Помоги проекту - поделись книгой:
Уж на что не любил большевиков фон Сект, но и тот был сторонником сближения, более того, самым твердым и решительным его сторонником. 4 февраля 1920 года в труде «Германия и Россия» он заявляет: «Только в твердой связке с Великороссией Германия сохраняет шансы на восстановление своего положения великой державы… Англия и Франция боятся союза обеих континентальных держав и пытаются предотвратить его всеми средствами, таким образом, мы должны стремиться к нему всеми силами… Наша политика как по отношению к царской России, так и по отношению к государству во главе с Колчаком и Деникиным была бы неизменной. Теперь придется мириться с Советской Россией — иного выхода у нас нет». А в июле 1920 года он писал: «Если Германия примет сторону России, то она сама станет непобедимой, ибо остальные державы будут вынуждены тогда считаться с Германией, потому что они не смогут не принимать в расчет Россию. Сотрудничество с Россией позволит Германии осуществить „подрыв“ Версальского мирного договора». Золотые слова. Находясь в союзе, эти две державы были бы непобедимы. Вот только они почему-то никогда не могли долго находиться в союзе…
В то время даже в таких оплотах бюрократии, как Германия и Россия, серьезные дела делались быстро. Уже 24 марта майор рейхсвера Фридрих фон Беттихер пишет меморандум, который через два дня передается рейхспрезиденту и кабинету министров. А в ноябре 1920 года о необходимости русско-германского сотрудничества уже открытым текстом заявляет Радек, добавляя: «Вне зависимости от того, как будут развиваться события — на контрреволюционных или на революционных рельсах». Вот вам и пример реального соотношения идеалов и интересов!
…Итак, в январе 1920 года Радек возвращается в Советскую Россию. Его место занимает бывший меньшевик, близкий друг и соратник Троцкого, Виктор Копп, уполномоченный Советского правительства в Берлине. Он и выпустил первую ласточку, свидетельницу весны — подписал соглашение с Круппом о поставках локомотивов. Крупп договаривался, а генерал-майор Ганс фон Сект присматривался, имея в виду заключение других контрактов, интересовавших его гораздо больше прозаических паровозов. 5 июня, очень кстати, он становится командующим рейхсвером. Дорога открыта!
И все же стороны не бросаются в сотрудничество очертя голову, а внимательно изучают друг друга — дело рисковое, впопыхах такое не делается. Приходится балансировать на лезвии бритвы: шаг влево, шаг вправо — грандиозный международный скандал. В начале 1920 года Копп впервые встречается с представителями германской армии. Поговорили. 7 августа министерство иностранных дел Германии поручает майору Вильгельму Шуберту, который до 1914 года был военным представителем кайзеровской Германии в Москве и Петрограде, «установить контакт из Восточной Пруссии с русской армией и поддерживать его». Красная Армия Шуберту понравилась. Даже позорный проигрыш польской кампании не изменил его резюме — он считал, что причиной поражения красных под Варшавой была не слабость советских войск, а, скорее, слишком быстрый темп продвижения армии, вину за который он возложил на молодого и тщеславного командующего Тухачевского.
Прямой контакт с советскими войсками в Восточной Пруссии дал возможность Секту реализовать и еще одну цель: доставить в Москву своего старого друга, бывшего военного министра Турции Энвера-пашу, который с конца войны жил в Берлине. Помимо своих собственных дел, Энвер в Москве выполнял роль информатора фон Секта. В письме из советской столицы от 26 августа он подтвердил, что там существует влиятельная группировка вокруг наркомвоенмора Троцкого, которая выступает за сотрудничество с Германией и готова признать немецкую восточную границу 1914 года. (Запомним и отметим: германофилы группировались вокруг Троцкого. Троцкого в конце концов выслали, а они-то остались…)
Энвер сообщил Секту о Троцком, а Троцкому о Секте сообщил все тот же Виктор Копп. Возвратившись в Москву, он 18 февраля 1921 года от имени Советского правительства подписывает экономический протокол, ставший основой советско-германского торгового договора 6 мая того же года. Тогда-то он и доложил Троцкому о существовании в немецком военном министерстве группы Секта, которая размышляет над переводом части немецкой военной промышленности в Россию.
7 апреля Копп сообщил Троцкому о результатах первых, предварительных, переговоров. Немцы особо выделяли три области: ВВС, подводный флот, производство вооружений. В качестве фирм-партнеров указывались концерн Круппа, «Альбатрос» и «Блом энд Вос». Один из членов группы Секта, Оскар фон Нидермайер, должен был посетить Москву, чтобы составить себе полное представление о российской тяжелой промышленности. Нидермайер и Копп вместе посетили ряд немецких предприятий, предполагавшихся для сотрудничества, а летом Нидермайер под псевдонимом «Нейман» отправился в Россию, где побывал на петроградских верфях и других предприятиях оборонной промышленности.
В конце сентября на берлинской частной квартире офицера генштаба Курта фон Шлейхера (доверенного человека Секта и будущего рейхсканцлера Германии) начинаются тайные переговоры Красина и Коппа со спецгруппой Секта в составе полковника Хассе, все того же Нидермайера, Чунке и Шуберта. Сам Сект пока остается в тени. Почти три месяца неуполномоченные стороны безрезультатно пережевывают мелкие вопросы, пока 7 декабря не встречаются боссы: фон Сект и Николай Крестинский.
После этой встречи дело пошло на лад. Практически сразу же полковник Хассе получил 150 миллионов бумажных марок (около 3 миллионов золотом) на начало работ. Тогда же в игру вступили предприятия «Юнкерса». Знаменитая фирма выразила готовность делать по 100 самолетов и 260 моторов в месяц. 19 апреля 1922 года подписывается договор концессии, осенью заключаются еще три договора, согласно которым «Юнкерс» будет производить самолеты на бывшем заводе «Руссо-Балта». Наш старый знакомый, майор Вильгельм Шуберт переходит на работу в фирму и принимает первое предприятие немецкой послевоенной оборонной промышленности.
В феврале 1922 года наконец-то с шефом рейхсвера встречается и Карл Радек. Полковник Отто Хассе так пишет об этой встрече в своем дневнике: «Сект описывает его как очень умного и хитрого еврея, который хочет поднять русскую военную промышленность с немецкой помощью. Он также хочет организовать консультации генеральных штабов по возможному военно-стратегическому положению и передачу немецких уставов и другой военной литературы для обучения русского офицерского корпуса».
Экономические интересы сторон совпадали, но ничто и никогда не бывает гладко в политическом мире, где действует множество разнонаправленных сил и каждая тянет одеяло на себя. Вместе с рождением сотрудничества родились и опасения. В январе 1923 года на очередных переговорах о приобретении вооружения впервые обозначилось расхождение интересов. Русских, как и следовало ожидать, интересовала немецкая помощь в возрождении военной промышленности. А вот немцам мало было возможности беспрепятственно развивать запрещенные виды вооружений на нашей территории. Их интересовал военный союз с Россией в случае нападения Антанты. В наши планы это никоим образом не входило.
Советская сторона не хотела военного союза, который, скорее всего, обернулся бы нашей помощью Германии и мог втравить Россию в новую войну. Наша сторона хотела 50―60 тысяч пулеметов, 1―1,5 миллиона винтовок, 300 полевых орудий и 500―900 тысяч снарядов. Немцы согласились и пообещали инвестировать в русскую оборонную промышленность до 35 миллионов золотых марок.
Однако поп свое, а черт свое. В ночь на 31 июля 1923 года в Берлине состоялась встреча Розенгольца и рейхсканцлера Куно. Куно повторил советскому представителю все те же предложения: расширение немецкой военно-технической помощи только при условии гарантированного монопольного положения немецких концернов и в увязке с военным союзом с Германией. Нетрудно предсказать, что наш представитель в восторг от подобной немецкой прямолинейности не пришел и всячески увиливал от ответа. Отношения явно заходили в тупик. И тут — ну надо же, как кстати! — правительство Куно было свергнуто, и Густав Штреземан сформировал вместе с СДПГ правительство большой коалиции. Основным направлением деятельности стала кооперация в вопросах оборонной промышленности путем создания частных фирм. Ну, частных, так частных.
Так все, в общем, и шло. Стороны неотвратимо продвигались к желанному сотрудничеству. Возникали, конечно, и мелкие проблемы — в основном опять же из-за политики. Некоторые трения между сторонами вызвали такие события, как процесс так называемой «германской ЧК» в апреле 1925 года, главным обвиняемым на котором фигурировал советский офицер, руководитель нелегального военного аппарата Компартии Германии Вольдемар Розе (известный как Петр Скоблевский), приговоренный к смерти, и арест находившихся в СССР немецких студентов Киндерманна и Вольшта по обвинению в терроризме и шпионаже (готовили убийство Троцкого). Лишь помилование Розе и его обмен на незадачливых «террористов» облегчили ситуацию.
Насущные потребности подталкивали вперед процесс сотрудничества. Слишком мощным был интерес, чтобы всерьез воспринимать мелкие политические препятствия.
Концепция двустороннего сотрудничества была разработана и реализовывалась полным ходом. С началом работы в военном министерстве Германии появилась «Зондергруппа Р». Наши именовали ее «Вогру» (военная группа). В 1923 году военное министерство Германии создало в советской столице «Центр-Москва» и оно же основало «Общество содействия промышленным предприятиям» — «ГЕФУ». Общество должно было финансировать совместные германо-советские предприятия на территории СССР. Работа началась…
Итак, в 1923 году в Москве появилось «Общество содействия промышленным предприятиям» — «ГЕФУ». Под прикрытием этого расплывчатого названия пряталась структура, назначением которой были финансирование и координация работы совместных германо-советских предприятий на территории СССР. Руководителем «Общества» стал майор германского генштаба Чунке. На время работы в Москве он был формально уволен с военной службы — для конспирации.
Тогда же и Нидермайер получил повышение. К тому времени он уже был членом комиссии военного министерства, работая в секторе по восстановлению промышленности. А теперь стал начальником службы генштаба по русским вопросам. Он информировал фон Секта и начальника генштаба Хассе о ходе работ, поддерживал контакты с советскими организациями и высокопоставленными деятелями не только армии и промышленности, но и политиками, и чекистами.
Но один Оскар не мог заменить всего аппарата военного атташе. А таковых Германии по условиям все того же Версальского договора иметь не полагалось. И тогда в Москве появилась еще одна контора. Формально это была постоянная комиссия по контролю за хозяйственной деятельностью немецких концессий в СССР. А на самом деле — тайное представительство немецкого генерального штаба. В секретных документах оно именовалось «Центр-Москва» («Ц-МО»). Под пару ей в германском генштабе был создан отдел «Ц-Б» («Центр-Берлин»). «Ц-МО» возглавил полковник Лит-Томсен, а его заместителем и фактическим руководителем стал наш старый знакомый Оскар фон Нидермайер. А в 1927 году Лит-Томсена отозвали в Германию, и Нидермайер оставался во главе общества до 1931 года. Общество должно было не только курировать все вопросы советско-германского военного сотрудничества, но и информировать генштаб по всем доступным ему военным вопросам. В просторечии этот вид деятельности называется разведкой.
Да и странно было бы, если б это было иначе, учитывая инстинкты спецслужб. Вспомним, как английские спецслужбы, чтобы негласно присутствовать в Азии, не только использовали, но даже финансировали научные и археологические экспедиции. И какой-нибудь археолог с глазами, горящими от гениальных идей, шел искать спонсора в «Интеллидженс сервис». Ниже нам придется встретиться с деятельностью представительств иностранных компаний в СССР, где работа тесно переплеталась с промышленным шпионажем, а промышленный шпионаж — со шпионажем, как таковым. Наконец, любое наше представительство за границей было под самую крышу нашпиговано разведчиками ОГПУ и разведчиками РККА. Странно, если бы это было иначе.
Уже один подбор кадров для работы в России достаточно красноречив. Майор Чунке, руководитель «ГЕФУ», до того имел немаленький пост в абвере. Техническим директором общества «Юнкерс» стал фон Шуберт, во время войны бывший начальником разведотдела командования Восточной армии. А сам Нидермайер после его азиатских вояжей в досье спецслужб всего мира, и наших в том числе, значился как специалист по разведке.
В начале 20-х годов сбор информации не представлял особых трудностей. Можно сколь угодно громко смеяться над сталинской шпиономанией и сверхбдительностью, над плакатиками типа: «Молчи, тебя слушает враг!» и «Болтун — находка для шпиона!», но подобное «промывание мозгов» было совершенно необходимо. Куда убежишь от такого рода фактов.
Во время гражданской войны сообщения агентов побудили руководство Региструпра (тогдашней военной разведки) обратиться к высшему командованию РККА. В донесении говорилось: «… в поездах и на станциях жел. дор. Великороссии красноармейцами и лицами низшего командного состава очень открыто высказываются сведения военного характера о местонахождениях штабов, частей войск на фронте и в тылу; называются участки фронта, кои занимаются теми или иными частями. Агентами во многих случаях указывается на явное злоупотребление своей осведомленностью чинов действующей армии и тыловых частей. В последнее время на Курском вокзале в Москве один из агентов… часто замечал спорящие группы красноармейцев в присутствии штатской публики, из состава которой некоторые лица задавали вопросы спорящим группам с явной целью детального выяснения частей войск и их местонахождения».
Командование отреагировало незамедлительно, последовал секретный приказ главкома о недопустимости подобных вещей, однако вряд ли этот приказ сильно повлиял на положение дел. Вольница гражданской войны была трудноискоренима, и если к концу войны бойцов и командиров кое-как удалось отучить обсуждать дислокацию частей в залах ожидания, то это нисколько не значит, что они молчали в более интимной обстановке, да еще под водочку или коньячок. Чтобы более менее приучить страну к режиму секретности, понадобились годы массированного промывания мозгов, множество фильмов, газетных статей и статей Уголовного кодекса, плакатов на каждом углу и шпионских процессов. Двадцатые годы были годами большой откровенности.
Едва ли кого-то смущало и присутствие коллег из дружественной Германии, которая вместе с нами противостоит всему миру и в которой вот-вот вспыхнет революция. Кроме того, еще со времен гражданской войны, особенно с незабвенного восемнадцатого года, когда многие жители безвластной страны легко соглашались сотрудничать с кем угодно, у немцев в России сохранилось множество агентов (впрочем, как и у англичан, поляков, французов и прочей Лиги Наций). А многочисленные немецкие специалисты, работавшие в СССР, легко осуществляли с ними связь.
Естественно, ОГПУ не мог не заметить создания «Ц-МО» и отреагировал на него циркулярным письмом, в котором говорилось, что в последнее время в Советской России появилось огромное количество немецких промышленников, коммерсантов, всевозможных обществ и концессий. «…Личный состав этих предприятий, — говорилось в циркуляре, — подбирается в большинстве своем из бывших офицеров германской армии и, отчасти, из офицеров бывшего германского генерального штаба. Во главе этих предприятий очень часто мы видим лиц, живших ранее в России, которые до и во время революции привлекались к ответственности по подозрению в шпионаже. По имеющимся и проверенным нами закордонным сведениям, в штабе фашистских организаций Германии имеются точные сведения о состоянии, вооружении, расположении и настроении нашей Красной Армии». В письме перечисляется около десятка бывших разведчиков, в том числе и Нидермайер.
Чекистам вторит бывший германский посол в Москве. У. Брокдорф-Ранцау. Он вспоминает: «По меньшей мере пять тысяч немецких специалистов работали на промышленных предприятиях, рассеянных по всей огромной стране Советов… Эти инженеры были ценным источником информации. Наиболее крупные из них поддерживали тесный контакт с посольством и консульствами. Благодаря им мы были хорошо информированы не только об экономическом развитии страны, но и по другим вопросам, например, о настроении населения и внутренних событиях. Я не думаю, чтобы когда-нибудь любая другая страна располагала столь обширным информационным материалом, как Германия в те годы» (Цит.:
Сам Оскар тоже регулярно общался с видными работниками РККА. По службе он поддерживал контакты с начальником управления ВВС Петром Барановым, его замом Яковом Алкснисом, начальником военно-химического управления Яковом Фишманом. Часто встречался с Тухачевским, Уборевичем, Якиром, Корком, Блюхером, а также с начальником Разведупра Арвидом Зейботом и особенно с его преемником Яном Берзиным. Имея изрядный опыт работы, Нидермайер мог без труда узнавать достаточно много полезных сведений. Но этого ему было мало.
ОГПУ достаточно быстро отреагировал на новые обстоятельства. В 1924 году в его структуре было организовано немецкое отделение. А в 1925 году из-за границы отозвали опытного резидента ОГПУ, 33-летнего Отто Штейнбрюка. Это был австриец, соратник Бела Куна, бывший капитан австро-венгерской армии, который, как и многие другие, стал революционером в русском плену. Он и возглавил вновь созданное немецкое отделение. Заместителем его стал Карл Силли, тоже австриец, 1893 года рождения, тоже бывший военнослужащий австро-венгерской армии а затем военнопленный, член партии большевиков с 1918 года и сотрудник ВЧК с 1920 года. Позднее, в 30-е годы, эти двое продолжили свою работу по Германии, однако уже в органах разведки.
Задачу немецкое отделение имело двоякую. С одной стороны, оградить тайну советско-германских взаимоотношений от чужих разведок, прежде всего, английской, французской и польской, с другой стороны, охранять наши военные секреты теперь уже от поползновений разведки новоявленных союзников. Думаем, не ошибемся, если присовокупим сюда и третью миссию: вербовать агентов среди немцев, работавших в СССР, и всеми силами выведывать их военные секреты. И снова появляется Нидермайер…
Масштаб его деятельности даже оценить трудно — архивы для «штатских» историков по-прежнему закрыты. Но кое-какая информация постепенно просачивается на поверхность. Так просочилась и история Готфрида, которую привел Александр Зданович в материале «„Ц-МО“ информирует Берлин».
В 1926 году ОГПУ по своим каналам получило копию одного из докладов Нидермайера, направленного, кроме положенного адреса, и в разведывательный отдел. Там, помимо прочего, приводились достаточно секретные данные об РККА, полученные от некоего Готфрида, немца, служившего в Красной Армии. Готфрида вычислили быстро. Оказалось, что на маневрах он познакомился с офицером немецкого генштаба по фамилии Штраус. Завязалась дружба, встречи продолжались и после маневров. Поначалу отношения их были довольно невинными, просто сидели, пили кофе с коньячком, разговаривали. Готфрид и оглянуться не успел, как стал агентом немецкой разведки. Надо полагать, что такой Готфрид был у Нидермайера-Штрауса-Ноймана-Зиберта и т. д. не один. Много с кем он встречался за кофе с коньяком, много с кем общались и его коллеги по «Ц-МО» и «ГЕФУ», а также офицеры, участвовавшие в совместных советско-германских проектах. Не всегда контакты были шпионскими. Постепенно завязывалась дружба офицеров двух армий, в первую очередь наших германофилов и немецких русофилов из окружения генерала фон Секта.
Довольно долго к угрозе немецкого шпионажа у нас относились все-таки непростительно легкомысленно. Готфрида, конечно, обезвредили — но это уже случай, так сказать, вопиющий, и улов сам в руки шел. А так…
«Те сведения, которые смогут собрать о нас и нашей армии, — писал в декабре 1928 года Сталину полпред в Берлине Крестинский, — немецкие офицеры, живущие в глухом Липецке, в Казани и под Симбирском, настолько элементарны, что они все равно имеются у немецкого военного атташе и поступают в немецкий разведупр от других гражданских разведчиков, не учащихся в этих школах. Более же серьезные и опасные для нас сведения можно получить лишь при длительной работе у нас в Реввоенсовете. Немцы, по всей вероятности, будут стараться получить разрешение командировать к нам в Реввоенсовет несколько своих штабных офицеров, но это для них менее осуществимо…»
Едва ли разделял мнение посланника профессиональный разведчик Отто Оттович Штейнбрюк, но что он мог поделать с заблуждениями властей? И только после прихода к власти фашистов, уже в середине 30-х годов, с холодом в сердце обнаружив среди высших офицеров выходцев из того же Липецка и Симбирска, обучавшихся в немецких академиях и пивших с ними коньяк на маневрах, стали лихорадочно составлять списки всех, кто когда-либо имел дело с немцами. Безоглядную доверчивость сменила столь же безоглядная подозрительность. И было отчего. Сотрудничество двух сторон было широчайшим.
Глава 3. Кто кого учил в России
Среди множества мифов о том времени есть и такой: в 20―30-е годы Советский Союз обучал у себя немецких офицеров, которые потом гнали наши доблестные армии до Москвы. Приводят в пример Гудериана, например, некоторых других. Короче говоря, «немецкий меч ковался в СССР». Не давая себе труда подумать, а чему могли немецкие танкисты и летчики обучаться в СССР, где в то время не было ни танковых войск, ни авиации…
Но это действительно было так. Немецкие летчики обучались в СССР, немецкие танкисты — тоже. Позже они составили костяк авиации и танковых частей Третьего рейха. Немецкие химики работали в советских лабораториях. Это было так и это было не так. Потому что и танковая, и авиационная школы, и химические лаборатории были немецкими…
Рассказывают, что липецкий аэродром родился следующим образом. В сентябре 1919 года над городом пролетели четыре самолета. Тяжелые четырехмоторные бомбардировщики «Илья Муромец», загнанные в уездный Липецк тактической необходимостью, не найдя лучшего места, приземлились на старый ипподром неподалеку от вокзала. Самолеты вскоре улетели, а ипподром с тех пор получил громкое название аэродрома. Собственным аэродромом в то время не то что уездный — не всякий губернский город мог похвастаться. Так было положено начало развитию авиации в Липецке.
Возможно, громкая слава «города с аэродромом» послужила причиной тому, что в 1923 году здесь была создана Высшая школа красных военных летчиков. Просуществовала она всего год, а затем ее расформировали «из-за недостаточной материально-технической базы». Дело не в низком качестве «аэродрома» — где они в то время были лучше? Дело в другом.
Тихий провинциальный город, откуда, точно по Гоголю, «три дня скачи — ни до какой границы не доскачешься», в самом центре России, с континентальным климатом, был избран для выполнения особой задачи. Здесь разместился 4-й учебный неотдельный отряд, предназначенный для выполнения «особых заданий по подготовке летных советских и иностранных кадров». Слова «неотдельный» и «иностранные» служили маскировкой. На самом деле отряд был особым и секретным, а иностранцами были не разноплеменные коминтерновцы, как логично было бы подумать, а немцы, и только немцы. В соответствии с секретным соглашением, подписанным в Москве 15 апреля 1925 года между Управлением военно-воздушных сил РККА и «особой группой» рейхсвера, Липецк стал базой немецкой военно-воздушной концессии. У нас, как уже было сказано, школа называлась 4-м учебным неотдельным отрядом. В Берлине ее называли научно-испытательной станцией «Вифуласт». Между собой стороны говорили: «Объект „Липецк“».
Школа была частью единого плана подготовки немецких летчиков, разработанного в Берлине. Первоначальное обучение проводилось в гражданских и спортивных школах в Германии. Однако главное, что им надо было дать — военная летная подготовка, — в Германии было пока недостижимо. Для этого-то и предназначалась школа в Липецке.
Концессионеры быстро построили ангары, топливный склад, прочие помещения, склады и квартиры для персонала. Обошлось это удовольствие в 200 тысяч рейхсмарок. Недешево по тем временам и учитывая, что разоренная войной Германия вынуждена была считать каждую марку. Однако оплачивали все немцы честно, с истинно немецкой пунктуальностью, никаких задержек с платежами.
В 1925 году немцев в школе было всего семеро: руководитель, летчик-инструктор, четыре мастера и завскладом. Русского персонала — человек двадцать, в основном обслуга — механики, сварщик, кузнец и пр. Все они говорили и понимали по-немецки. К 1931 году школа изрядно подросла: немцев было уже более 50 человек. Русских — около трехсот.
Первые самолеты прибыли в конце 1925 года. Везли их из Штеттина в Ленинград морем. Это был единственный возможный путь — напрямую, из страну в страну. Везти самолеты сухим путем было нельзя. Русско-германской границы тогда не существовало, она появилась только в 1939 году. А если бы чужие таможенники обнаружили грузы, скандал был бы грандиозный, нарушение Версальского договора грозило очень крупными неприятностями.
Летчики, направляемые на обучение, прибывали в Россию, как спустя двенадцать лет советские военные ехали в Испанию, в штатском, под вымышленными именами. Цели поездок назывались самые разные, но всегда мирные. Более того, все прибывающие на время «командировки» исключались из списков армии и восстанавливались в ней только по возвращении. Конспирация была успешной. Еще в начале 1927 года руководитель ведомства войск Ветцель, упоминая в письме о липецкой школе, называл ее «неизвестным объектом сотрудничества». Вот как засекретились — даже от своих высоких чинов! Если во время обучения кто-либо из курсантов погибал, тело отправляли все через тот же Ленинградский порт — в контейнере с надписью «Детали машин». Родственники так и не узнавали о том, где и при каких обстоятельствах это случилось.
Руководителем школы с момента ее основания был майор Вальтер Штар. Что любопытно: согласно сведениям агентов ОГПУ, которыми, естественно, школа была буквально наводнена, Штар терпеть не мог Советскую власть и вообще не переваривал русских. Так же были настроены и другие работники школы-полигона, ибо липецкий объект выполнял двоякие функции. В первую очередь здесь обучались будущие асы немецких ВВС. Вторая функция была не менее важной.
В Липецк было доставлено около восьмидесяти самолетов. 59 голландских «фоккеров» (Д-XIII), семь немецких «хейнкелей» (ХД-40, 17), шесть «альбатросов» (Л-76), три «юнкерса» (А-20/35, Ф-13, К-47), один «Дорнье Меркур», один «Ромбах Роланд» и аэросани. Самолеты были по тем временам самые современные. Истребители «фоккер» — одна из лучших моделей. (Позже, в 1930 году, они были признаны лучшими истребителями мира.) Второе место тогда занял «Юнкерс К-47». Немецкие авиаконструкторы Гуго Юнкерс и Клауде Дорнье уверенно повышали бомбовую нагрузку своих самолетов. Эрнст Хейнкель создавал скоростные машины. Но для всех этих замечательных замыслов петлей на шее был Версальский договор, а отдушиной — липецкая станция. Там испытывались новые самолеты, чтобы к тому моменту, когда Германия сможет сбросить с себя ограничения Версальского договора, все было готово для серийного производства новых моделей. Здесь также испытывалось оружие: воздушные пулеметы «максим», патроны, авиабомбы, стрелковое оружие.
Именно здесь проходил испытания «Юнкерс К-47». Вначале этот самолет был разработан как истребитель. Затем, впервые в истории военной авиации, на нем установили спаренные пулеметы с вращающимся лафетом. Вскоре решили попытаться использовать истребитель и для бомбометания. В результате появился новый тип самолета — пикирующий бомбардировщик. После, в 30-х годах, на базе К-47 был разработан знаменитый Ю-87 — самый популярный пикировщик Третьего рейха, отличавшийся исключительной точностью бомбометания.
Если сравнивать немецкие самолеты 1918 года с самолетами кануна второй мировой войны, то цифры выглядят следующим образом. Скорость истребителя возросла в три раза (с 200 до 600 км/час). Потолок высоты с 6 тысяч до 11 тысяч метров. Вооруженность увеличилась в три раза. Скорость бомбардировщиков возросла со 150 км/час почти втрое. Потолок — с 3 тысяч до 9 тысяч метров, бомбовая нагрузка — в 2,5 раза, количество пулеметов — с двух до восьми. Можно смело сказать: не было бы липецкой станции, не было бы и таких успехов.
На окраине города, как раз там, где теперь Липецкий аэропорт, находился испытательный полигон. Ни о каких испытаниях бомб в Германии, которая просматривалась и прослушивалась насквозь, не могло быть и речи. А здесь можно взрывать все, что угодно, — кто проверит? Именно в Липецке разрабатывалось появившееся в 1934 году первое секретное наставление германских ВВС по основам бомбометания. Потом результаты липецких полигонных экспериментов почувствовали на себе и советские города…
Обучение слушателей школы не было длительным. Оно состояло из четырех курсов по две-три недели каждый. Летная подготовка, основы ведения воздушного боя, учебные стрельбы, прицельное бомбометание. Летчики-бомбардировщики, летчики-истребители, специалисты воздушной разведки. Немцы имели право беспрепятственно летать над нашей территорией, куда хотели. Они этим своим правом вовсю пользовались, добираясь до самой Казани и еще дальше. Большой был смысл после засекречивать топографические карты!
Липецкая школа просуществовала восемь лет. За это время, по разным данным, в ней было подготовлено от 300 до 700 летчиков, не считая наземного персонала. Вроде бы немного, но выпускники школы составили костяк люфтваффе Третьего рейха.
Если вспомнить хронику времен первой мировой войны, жуткие ползающие «консервные банки», именуемые танками (tank по-английски значит — резервуар, цистерна. Попросту говоря, и вправду банка). Так вот, если вспомнить хронику, можно понять тех германских теоретиков, которые отрицали вообще какое бы то ни было будущее танковых войск. Когда Гейнц Гудериан, будущий знаменитый танковый генерал Гудериан, а тогда еще простой офицер инспекции министерства рейхсвера, заикнулся о необходимости создания на базе автомобильных частей танковых войск, ему ответили коротко и ясно: «К черту боевые войска! Пусть возят муку!»
Однако со временем даже твердолобые германские военные чиновники поняли, что без танков не обойтись. Убедил их не только Гудериан, успевший обзавестись к тому времени единомышленниками, но и опыт Англии и Франции. Уже в 1925 году генерал фон Сект заявил: «Танки станут особым родом войск, наряду с пехотой, кавалерией и артиллерией…» В 1926 году фон Секта, которого немецкие власти всегда подозревали в бонапартистских замашках, под благовидным предлогом убирают из армии. Сменивший его на посту командующего сухопутными войсками Вильгельм Хайе издает приказ о создании танковых войск. Оставались сущие мелочи — разработать и испытать машины, обучить танкистов, и все это в обход Версальского договора.
В 1926 году на окраине Казани появились так называемые «Технические курсы Осоавиахима» (для негласного употребления — «Объект „Кама“»). Железный конь сменил живого: под школу, кроме казарм, отошли бывшие конюшни Казанского гарнизона и огромный пустырь для конных учений.
В отличие от летной школы, в танковой обучались как немецкие, так и наши танкисты, а управляли совместно начальник школы — немец и его помощник — представитель РККА. Помощником он назывался чисто номинально, для конспирации и субординации, а руководили они школой на равных правах, но с разной сферой ответственности. Наш представитель решал в основном административные вопросы — все связанное с русским персоналом и пр. Учебная программа курсов была составлена оборонным управлением рейхсвера. К тому времени в Германии уже устоялся взгляд на танковые части: это быстрота движения, огневая мощь и неуязвимость. Надо было подгонять под эти требования качества боевых машин.
Как немецкая, так и советская танковая промышленность в те годы только начинала развиваться, при этом об изготовлении танков для Германии на русских заводах и речи не было. Надо было откуда-то их брать и тайно доставлять в СССР. Задача была очень сложной.
Теоретически можно тайно изготавливать танки на германских заводах, но такой род деятельности почти невозможно скрыть от посторонних глаз. Закупка за рубежом и транспортировка были делом не менее опасным. Снова в Ленинградский порт пошли огромные контейнеры с «промышленным оборудованием», но их было слишком мало.
Дело затягивалось. А руководству РККА не терпелось скорей получить танки и первых «красных танкистов». Нарком обороны нервничал, намекал на какие-то санкции правительства. Потом в чьей-то голове созрело решение проблемы. Танки предполагалось получить под видом фиктивного заказа РККА фирме «Рейнметалл». Однако не склонный к авантюрам Сталин отказался, мотивируя отказ тем, что Советский Союз не может идти на сомнительные сделки с империалистическими державами. И правда, все было настолько шито белыми нитками, что в случае обнаружения сделка могла полностью рассекретить германо-советские взаимодействия. Выручила сельскохозяйственная концессия Круппа. Танки попали в Россию под видом тракторов.
Пока в Казани мучительно готовили материальную базу, Гудериан в нейтральной Швеции отрабатывал тактику танкового боя. К тому времени ослаб и контроль за военной промышленностью Германии. Гудериан получил в свое распоряжение автомобильный батальон и стал заниматься испытаниями танков и отработкой приемов ведения боя на территории рейха.
Только в июне 1929 года в казанской школе состоялся первый выпуск инструкторов и началась подготовка слушателей. Учебная программа включала теоретический курс, прикладную часть и технические занятия. Слушатели изучали типы танков, их устройство, конструкцию моторов, виды оружия, тактику боевых действий, особенности материально-технического обеспечения. Прикладная часть включала обучение вождению в самых разнообразных условиях, по местности ровной и пересеченной, днем и ночью, с фарами и без фар и проч. Обучение стрельбе, отработка действий в составе подразделений, учебные стрельбы и прочее довершали курс.
В школе был установлен строгий режим секретности. Все работники школы и курсанты носили красноармейскую форму. Немцам категорически запрещалось без крайней необходимости выходить за территорию. Даже телеграммы отправлялись на русском языке, а затем переводились и шли дальше уже на языке оригинала. Режим помог — осложнений не возникало.
Полноценно школа работала всего три года. За эти три года для рейхсвера она подготовила около тридцати человек, для РККА — около шестидесяти. Немного. Однако качество подготовки было очень высоким. Именно выпускники школы составили то ядро, вокруг которого в гитлеровской Германии развернулась крупномасштабная подготовка танкистов.
Наши же получили от школы значительно меньшую выгоду, чем рассчитывали. Планы-то были большие. В сентябре 1929 года нарком обороны Ворошилов изложил начальнику немецкого генштаба Хаммерштейну-Экворду, чего, собственно, русские от немцев ждут. Тут было и создание КБ под руководством немецких специалистов, и учеба наших инженеров в Германии, и то, что немцы помогут нам наладить серийное производство танков, и даже, может быть, постройка у нас немецких танковых заводов. В общем, чтобы немцы помогли нам создать наше собственное танкостроение, ни больше ни меньше. Хаммерштейн-Экворд не отказывался. По его словам, в планы германской стороны входила разработка в Казани нового танка, лучшего из существующих. Не встретили возражений и другие идеи, высказанные Ворошиловым. Однако с реализацией возникли заминки — отчасти по объективным причинам, а отчасти потому, что даже у «восточника» Хаммерштейна-Экворда русофильство все-таки так далеко не заходило.
Но не следует думать, что мы, во всем полагаясь на немцев, расслабились. В СССР полным ходом развивалось собственное танкостроение. И жалуясь на то, что немцы не показывают нам новейшие разработки, наши тоже не спешили знакомить их со своими достижениями. А когда испытания все-таки начались, они были небесполезными не только для немцев, но и для нас. Многие элементы немецких танков нашли применение в нашем танкостроении. Многие наработки, опробованные в Казани, позже реализовались, когда немецкие танки пересекли советскую границу, не только с их, но и с нашей стороны. Но больше все-таки с их…
Наблюдавшие за испытаниями танков русские работники курсов рассказывали, например, как танк загоняли в озеро, пытаясь проверить, может ли специально облегченная машина держаться на плаву, передвигаться по дну на небольшой глубине — а в 1941 году танки Гудериана форсируют Буг по дну. Впрочем, и наши по части тактики и теории многое приобрели. Так, например, немецкая методика обучения легла в основу «Руководства по стрелковой подготовке танковых частей РККА».
Танковая школа в Казани закрылась одновременно с Липецкой 6 сентября 1933 года, когда в Германии к власти пришел Гитлер.
Немцы не только помогали нашим в развитии военной промышленности, но при их активном содействии СССР приобретал вооружение и за рубежом. Для этой цели в 1922 году при непосредственном участии Разведупра и лично самого Дзержинского было создано специальное акционерное торговое общество «Востваг». Некоторые сведения о нем содержатся в диссертации В. В. Захарова «Политика Советского государства по отношению к Германии в военной области и ее влияние на обороноспособность СССР».
Подлинными задачами «Воствага» были ведение военно-экономической и технологической разведки за рубежом, содействие развитию оборонной промышленности СССР и оснащению РККА современной военной техникой с помощью свободной коммерческой деятельности — попросту говоря, занималось это общество закупками военных материалов, оружия и стратегического сырья. Главная зарубежная контора общества находилась сначала в Берлине, а затем была перенесена в Париж, где действовала под прикрытием торговой фирмы «Спакомер». Берлинским филиалом «Воствага» руководили кадровый советский разведчик Немцов и сочувствующий коммунистам бывший член правления концерна «АЭГ» немец Девингталь. Филиалы имелись также в Нью-Йорке, Улан-Баторе, Кантоне, Тяньцзине и других городах. Рядовые сотрудники «Воствага» не знали о подлинной и главной цели фирмы, в которой они работали, и не могли знать — для прикрытия по рекомендации Яна Берзина на работу приглашались только лица, имеющие у местной полиции репутацию благонамеренных, позднее — даже члены нацистской партии.
В 1927 году к работе «Воствага» был подключен Наркомторг СССР. В том же году двумя секретными постановлениями Политбюро на фирму возложили задачи, связанные с торговлей оружием за рубежом. Ее представители постоянно работали в крупнейших германских фирмах — производителях продукции военного назначения — «АЭГ», «Цейс», «Борзиг» и др.
«Востваг» возглавлял советский военный разведчик Стефан Мрочковский (не путать с офицером-троцкистом Сергеем Мрачковским). Стефан Мрочковский был активным участником гражданской войны на Украине, а в 1923 году вошел в руководство специальным акционерным обществом «Метахим», созданным для реализации совместных с Германией военно-химических проектов. На нем было общее руководство, а целевым распределением средств занимался сам Ворошилов. И средства были внушительные. К концу 1933 года капитал «Воствага» составлял 3 миллиона 100 тысяч долларов США, из них в Германии — 500 тысяч.
Помните Готфрида, того офицера, которому так дорого обошлись кофе с коньяком в гостях у Нидермайера? Что-что, а уж пить вместе и вести разговоры наши и немецкие офицеры имели все возможности. До самого прихода к власти Гитлера военные обеих стран активно ездили друг к другу в гости.
Первые подобные контакты относятся еще к 1925 году. Тогда Тухачевский, бывший в ту пору зам. начальника Генштаба РККА, впервые был приглашен на маневры в Германию. В сентябре 1926 года с ответным визитом к нам прибыли два офицера рейхсвера — обер-лейтенант Гельмут Вильберг и ритмейстер Пауль Ешоннек. В том же году СССР посетил шеф ветеринарной инспекции рейхсвера доктор Пец. Затем 8 офицеров Красной Армии поехали к немцам на маневры в Дёберице и Мекленбурге. Вообще посещения маневров стали основной формой военных контактов и проводились достаточно интенсивно. Ну, а где совместные действия, там и личные контакты, кофе с коньяком и водка с огурцом. Кстати, и Готфрид познакомился с Нидермайером именно на маневрах.
Продолжим хронологию визитов (кстати, весьма неполную, ибо организовывались и проводились они в обстановке полной секретности). 6 человек во главе с полковником Хансом Хальмом в августе — сентябре 1927 года посетили маневры в западных военных округах. После их завершения Тухачевский и командующий Киевским военным округом Якир дали прием в честь немецких гостей. (Кстати, немецкие офицеры, несмотря на количество выпитого, потом скрупулезно записывали в своих отчетах каждое слово.) В ответ в августе 1927 года 8 высокопоставленных советских офицеров побывали в Германии. Среди них были начальник штаба Северо-Кавказского военного округа Иван Федько, начальник командного управления в военном комиссариате Николай Куйбышев, корпусной командир Иван Дубовой и специалисты в области газовой войны и кавалерии Ян Жигур и Михаил Баторский. (Все они в 1937―1938 годах были репрессированы.) В том же году гостем рейхсвера стал начальник транспортного отдела Генштаба Борис Барский. Общее количество офицеров рейхсвера, посетивших Советский Союз за 1927 год, составило 25 человек, Германию же с этими целями посетило 27 советских командиров.
В 1928 году в СССР приехал полковник Хильмар фон Миттельбергер. Он побывал в Военной академии им. Фрунзе, военных училищах в Ленинграде и в Первой пролетарской дивизии в Москве. Советскими гостями Германии в 1928 году стали командующие ВВС четырех западных военных округов Петр Межерауп, Александр Кожевников, Феликс Ингаунис и Иван Павлов. В 1929 году по плану 14 немецких офицеров должны были посетить различные маневры в СССР. Первая группа приехала в июле и побывала на маневрах под Харьковом и Новочеркасском. В сентябре группа подполковника Германа Гейера побывала в Ленинграде, где встретилась с командующим военным округом Михаилом Тухачевским и начальником его штаба Борисом Фельдманом. В 1929 году в Германии на маневрах рейхсвера присутствовали командующий Белорусским военным округом Александр Егоров, корпусной командир Михаил Калмыков, командир 24-й дивизии Евгений Даненберг и начальник Ленинградской артиллерийской школы Алексей Федотов.
А поздним летом 1928 года Советскую Россию удостоил посещением сам генерал-майор Вернер фон Бломберг, начальник войскового отдела. По своему положению эта должность равна должности начальника генштаба. Был в СССР и его преемник Курт фон Хаммерштейн-Экворд (летом 1929 года), и следующий начальник войскового отдела, генерал-майор Вильгельм Адам (осень 1931 года). Все трое — Бломберг, Хаммерштейн-Экворд и Адам — являлись ревностными сторонниками сотрудничества двух армий.
1930―1932 годы принесли новые формы хождения в гости. Теперь немцы посещали уже не только маневры, но и отдельные подразделения. Так, генерал-майор Хальм в течение 1930 года неоднократно приезжал в 24-ю дивизию Украинского военного округа — как в зимний городок, так и в летние лагеря. Он же побывал в 10-й летной бригаде Московского военного округа, а капитан Генрих Ашенбреннер — в 20-й летной бригаде в Харькове. В 1930 году старший лейтенант кавалерии Лео Гейер фон Швеппенбург, майор Вальтер Бешнитт и капитан артиллерии Курт Крузе побывали в танковой школе в Казани. В свою очередь командующий Северо-Кавказским округом Иван Белов присутствовал на маневрах 1-й дивизии в Восточной Пруссии. Но основным событием года стала поездка такого высокопоставленного лица, как Вильгельм Адам. Этому визиту предшествовала сентябрьская поездка трех руководителей отделений его ведомства полковников Ганса Файге, Вильгельма Кейтеля и Вальтера фон Браухича и капитана Альфреда Кречмера. В то же время референт военной техники в отделении фон Браухича майор Вальтер Модель провел несколько недель в частях Красной Армии, в том числе в 9-й дивизии в Ростове-на-Дону. Тогда же в Германии побывали шеф советских ВВС Яков Алкснис и начальник штаба ВВС Сергей Меженинов. В поездке их сопровождал генерал-майор Миттельбергер. Корпусные командиры Борис Горбачев, Семен Тимошенко и начальник курсов «Выстрел» Борис Ушинский посетили школы рейхсвера.
В 1932 году обмены продолжались не менее интенсивно. Весной в Советском Союзе побывали генерал-лейтенант Миттельбергер, капитан Ешоннек и полковник Фишер, обсуждавшие технические проблемы. Той же теме был посвящен визит в Германию инспектора советских ВВС Василия Хрипина и начальника управления механизации и моторизации РККА Иннокентия Халепского. В сентябре 8 немецких офицеров, среди которых были полковники Вальтер Хейц (комендант Кенигсберга), Вальтер Шрот (пехотная школа в Дрездене) и подполковник Эрих фон Манштейн, посетили войска Северо-Кавказского военного округа. Вместе с итальянской военной миссией они наблюдали высадку парашютистов в горах возле Тбилиси. В том же году Германию посетила советская военная делегация в составе начальника вооружений РККА Михаила Тухачевского, начальника Главного управления Наркомата обороны Бориса Фельдмана, руководителя управления боевой подготовки Александра Седякина. Они были вместе с военным атташе СССР в Германии Яковом Зюзь-Яковенко на сентябрьских осенних маневрах рейхсвера в районе Франкфурта-на-Одере. Тогда же состоялась и встреча советских военных с президентом Гинденбургом. После маневров Тухачевский и Фельдман посетили предприятия немецкой индустрии, а Седякин — пехотную школу в Дрездене. Общее пребывание Тухачевского в Германии составляло почти 4 недели — с 18 сентября по 12 октября 1932 года. Хорошо погостил! В заключение советская делегация посетила Восточно-Прусский военный округ.
В конце ноября состоялся последний серьезный визит советских военных в Германию. Это были начальник отдела ПВО Генштаба Михаил Медведев и комбриг Сергей Чернобровкин, побывавшие в гостях у немецких ВВС. Но взаимные посещения, хотя и в меньших размерах, продолжались и в последующие годы. Так, в мае следующего, 1933 года СССР посетил генерал-лейтенант Воллард-Бокельберг, а осенью 1936 года по приглашению главнокомандующего сухопутными войсками Вернера фон Фрича на маневрах немецкой армии присутствовал командарм 1-го ранга Иероним Уборевич.
Помимо посещения маневров, широко распространен был еще так называемый «языковый обмен». С 1929 года рейхсвер финансировал изучение своими офицерами русского языка. Красная Армия организовала поездки офицеров рейхсвера, изучающих русский язык, в Москву, Ленинград и Белоруссию.
В 1928―1929 годах пятеро советских военных высокого ранга — Иона Якир, Жан Зомберг, Василий Степанов, Ян Лацис и Роман Лонгва — даже обучались в германской академии. Первые трое — год, а двое последних — полгода. По завершении учебы президент Гинденбург передал свой личный подарок Ионе Якиру. В качестве ответного визита генерал-майор Ганс Хальм почти год пробыл в гостях у советского Генштаба. В апреле 1930 года трое советских командиров (Эдуард Лепин, Михаил Дрейер и Эдуард Агмин) посещают курсы школы сухопутных войск рейхсвера. В аналогичных мероприятиях в 1931 году участвовали Александр Егоров, Павел Дыбенко и Иван Белов. Последняя группа советских офицеров из 4 человек в составе Михаила Левандовского, Виталия Примакова, Ивана Дубового и Семена Урицкого посещала с осени 1931 года двухлетние командные курсы рейхсвера. Кстати, сотрудничество продолжали тщательно скрывать. Советские офицеры, которые посещали Берлин, обычно приезжали под псевдонимами, проживали на специальных конспиративных квартирах.
Таков далеко не полный перечень визитов, приведенных в работе Манфреда Цейдлера «Рейхсвер и Красная Армия. 1920―1933 гг.», вышедшей в Мюнхене в 1993 году. Мы приводим здесь эти скучные страницы, чтобы показать масштабы контактов рейхсвера и РККА. Причем контакты, естественно, не ограничивались официальными мероприятиями. Личное общение, приемы и ужины, прогулки и дружеские попойки, во время которых за долгими разговорами на полупьяную, а чаще совсем пьяную голову добывалась информация, прощупывалась почва, завязывались контакты.
В то время рейхсвер активно пытался проводить политику так называемого «идейного сотрудничества» с РККА. Заключалась она в том, чтобы создать единую, общую для обеих армий идеологию, подобно тому, как это было у стран Варшавского Договора. Германцы (а вернее, пруссаки) пытались «воспитывать» русских коллег в соответствии с национальным духом прусской аристократической военщины. До начала второй мировой войны кайзеровская Германия была не просто чрезвычайно милитаризированным государством. Армия, как отмечал Карл Либкнехт, была «не только государством в государстве, а прямо-таки государством над государством». Офицерский корпус германской императорской армии представлял собой замкнутую касту и традиционно комплектовался почти исключительно из прусского юнкерства. Идеологию единого военно-политического государственного режима в свое время сформулировал фон Сект, и с самого начала сотрудничества немцы усиленно импортировали ее в Россию. Как писал полковник Фишер руководителю «Ц-МО» Лит-Томсену, «мы (т. е. рейхсвер. —
Семена падали на благодатную почву. Еще бы — с незначительными поправками идеология германской армии в точности совпадала со взглядами Тухачевского и прочих «красных милитаристов». Зато с ней было категорически не согласно штатское руководство СССР. Подобная политика рейхсвера решительно пресекалась. Тем не менее не мытьем, так катаньем, не через дверь, так через окно немцы продолжали гнуть свою линию. Вполне естественно, что наши офицеры, учившиеся у немецких теоретиков и инструкторов, вместе со специальными знаниями незаметно для себя впитывали и идеологию прусского офицерства. Этим усилиям подыгрывали и наши идеологические службы. Потому что при том культе армии, который существовал в СССР в 30-е годы, мудрено было не переборщить с восхвалениями.
Пытались дружить между собой и разведки, хотя это было несколько труднее, учитывая специфику ведомств. Информации об этом до сих пор очень мало. Некоторые сведения можно получить из вышеупомянутой диссертации В. В. Захарова, а также диссертации С. С. Горлова «Советско-германское военное сотрудничество». В первую очередь разведки сотрудничали против общего для обеих стран «наиболее вероятного противника» — Польши. Обмен сведениями по этой стране начался еще в 1920 году по предложению фон Секта, на которого поход на Варшаву, едва не завершившийся разгромом ненавистной Польши, произвел колоссальное впечатление.
По некоторым немецким данным, у истоков сотрудничества разведок стоял не кто иной, как знаменитый руководитель немецкой разведки в годы первой мировой войны полковник Вальтер Николаи. Кадровыми разведчиками были и первые посланцы Германии в Москве майор Г. Фишер, подполковник В. фон Шуберт и наш друг Нидермайер. (Впрочем, неизвестно, можно ли отнести их деятельность к сотрудничеству, или же это был факт банального шпионажа.) Уже во время советско-польской войны немцы предоставили советской стороне свои разведывательные материалы, содержащие подробные сведения о вооруженных силах Польши, Румынии и Прибалтики. В 1922 году, в период рурского кризиса, генерал фон Сект ознакомил Радека и Крестинского с имеющимися у немецкой разведки сведениями о положении под Мемелем и о мобилизационных мероприятиях поляков. Была подтверждена договоренность продолжать обмениваться сведениями подобного рода.
В 1925 году от абвера в Разведупр поступили следующие материалы: варианты развертывания польской армии, организация артиллерии польской и румынской армий, численность польской армии военного времени и сроки ее мобилизационной готовности, состав румынской армии военного времени, военные и политические сведения о Турции, штаты частей рейхсвера, две секретные инструкции польской армии по технике мобилизации и по снабжению.
В свою очередь Разведупр передал абверу: варианты развертывания польской армии в случае войны против Германии при нейтралитете СССР, организацию чехословацкой армии мирного времени, мобилизационные указания польской армии на 1925―1926 годы, две инструкции польского генштаба о призыве резервистов на повторное обучение, сведения о Красной Армии — численность, организация разных родов войск; 27 фотоснимков маневров Красной Армии в Ленинградском военном округе.
Уншлихт во время своего визита в Германию в марте 1926 года назвал обмен разведданными одним из важных пунктов дальнейшего военного сотрудничества между рейхсвером и РККА. Он сказал, что советская сторона передала немцам все сведения, которые могли бы их интересовать, а Сект в разговоре с Уншлихтом выразил надежду и в дальнейшем получать, желательно даже в большем объеме, разведывательную информацию, и предложил составить специальный вопросник с тем, чтобы обе разведки могли ориентироваться, что в первую очередь интересует коллег.
В этот же период начальник Разведупра Ян Берзин составил для наркома Ворошилова доклад «Результаты обмена разведданными с мая 1925 по январь 1926 гг.», в котором отмечал, что в последнее время передаваемые абвером материалы стали более доброкачественными. Однако со свойственной латышам скупостью заметил, что осязаемых результатов этот обмен Разведупру не дал. Так ли это было — еще очень большой вопрос. Судя по некоторым имеющимся сведениям, вплоть до середины 30-х годов получаемая от абвера информация являлась не только осязаемой и ощутимой, но и весьма весомой.
В конце 1926 года тот же Уншлихт, который, как зам наркома, курировал разведку, даже предложил устраивать совместные обсуждения оперативных вопросов, например, возможные планы стратегического развертывания Польши и Прибалтийских государств. При этом он считал, что необходимо предварительно провести хорошую подготовку и согласовать детали по линии разведки и службы дезинформации (такая служба была создана в СССР в середине 20-х годов). Через два года с подобным предложением выступили и немцы.
Поделиться книгой: