в Освенциме В печках нелюди сожгли. Я хочу, чтобы над ними Затрубили журавли И напомнить им могли О погибших в Хиросиме. И о страшной туче белой, Грибовидной, кочевой, Что болезни лучевой Мечет гибельные стрелы. И о девочке умершей, Не хотевшей умирать И журавликов умевшей Из бумаги вырезать. А журавликов-то малость Сделать девочке осталось... Для больной нелегок труд, Все ей, бедненькой, казалось — Журавли ее спасут. Журавли спасти не могут — Это ясно даже мне. Людям люди пусть помогут, Преградив пути войне. Если горцы в старину Сталь из ножен вырывали И кровавую войну Меж собою затевали, Между горцами тогда Мать с ребенком появлялась. И оружье опускалось, Гасла пылкая вражда. Каждый день тревожны вести, Снова мир вооружен. Может, встать мне с мамой вместе Меж враждующих сторон?

ПАПА ЧИТАЕТ ГАЗЕТУ

Вижу я: плывет луна Над горами дыней зрелой. Кто я? Девочка одна, А зовут меня Заремой. Папа сел поближе к свету, Папа стал читать газету. Весь в раздумья погружен, Словно целую планету Пред собою видит он. В мире страны разные, Есть и буржуазные. Папа брови сдвинул строже, И окинул папин взор Ту страну долин и гор, Где людей по цвету кожи Различают до сих пор. Я мала, но знаю все же, Что людей и в наши дни Различать по цвету кожи Могут нелюди одни. Я хочу, чтобы в газете Написали для таких, Что людей всех делят дети На хороших и плохих. Нет различия иного. И еще хочу сказать: Сердце доброе от злого Мы привыкли отличать. Славься, добрая привычка! Нет различия для нас, Кто татарка, кто кумычка, Кто еврей, а кто абхаз. Будь японка или полька, Будь индеец или швед, Я — лишь девочка, и только, Для меня различья нет. От того, кто полон злобы, Черной лжи ползут микробы, А для нас не без причины Ложь опасней скарлатины. Самым светлым, человечным, Благородным и сердечным Окружать детей страны Люди взрослые должны. Пусть улыбчиво в окошки Смотрит солнышко с утра. И скакать на левой ножке, И скакать на правой ножке Начинает детвора. Пусть зеленую рубашку Носит дол и дарит в срок Мне лазоревый цветок, Белоснежную ромашку, Мака красный огонек. И хочу среди двора я, На лугу и на реке Песни петь родного края На родимом языке. И пускай я мерзнуть буду, Как в морозный день сайга, Если пламя позабуду Я родного очага. На Луну (все дети схожи) Я слетать мечтаю тоже. Но запомнит пусть Луна, Что и мне всего дороже Наша славная страна. Рано утром на заре мой Льется голос из окна. Кто я? Девочка одна, И зовут меня Заремой!

1963

БЕРЕГИТЕ МАТЕРЕЙ!

Воспеваю то, что вечно ново, И хотя совсем не гимн пою, Но в душе родившееся слово Обретает музыку свою. И, моей не подчиняясь воле, Рвется к звездам, ширится окрест... Музыкою радости и боли Он гремит — души моей оркестр. Но когда скажу сейчас впервые, Это Слово-Чудо, Слово-Свет,— Встаньте, люди! Павшие, живые! Встаньте, дети бурных наших лет! Встаньте, сосны векового бора! Встаньте, распрямитесь, стебли трав! Встаньте, все цветы!.. И встаньте, горы, Небо на плечах своих подняв! Встаньте все и выслушайте стоя Сохраненное во всей красе Слово это — древнее, святое! Распрямитесь! Встаньте!.. Встаньте все Как леса встают с зарею новой, Как травинки рвутся к солнцу ввысь, Встаньте все, заслышав это слово, Потому что в слове этом — жизнь. Слово это — зов и заклинанье, В этом слове — сущего душа. Это — искра первая сознанья, Первая улыбка малыша. Слово это пусть всегда пребудет И, пробившись сквозь любой затор, Даже в каменных сердцах пробудит Заглушенной совести укор. Слово это сроду не обманет, В нем сокрыто жизни существо. В нем — исток всего. Ему конца нет. Встаньте!.. Я произношу его: «Мама!»

Часть первая

ЧЕРНЫЕ ШАЛИ НАШИХ МАТЕРЕЙ

«Берегите маму».

Из завещания отца

1 Вызвали домой. Сказали позже Родичи, смотря печально: —Друг! Твой отец лежит на смертном ложе. Приготовься к худшей из разлук. Встал я у отцовского порога, Сдерживая тяжкий стон в груди. Старшая сестра сказала строго: — Мама у отца... Ты обожди... Счет вели часы. И ночь густела. В дверь гляжу, открытую слегка,— На руке отцовской пожелтелой — Сморщенная мамина рука. Я поверил: всех сильней на свете Смерть — Она способна оторвать Друг от друга тех, кто полстолетья Об руку прошли,— отца и мать! А часы минуту за минутой Медленно роняли в черноту... Тихо притворил я дверь, как будто Опустил могильную плиту. Я расслышал слово расставанья. — Хандулай,— отец привстал слегка,— Близится конец повествованья, Пишется последняя строка. В голосе отца и боль и жалость. — Хандулай, не избежать судьбы... Показалось мне, что поломалось Средь дороги колесо арбы. Средь дороги?! Кончились дороги! Пресеклись пути любви, забот... Что в итоге?.. Подведи итоги,— Прожитых годов окончен счет. ...Дверь внезапно подалась скрипуче, Растворилась тихо — это мать В старом платье черном, точно туча, Вышла, шепчет что-то... Не понять... Вижу, лоб ее покрылся потом, Плачет мама, муки не тая... — Подойди к отцу. Тебя зовет он...— Меркнет лампа. — Папа, это я... — Ты, сынок? — Чуть приоткрылись веки, Взгляд на миг зажегся — и погас. Эту ночь мне не забыть вовеки. — Вот и наступил прощальный час. Смерти угодил я под копыта. Видно, в стремя встал не с той ноги... Душу дома — маму береги ты. Слышишь, сын мой,— маму береги! И замолк навек. Отца не стало... Но звучаньем прерванной строки Все кругом гудело, рокотало, Повторяло: — Маму береги! Хлынул дождь — и все в горах намокло, Разбежались по воде круги... Слышу: через крышу, через стекла Молят капли: — Маму береги! Яростно бушует непогода. В черном небе не видать ни зги... Грохот грома — голос твой, природа,— Просит каждый час любого года: — Душу мира — маму береги! ...Мать одна. Что ей осталось, маме? Лишь воспоминанья да печаль. Горлица с подбитыми крылами, Черную надела мама шаль.

ЧЕРНАЯ ШАЛЬ ГОРЯНОК

2 Мама, и ты в свой час черную шаль надела. Шаль, у которой концы от горьких слез солоны. Кос молодых черноту кутала тканью белой, Черной прикрыть пришлось белый блеск седины. Точно волокна туч, точно дымов волокна Сбросил на белый снег буйного ветра порыв, Словно бы лампы свет, льющийся тихо в окна, Злой потушили рукой, наглухо ставни закрыв. Черная, черная шаль, древняя шаль горянок! Вас, отошедших в вечность, длящийся век наказ. Нет у ней бахромы, вышивок нет багряных... Носят ее живые — значит, помнят о вас!.. Черная, горская шаль, с детства ты мне известна, Издавна почитаю тихую скорбь твою. Песни твоей печаль, хотя она бессловесна, Я до конца понимаю, вместе с тобой пою.

Песня черной шали

Я — черная шаль И черна потому, Что ныне печаль У кого-то в дому. Средь ночи беззвездной, Средь белого дня Нет в мире покрова Печальней меня. Я — черная туча Над вешней долиной, Воронье перо На груди голубиной. Гроза, что затмила Сияющий день, Загубленной радости Черная тень. Я — черная шаль, Я черна оттого, Что носит сиротство меня И вдовство. В сердцах матерей Я живу неустанно. В груди дочерей Я — как черная рана. Черна, как печаль, Моя чернота. Я — черная шаль, Я — поминок фата. Я горе храню Под своей чернотой, Меня надевают Полночной порой. Меня не снимают Средь белого дня. Нет в мире покрова Печальней меня.

МОЯ БЕСЕДА С ЧЕРНОЙ ШАЛЬЮ

3 — Скажи мне, всегда ли ты черной была? Быть может, когда-то была ты бела? — Как пена морская, была я бела, Как белая чайка, по сини плыла, Как чайка, что, пены коснувшись слегка, Уносит ее белизну в облака. Такой белопенной, молочной была я, Когда твоя мама была молодая, Когда ей поднес луговые цветы Отец твой. И был он моложе, чем ты. Но много трудней, чем живете вы все, Он жил, сирота, муталлим медресе6. Пошли на базар продавать вороного, И вот на плечах у невесты — обнова. Помазали медом невесте уста: — Пусть жизнь твоя будет сладка и чиста, Как нынче сладки твои нежные губки!.. И, как пенно-белые крылья голубки, Взлетала я в пляске на свадьбе у них!.. Смотрел на невесту влюбленный жених, Поэт, он забыл о стихах на минуту, Сидел и молчал, очарованный будто, На палец мою намотав бахрому... — Так что ж изменила ты цвет?.. Почему? — Ах, свадебный пир еще длился в ауле, А черная весть прилетела как пуля, Дурное — оно, как на крыльях, спешит: В жестоком бою был наш родич убит. На землю чужую, в стране незнакомой Упал он, погиб он далеко от дома, И буркой прикрыли его земляки, А мама печальную песню Чанки7 Запела о том, как, поверженный, пал, Вдали от отчизны отважный Батал. И слезы катились по мне то и дело, И я все мутнела, и я все чернела... — Скажи, что еще приключилось с тобою? Была ли когда-нибудь ты голубою? — Была... Голубей, чем небесный атлас, Была я в тот самый торжественный час, В тот день, для отца твоего незабвенный, Когда твоя мама с покоса не сено — Дитя привезла, прошептала, смутясь: «Хоть сына мы ждали, но дочь родилась!» Отец твой — а это вы знаете с детства! — Вдруг весь просиял, точно солнце, отец твой, Взял на руки дочь, и услышал Хунзах: «Смотрите!.. Весь мир у меня на руках! Ребенок! Да есть ли созданье чудесней?! Да будешь ты, дочка, той первою песней, С которой встречают весеннюю рань!..» Купил он для мамы лазурную ткань, Чтоб маму и дочь обходили невзгоды, Чтоб не было к дому пути для врага — По старой примете, над дверью, у входа, Прибил он витые бараньи рога. А мама, лазурной окутана тканью, На крышу взойдя, источала сиянье, Глаза ее были синее, чем тот В Сорренто тобою виденный грот. — Куда же девалось сиянье лазури?.. — Оно потонуло в печали и хмури. И может ли рог — хоть витой, хоть какой — Препятствовать натиску злобы людской?! Лазурь мою смыло слезою соленой... Какой только я не была!.. И зеленой, Как в Африке знойной могучий банан. Лиловой была, как просторы полян, Что в мае коврами фиалок одеты. Была я кофейного, теплого цвета, Оранжево-желтой была, как закат, Была золотистою, как листопад, И серой, как надпись на старом кинжале,— Цвета перемены судьбы отражали. И злобная зависть, вражда, клевета Злорадно гасили живые цвета, Чуть искорка счастья затеплится в недрах, Как тут же потушит недремлющий недруг... — Но разве все лучшие люди земли Веселые краски сберечь не смогли? — «Веселые краски»?! Да как уберечь их, Когда все бело от костей человечьих, Когда по дорогам шагает война И кровью земля напилась допьяна?! В те годы тела устилали равнины, И души солдат, словно клин журавлиный, По небу летели, как в песне твоей,— Той песне, какую сложил ты поздней... Весь мир пропитался и горем и злобой. «Веселые краски»! Сберечь их попробуй! И стала я тусклою, словно зола. Казалось, надежда навек умерла, Казалось, цвета я меняла напрасно... — Скажи, а была ты когда-нибудь красной? — Была я, как пламя пожара, ярка. Но спрячешь ли пламя на дне сундука?.. Из мрака поднимется к небу светило. Все красное мама твоя раздарила Бойцам-партизанам, героям Хунзаха, Чтоб красной звездою сверкала папаха, Чтоб, в бой устремляясь, могли смельчаки Украсить шинели свои и штыки. В семнадцатом Женские красные шали Знаменами гордыми в небо взмывали. Потом из остатков пробитых знамен Тебе — пионеру — был галстук скроен. Прекрасные ленты багряного цвета Вились на пандуре8 Махмуда-поэта9. Когда же навеки замолк наш певец, Упавший пандур подхватил твой отец, И ленты взметнулись по-прежнему ало При звуках «Заря обновленная встала»... Над миром весенняя встала заря, И мир обновился пылая, горя. Ты — отпрыск Гамзата, ты — сын его третий, На землю явился на раннем рассвете, И может быть, ты потому и поэт, Что мама тебя завернула в рассвет. — Все верно... Но гибли в горах сыновья. Война раздирала родные края. Аулы, враждуя, точили кинжалы... Так что же ты черною снова не стала? — Послушай! Боюсь я, что в дальних скитаньях Совсем позабыл ты о старых преданьях. Ты вспомни былое, ты вспомни рассказ, Который от мамы ты слышал не раз.

Вот этот рассказ

Говорят, в былые годы Два могучих древних рода Друг на друга шли войной — Тесен им аул родной. Каждый славным был джигитом, Был джигитом знаменитым: До висков — усы стрелой, До колен — кинжал кривой. Род пред родом громко хвастал: — Мы заткнем за пояс вас-то! — Первый род: — Мы всех сильней! Род другой: — А мы — древней! И случилось же такое, Что в одну влюбились двое. Два противника — в одну. Два врага — в одном плену. И, как водится в Хунзахе, Оба, пышный мех папахи Нахлобучив до бровей, В бой торопятся скорей! Видно посчитав от дури: Если, мол, в овечьей шкуре У джигита голова,— Сам джигит сильнее льва. Тот кричит: — Моя невеста! — А другой: — Ты здесь не вейся, Я давно ее жених! — Прочь сбежать бы от двоих! Тот платок срывает пестрый, А соперник саблей острой Полкосы у милой — хвать: Не хочу, мол, уступать! Бурку мигом разостлали. Кровь бежит по синей стали. Сабли блещут, бой кипит... Пал один. Другой убит. Все забыли о невесте. Помнят лишь о кровной мести. Стоны. Выстрелы. Резня — На родню идет родня. И в одном роду все жены В черной ткани похоронной. Кто изранен, кто убит. Плачут девушки навзрыд. А в другом роду — иное: Не вздыхая и не ноя, Порешили жены там Слез не лить — назло врагам! — Не наденем черной ткани! Ни стенаний, ни рыданий Не услышит враг у нас! Вместо плача — только пляс! Только смех, веселье, пенье. Храбрецом не станет мене, Сколько их ни режь, ни бей!..— Жены сели на коней, Смотрят весело и дерзко, Туго стянута черкеска, Под папахой — змеи кос. Здесь не льют и в горе слез. Здесь ни жалобы, ни стона. Волей крепкой, непреклонной Эти женщины сильны, И отважны их сыны. — Ну, вспомнил предание старое это? Постиг, почему не сменила я цвета?.. Сказал твой отец, и послушалась мать,— Мол, траур не время сейчас надевать. Отец говорил ей: «Сдержи свою жалость!» Ушел на войну он. А мама осталась, На крыше стоит над сплетеньем дорог, Дрожа на ветру, точно слабый росток. Но силы находит росток понемногу. Стал деревцем он. Осеняет дорогу. Сияет на тоненькой веточке плод. Светает. Желанное утро грядет. 4 Как сок из вишни, брызнул свет зари. И мир открылся, как глаза у лани. Вершины гор, насечки, газыри — Все засверкало радугами граней. Казалось, мир вдохнул волну тепла Весны великой, небывало дружной. И вновь улыбка матери светла, И горе в сердце подавлять не нужно. Ручей-скакун бежит во весь опор, Ломает он ущелья сон глубокий. Ручьи стремятся по морщинам гор, Сливаются в могучие потоки... Конец войне, спешит домой солдат. И мама дождалась желанной встречи! Увидев нас, воскликнул: — Я богат! — Всех четырех нас посадив на плечи.— Вокруг меня вершины наших гор. И на плечах — на каждом — по два сына!..— Как кубачинцев золотой узор, Отец и дети слиты воедино. Отец, склонясь над очагом родным, Взял уголек для самокрутки: — Дорог Домашний этот, добрый этот дым! Пусть никогда здесь не клубится порох! — В ворота ввел он белого коня: — Конь белогривый! Вместе со стихами Стань перед нею, голову склоня...— И конь послушно поклонился маме. Наструнившись средь нашего двора, Стоит скакун и не пошевелится. И шаль порхает, празднично-пестра, Над белой гривой, словно чудо-птица... Белеет конь, закончив трудный бег, Над белою вершиной вьется знамя, И, словно шапки, кинутые вверх, Взлетает к небу белый дым клоками. И в нашем доме, где звучат стихи, Кинжал на стенке отдыхает старый. И гнездышко высоко у стрехи Вьет ласточек щебечущая пара. Как встарь, аулы лепятся к горам. Но жизнь пошла в аулах обновленно, И новых сыновей качают там Вершин аварских смуглые мадонны. И ты меж ними бережной рукой Меня с подушки теплой поднимаешь. И, хлопоча, как пчелка, день-деньской, В одну семью всех близких собираешь... В засушливый тот год посев зачах, В горах шумели грозы то и дело. Но мама разжигала наш очаг, И вся семья у котелка сидела. Стучали ложки о пустое дно, И каждому перепадало мало, Но радость пробивалась все равно, Как в щель скалы — шиповник грозно-алый. Мы скудный ужин ели всемером: Родители, четыре сына, дочка, И утешались: «Нет, не пропадем, Весь урожай сберем по колосочку». Так рассуждал весь честный Дагестан И вся страна, подхваченная бурей... Чадит очаг. В горах плывет туман, Но сквозь туман видны клочки лазури. ...Здесь, мама, ты с черною шалью рассталась, С той самой, которой в беде укрывалась. Так что же тебе, моя мама, осталось? Остался кувшин, чтоб ходить за водою, Студеной, прохладной водой ключевою, Тебе, что не знала ни сна, ни покою. Остался возок у предгорья средь поля. Осталась суровая женская доля, Остались еще на ладонях мозоли. Осталась забота о старой корове, Еще о дровах для зимы и о крове И страх за отца и за наше здоровье. Осталась тревога о детях подросших: Все рвутся куда-то, но вряд ли поймешь их, А вдруг даст судьба им друзей нехороших? Остались лишь женские вздохи украдкой, Внезапно блеснувшая белая прядка, Морщинка на коже, вчера еще гладкой! Остались они, что надеты впервые, Совиные очи — очки роговые, И старости близкой шаги роковые!.. Я вижу, как сено ты сушишь на крыше, Стоишь ты на крыше, как будто на круче, Тростинкой ты кажешься тем, кто повыше, А тем, кто поближе,— скалою могучей. Стоишь наверху ты, стоишь над скирдою, Пускай выплывают туманы с верховья! Над миром стоишь милосердным судьею С печалью своей и своею любовью...

НЕ СУМЕЛ Я, МАМА, ТЕБЯ СБЕРЕЧЬ

5 Отлучался ли отец, бывало, На день ли, на месяц из Цада,— Мама, о тебе не забывал он, Шаль в подарок привозил всегда. Мы росли... Я помню гордость брата, На глазах у мамы блестки слез В день, когда на первую зарплату Шаль тебе в подарок он привез. А когда за столбик первых строчек Дали мне в газете гонорар, Мама, я тебе принес платочек... Как ценила ты мой скромный дар! Был он для тебя дороже шали, Ты его хранила в сундуке... Нет тебя, но краски не слиняли, Ни пятна на памятном платке! Нет тебя... Родной моей, бесценной!.. Стебельком стояла средь дорог, А душа твоя была антенной, Чутко принимавшей каждый вздох. И куда бы мы ни уезжали, Ты внимала нам издалека. Мама, мама!.. Крылья белой шали... Мамина зовущая рука... ...Сколько б лет с тех пор ни пробежало, Все равно мне видится во сне Рукоятка белая кинжала Рядом с белой шалью — на стене. Через жизнь прошли две эти вещи. Спрятан мамой в сундуке кинжал... Не кинжал мне был отцом завещан — Свой пандур отец мне завещал. Только лишь коснусь я струн пандура, Возникают мамины шаги. Смерть отца... Прощальный вечер хмурый. Слабый голос: — Маму береги! Над плитой могильной спину горбя, Я взываю к сердцу сыновей: — Знайте люди, нет страшнее скорби, Чем расстаться с матерью своей! Трудно жить, навеки мать утратив. Нет счастливей вас, чья мать жива! Именем моих погибших братьев Вслушайтесь — молю! — в мои слова! Как бы ни манил вас бег событий, Как ни влек бы в свой водоворот, Пуще глаза маму берегите От обид, от тягот и забот. Боль за сыновей — подобно мелу Выбелит ей косы добела. Если даже сердце очерствело, Дайте маме капельку тепла! Если стали сердцем вы суровы, Будьте, дети, ласковее с ней. Берегите мать от злого слова: Знайте, дети ранят всех больней! Если ваши матери устали, Добрый отдых вы им дать должны... Берегите их от черных шалей! Берегите женщин от войны! Мать уйдет, и не изгладить шрама. Мать умрет, и боли не унять... Заклинаю: берегите маму! Дети мира, берегите мать! Чтобы в душу не проникла плесень, Чтоб не стала наша жизнь темна, Чтобы не забыть прекрасных песен, Тех, что в детстве пела нам она!

Часть вторая

СВЕТЛЫЕ ПЕСНИ НАШИХ МАТЕРЕЙ

«Кто забывает песню матери, Тот забывает родной язык».