Сердце запада

– Леди не должны никуда ездить без сопровождения, – возразила миссис де Туар.

– Да? В наших краях иногда приходится и без сопровождения. Вон, если Сара Бишоп не села б на лошадь да не прискакала в город, так бандиты и лошадь бы увели, и с Сарой невесть что сделали б. Нет уж, пусть лучше наши девочки штаны носят да по-мужски в седле сидят! И, кстати, когда Фокс домой вернется, надо его попросить, чтобы девочек поучил нормально в седле держаться. И стрелять, – добавил я. – Так что, мэм, не возражайте и начинайте шить штаны. И штаны для Сильвии тоже за мой счет, – сказал я, поняв заминку миссис де Туар. Все-таки на нашей улице богачей пока не было, и пошив новых штанов мог вызвать серьезный финансовый кризис в любой семье. Я тоже богачом не был, но мой карман грели присланные из Миссури проценты. А если на две пары штанов их не хватит, попрошу Джемми Макферсона записать в кредит. Продержусь как-нибудь до следующей получки. На самый худой случай можно одолжить пару-тройку баксов у Келли – вот человек, которого пошив штанов на край финансовой бездны не поставит… если, разумеется, он не будет жалеть розог для младшего отпрыска – у того штаны требовали ремонта практически каждый день, даром что их сшили из самой прочной мешковины.

Штаны всей округе, надо заметить, шились именно в нашем доме и именно силами миссис де Туар. Джемми Макферсон, выкупив наш дом, устроил в бывшем операционном зале магазин одежды, тканей и всякой прочей галантереи, но денег на новую одежду в округе обычно не хватало, так что тут же поместились рядом сэконд-хэнд, ателье и мастерская по ремонту одежды – все силами миссис де Туар. От зари до зари эта женщина что-то делала: шила, штопала, пришивала пуговицы, да еще и по пансиону распорядиться успевала. Еды она, правда, не готовила, все питались в столовой рядом, и стирку с глажкой мы отдавали Мэгги Браун, но и помимо этого работы хватало. Понятное дело, одна немолодая женщина такое хозяйство не потянула бы, но мы подключались, если работы было много: девочки подрубали швы и штопали, а я навострился раскраивать детские штаны и платьица из старых отцовских брюк и материнских юбок… ну, выкройка – это тоже чертеж, как оказалось. Джемми для ателье купил в кредит швейную машинку, а доходы были грошовые, поэтому все существование ателье пока было убыточным, но мы питали надежды на лучшую жизнь, особенно если за эту лучшую жизнь мы сейчас сражались не в одиночку.

Купив машинку, Джемми завел привычку хоть раз в день приходить и задумчиво смотреть на нее: ценное оборудование простаивало. Разумеется, без машинки ателье было и вовсе не конкурентоспособным, но однако то, что машинкой пользовались час-два в сутки, терзало нашего домовладельца.

– Что страдаешь? – Спросил я его однажды. – Купи денима, найми швею, нашей рабочих штанов для техасских скотогонов – они не залежатся.

– Вот и взялся бы, – буркнул он неприветливо. Мысль между тем в его голове явно укоренилась.

– У меня денег нет.

– У тебе никогда денег нет, – согласился он, задумчиво глядя на приближающуюся от города почтовую карету. – Э, вроде останавливается… Приехал кто?

В самом деле, почтовая карета обычно притормаживала дальше, у парома через речку Пото, а если вдруг останавливалась около салуна или около нас – значит, высаживали пассажира или оставляли посылку. Вот и сегодня карета остановилась перед нашим крыльцом, и кондуктор, обращаясь к даме внутри кареты, провозгласил:

– Вот Уайрхауз, мэм, как вам и нужно!

То, что наш дом называют Уайрхауз – от слова wire, то есть проволока, я уже не первый раз слыхал. Проволокой в наших краях называли телеграф. Дорога, вдоль которой телеграф несколько лет назад уже пришел в Форт-Смит из Миссури, тоже именовалась уже не Тропой осейджей, Осейдж-трэйл (кто и когда на ней последний раз индейцев видал?), а Уайр-роуд, Проволочной дорогой. Так что все логично: дом для телеграфистов – Уайрхауз.

Кондуктор выставил багаж дамы в дорожную пыль, карета покатила дальше, а дама стояла и рассматривала нас с Джемми, стоящих на крыльце, и несмело улыбалась. Лет ей было около тридцати и для Форт-Смита она выглядела слишком нарядно, хотя и малость помято. Ну да, дорога, карета, далекая от комфортабельности и всякое такое.

– Добрый день, мэм, – проявил я инициативу. – Вы кого-то ищете?

– Здравствуйте, – улыбнулась она. – Я ищу мистера Келли…

«Понятное дело, – мелькнуло у меня в голове, – не может же дама зайти в салун…»

Однако тут же дама добавила:

– … здешнего телеграфиста.

Мы с Джейми переглянулись. Может быть, дама имеет в виду кого-то из новых телеграфистов, принятых на работу уже после того, как я уволился? Ну так теперь штаб-квартира в Форт-Гибсоне, там надо спрашивать.

– Э-э-э… – протянул я. – Вы уверены, что он здесь?

– Да, – подтвердила дама. – Мистер Келли, телеграфист из Риверсайда, линия Форт-Смит – Техас. – Она встревожилась: – На этой линии есть еще один Риверсайд?

– Других Риверсайдов нет, – ответил я. В этом я был уверен твердо. – Но Келли у нас только один, салунщик.

– Почему один? – возразил Джейми. – Еще племянники и сыновья его. Но они тоже – не телеграфисты.

– Сыновья… – протянул я. – Точно!

И я пошел в салун, а Джемми пригласил даму присесть на веранде «Тут у нас тенёчек, мэм!…» и перенес с дороги ее багаж, а то мало ли кто по дороге проедет.

– Шейн из города вернулся? – спросил я у Келли. Тот мотнул головой в сторону задней комнаты. – Келли, ты бы подошел к нам на пару минут. Разобраться надо…

Келли оглянулся на младшего племянника, кивнул ему в смысле «Присмотри тут» и пошел за мной.

– Кто это? – вполголоса спросил он, увидев на нашей веранде приезжую даму.

– Леди приехала к телеграфисту по фамилии Келли, – тихо доложил я.

Салунщик крякнул и оглянулся на салун: надо полагать, его мысли приняли то же самое, что и у меня направление.

– Миссис Додд, позвольте вам представить мистера Келли, он у нас салунщик, – Макферсон уже успел познакомиться с приезжей дамой и на правах знакомца представлял нас. – А это мистер Миллер, он раньше работал в телеграфной конторе.

– Не могли бы вы поподробнее рассказать о телеграфисте Келли, которого вы разыскиваете? – вкрадчиво попросил я.

История оказалась проста и незатейлива. Дама работала телеграфисткой в небольшом пенсильванском городке, практически деревне, расположенной около железнодорожной линии, ведущей к шахте. Шахту недавно признали нерентабельной, поэтому всякое движение по железной дороге к ней отменили, и в телеграфистке тоже отпала необходимость. Но! Незадолго до увольнения дама познакомилась по телеграфу с одним джентльменом из Риверсайда, мистером Келли.

«О, ну вы знаете, как телеграфисты переговариваются, пока работы нет?» Я знал. Средства у телеграфа были по сравнению с Интернетом ограниченные, но среди телеграфистов очень быстро нашлись любители «зависнуть в сети». Начальство вроде и пыталось с этим бороться, но как-то не очень у него получалось.

И вот этот мистер Келли намекнул на то, что здесь в Риверсайде с невестами плоховато, а сам он вдовец и давно мечтает познакомиться с какой-нибудь вдовой-ирландкой цветущего возраста. Никто никому никаких обещаний и брачных клятв не давал, но миссис Додд настроилась так: даже если мистер Келли при ближайшем рассмотрении окажется человеком неприятным, все же на Западе у нее больше шансов найти себе мужа, чем в пенсильванской деревне. И она отважно двинулась в путь.

И надо сказать, что в чем-то миссис Додд была права: среднестатистический американец не склонен сидеть на месте и легок на подъем. Поэтому люди более-менее предприимчивые обычно в родной деревне не задерживались. Мужчины уезжали, а у женщин, которые оставались, шансы на замужество стремительно уменьшались, если они не были готовы двинуться вслед за мужчинами – или хотя бы в те края, где мужчины встречались почаще. В стране был явный демографический перекос – на восточном побережье своеобразное бабье царство, к западу от Форт-Смита и Канзас-Сити – практически сплошь мужское. Добавьте еще кровопролитную войну, которая проредила мужскую популяцию в восточных штатах – и вы поймете, почему в газетах все чаще начали появляться разделы с брачными объявлениями. Однако бросаться в неизвестность решится не всякая женщина. Правда, миссис Додд поддерживало то, что у нее есть современная профессия. Вероятно, в здешних местах от квалифицированной телеграфистки не откажутся?

– Откажутся, – проинформировал я. – Начальство арканзасского отделения отказывается держать на службе женщин, а отделение Индийских территорий если и не откажется, то направит в такое место, где ни одной женщине служить не пожелаешь.

– Миссис Уильямс и мисс Мелори служат, – напомнил Макферсон.

– Да, в самых цивилизованных городах чокто, рядом наезженной техасской дорогой. Но и то, если б не Фокс, я бы сильно на них тревожился. Как-то там после войны не очень спокойно. На землях чикасо команчи как у себя дома ходят, вдобавок…

– К чокто команчи почти не заходят, – возразил Джемми.

– В войну у Блю-ривер лагерь был – заходили же.

– Так то в войну. И тогда они мирные были.

– Команчи – и мирные? Это они нечаянно, – сказал я.

– Но кто же этот мистер Келли, с которым я переписывалась? – прервала наш разговор о команчах миссис Додд.

– Думаю, я знаю, – вздохнул салунщик и пошел в салун.

Я тоже догадывался. После того, как отделение телеграфа из нашего дома перенесли, все же без пункта связи мы не остались. Теоретически считалось, что в Уайрхаузе живет Фокс, монтер техасской линии, однако практически он предпочитал околачиваться где-нибудь в Скалливилле, неподалеку от своей ненаглядной миссис Уильямс. Я телеграфную связь поддерживал редко, трепаться с Норманом Ирвингом и Джейком поводов было мало. Так что с телеграфным ключом развлекался в основном малолетний Шейн Келли. Правда, у меня и подозрения не было, что развлекается он разговорами с цветущими вдовушками из Пенсильвании. Однако ж!..

Келли выволок из-за салуна упирающегося Шейна.

– А что!.. – орал Шейн. – Сам же говорил: надо жениться! И чтоб ирландка! Чтобы в доме порядок был! И чтобы штаны не леди из Уайрхайза относить, а дома подшивать, бесплатно!

– Вожжи принести? – деловито спросил Джемми.

– Да! – решительно ответил Келли.

Однако приступить к воспитательным мерам мы не смогли: Шейн выдрался из отцовских рук и понесся к речке Пото.

– К индейцам уйду! К бушвакерам! – кричал Шейн, где бегом, где вплавь форсируя Пото-ривер. На том берегу он остановился и, потрясая кулаками, высказывал отцу и нам заодно что-то явно нелестное, но доносящееся до нас лишь отдельными словами. Шагах в тридцати от него к нелестным речам с интересом прислушивался паромщик Джон ЛеФлор. Шейн с опаской оглянулся на него и шмыгнул в кусты.

– Ничего, – флегматично заметил Джемми. – Я поговорю со свояком – найдут и притащат обратно.

– Мне, право, очень неловко, – обратился Келли к миссис Додд.

– О, я понимаю, – сочувственно начала она.

– Через три дня должна приехать моя невеста, – обескуражено продолжил Келли. – Из Ирландии.

– Оплатил-таки проезд? – восхитился Джемми. – Большие расходы!

– Да… – почти без сил пробормотал Келли. – Мне так неловко, миссис Додд!

* * *

Надо сказать, «телеграфный интернет» тех времен вполне неплохо выполнял функции современного интернета. Конечно, на Ютуб не зайдешь и селфи в Инстаграм не запостишь, но пообщаться в чате с кем-нибудь очень удаленным – вполне. И знакомства заводили с дальнейшей матримониальной целью, и женились даже – прямо в сети. Первая телеграфная свадьба была проведена в 1883 году. Сара Ортен из Питтсбурга и Томас Уэлш из Цинцинатти познакомились в чате, понравились друг другу и решили так же в чате и повенчаться. Пригласили священника, и все телеграфисты США следили за церемонией. Увы, реал все опошлил: при личной встрече молодоженов выяснилось, что новобрачный мало того, что беден и имеет непрестижную профессию цирюльника, так и вовсе цветной. Какой удар для образованной девушки из почтенной семьи!

Глава 4

Мы с Джонсом мрачно посмотрели друг на друга.

– Ну вот примерно так, – сказал я. – Могу переделать так, чтобы крутить ногами, вроде как в велосипеде, но большого толку в том не вижу.

– Да переделать и я могу… – промолвил Джонс, оглядывая результаты нашей совместной конструкторской мысли.

После того, как из Техаса по направлению к Седалии, штат Миссури мимо нас пошли стада, в округе резко повысилась потребность в надежном и в то же время дешевом материале для заборов и оград. Коров и раньше из Техаса гоняли, но не в таких количествах. А теперь в Чикаго открыли бойни, в Канзас-сити Фицджеральд уже начинал тоже строить бойни, и сдерживало его только то, что мост через Миссури построен не был и он пока не мог грузить мясо прямо в железнодорожные вагоны. Но мост достроить – это дело нескольких месяцев, и среди скотогонов уже вели работу люди Фицджеральда, агитируя следующее стадо гнать не на Седалию, а в восточный Канзас, там как раз спешно тянули железнодорожную линию к городку Абилин. Пока ковбои со следующим стадом подоспеют – там уже настоящая станция будет. К тому же миссурийским фермерам нашествие техасских коров не очень-то нравится – мало того, что цены сбивают, так еще клещевую лихорадку притащили: сами техасские коровы этой лихорадкой не болеют, а миссурийские мрут. Не, ну кто такое терпеть будет?

Однако пока стада шли на Миссури и сильно беспокоили окрестных фермеров, нарушая границы и вытаптывая поля. У нас тут привыкли каменные заборы ставить или огораживать чем-то вроде плетня… ну, плетень все-таки не самое подходящее слово, но я другого подобрать не могу: ветки, палки, тонкие бревна, абы держалось. Однако большие поля камнем огораживать никаких сил не хватит, а придумать что-то надо было очень срочно, потому что скотина чувствовала себя на полях как дома. Пробовали просто проволокой огораживать, но коровам проволока не сильно мешала: Как говорится, у носорога слабое зрение, но при его массе это уже не его проблемы. Вот и с коровами как-то так получалось, по-носорожьи. Придумали на проволоку дощечки с набитыми гвоздями цеплять – но это как-то дюже хлопотно выходило. И тогда я вспомнил о колючей проволоке. Переговорил с Джонсом – и мы быстренько слепили на его заводе приспособу: не то мясорубка, не то кофемолка, через нее пропускается проволока, а мы вставляем в боковое отверстие кусочки проволоки, вертим ручку – и опа! Из нашей «мясокрутки» вместо фарша выползает вполне приличная колючая проволока.

– Что тебе не нравится? – спросил Джонс. – Зачем ножной привод городить?

– Ну так если этой проволоки погонные мили нужны – наверное, ногами крутить будет не так утомительно, как руками.

– Это уже не наша проблема, – отмахнулся Джонс.

– Как не наша?

Тут же выяснилось, что Джонс видит себе в будущем производство машинок для «обколючивания» проволоки, а не производство самой проволоки.

– … но наверное, ты прав, – поразмыслив, признал он, – Надо сперва посмотреть, как проволока пойдет.

– Хорошо пойдет, – сказал я уверенно.

– У меня вот сомнения, – он показал на колючку. – Они сдвигаться не будут? Сдвинутся в одно место, а остальная проволока оголится…

– А для этого мы берем вторую проволоку и скручиваем ее с первой, – сказал я. – И все, сдвигаться колючке уже не так просто.

– Скручивающую машинку еще надо, значит, – пробормотал Джонс.

– В общем, надо оформлять патент, – заключил я. – И на проволоку, и на нашу машинку. Я пойду чертежи делать.

– Патент, патент, – передразнил меня Джонс. – Патент – дело хорошее, только денег у нас нету. Пойду Шиллера трясти. Он у кого-нибудь раздобудет, у него знакомых много. Тебе как, проценты от Фицджеральда капают?

– Угу, капают, – пробормотал я. – Я еще аванс не отработал. То одно, то другое… в общем, надежды заработать есть, денег нету.

– Ничего, жизнь наладится, – ободрил меня Джонс.

– Кто ж спорит… – меланхолично протянул я.

– Там у вас, говорят, Келли аж на двух дамах жениться надумал? – поинтересовался Джонс.

– На одной. Другая приехала по недоразумению.

Заказанная из Ирландии невеста прибыла в Новый Орлеан, а потом на речном пароходе «Рок-сити» поднялась до Форт-Смита и первые несколько дней после приезда помалкивала, застенчиво постреливая глазками в жениха. Лет ей было двадцать семь, по-английски понимала плохо, а Келли, в свою очередь, уже плохо помнил гэльский, но они быстро нашли общий язык, и уже в следующее же воскресенье в ирландской церкви было оглашение помолвки. Я, конечно, при том не присутствовал, но все на нашей улице были о том поставлены в известность.

До свадьбы невеста пока жила в Уайрхаузе, присматривалась к новой стране, привыкала. Без дела она сидеть не хотела, и мало-помалу навещала с заднего хода салун, потихоньку осваиваясь с ролью будущей хозяйки дома. В жилых комнатах салуна что-то менялось, мелко ремонтировалось, Келли купил два кресла и обеденный стол-раскладку, а наши дамы у нас в галантерейной лавке затеяли какой-то рукодельный кружок и постоянно шушукались. Кстати сказать, между делом они нашили рабочих штанов из купленной Джейми упаковочной ткани, но по образцу моих старых джинсов. Самое сложное было втолковать швеям, что нужны именно такие швы, но я с этим справился. Правда, Джейми купил не деним, а упаковочную ткань, что-то вроде плащовки, так что заявлять, что мы тут наладили производство джинсов, я бы пока не стал. К тому же, насчет «наладили» – это было бы явным преувеличением. Джейми, получив на руки партию штанов, парочку оставил в нашей лавке, а остальное разослал знакомым лавочникам на территории чокто: посмотреть, как разойдется. Ну почему бы им не разойтись? За всю страну к западу от Миссисипи я, конечно, ручаться бы не стал, но что на территории чокто дешевле рабочих штанов не найти – это точно.

Честно говоря, со штанами на Индейской территории дело обстояло – просто швах, хуже, чем по всему Югу, где, надо признаться, все порядком пообносились. И это несмотря на то, что хлопка в стране было – завались. Однако в довоенные времена хлопок на Юге не задерживался: его тоннами отправляли на заводы, главным образом в Англию, где из хлопка делали нити, из нитей – ткани. И только потом хлопок в виде тканей возвращался на Юг. Война эту товарную цепочку нарушила.

В таких слегка отодвинутых от цивилизации краях, как Арканзас и Индейская территория, вскоре после начала войны обнаружилось, что ткани на униформы для солдат попросту нет. Перекрасили в серый цвет все, что было – все равно не хватило. И тогда женщины в патриотическом порыве сели за прялки и ткацкие станки, вспомнив слегка забытое за прошлые десятилетия ремесло, поднапряглись – и таки обеспечили армию одеждой! Понятное дело, что на снабжение одеждой невоюющей части населения патриотического порыва уже не хватало. Шили из того, что каким-то чудом могли раздобыть, но больше штопали и заплаты накладывали. А индейцы, пусть даже и цивилизованные, вспомнили опыт предков и ходили голышом.

После окончания войны, ясное дело, ткани и одежда начали появляться, но тут уже вопрос упирался в деньги. Поэтому торговцы тащили сюда в основном что подешевле, и чаще всего это был всякого рода секонд-хэнд, который скупали в больших восточных городах. Джемми и сам таким барахлом торговал, но, посмотрев на товары, я все равно оставался при своем мнении: лучше купить новенькие «джинсы» из упаковочной ткани, чем за ту же цену б/у штаны из пристойного на вид материала. Ну не рассчитаны эти буржуйские штаны на ковбойскую работу!

Глава 5

После того, как мисс Мелори и миссис Уильямс уехали на Индейскую территорию, я занял их комнату (которая до того считалась комнатой Нормана) на первом этаже. В комнате напротив жила миссис де Туар с внуком. Комнатушки на нашем втором этаже считались сдаваемыми в наем пансионерам, но на самом деле Уайрхаус до гордого звания пансиона не дотягивал: столовались и мы, и прочие постояльцы все равно в столовой по соседству, которую держало немецкое семейство Шварц. До столовой было десять метров от силы, а кормили там вполне достойно и за небольшие деньги.

Сейчас в комнатах второго, получердачного, этажа, жили обе невесты нашего салунщика, Саймон Ванн, чероки-полукровка и одновременно профессиональный карточный игрок на покое, а четвертая теоретически считалась свободной и готовой для сдачи, но за неимением других постояльцев в ней пока устроились Сильвия и Эмили.

По ту сторону от столовой располагались парикмахерская, бани и прачечная Браунов. Через улицу от Браунов располагалась теперь платная конюшня. Дальше от нашей Пото-авеню шел перпендикуляром не то переулок, не то улица, которая пока никакого официального названия не получила, хоть была ничуть не уже самой Пото-авеню. У нас это называли просто Проездом. Вел Проезд на луг, порядком уже пострадавший от постоя фургонов с переселенцами.

За Проездом, выходя окнами на Пото-авеню, а крыльцом на Проезд, стоял домик доктора Николсона с вывеской, обозначающей еще, что здесь еще и аптека. Обязанности аптекаря исполнял тоже доктор. В аптеке вы могли приобрести два или три вида микстур, несколько видов порошков и таблеток и два типа мази, одна из которых называлась в просторечии «та самая» и применялась обычно при лечении радикулитов, артритов, невралгий и тому подобных заболеваний. Применение «той самой мази» обычно сопровождалась восторженным «ох, дерет, так дерет!». Считалось, чем больше мазь жжет, тем лучше. Вторая мазь, которая называлась «та, другая» такого эффекта не имела, но тоже была хороша для разного рода травм, и продавалась гораздо в больших количествах, чем «та самая», потому что покупали ее не только для людей, но и для скота. Микстуры доктор обычно готовил, заливая смеси трав и порошков обычным виски. Смесь обычно подбиралась из того, что имелось в наличии и приблизительно подходило по требуемому действию, самыми популярными были запросы «от простуды» и «от поноса».

Я бы сказал, что понос является национальным бедствием в Штатах, если бы не был уверен, что и в остальном мире наблюдается то же самое: мало того, что снова откуда-то из Азии нагрянула холера, так еще и своя родная дизентерия никуда не делась. Большинство людей, которые в 1848 году двинулись через весь континент за золотом и так до Калифорнии не добрались, погибли в дороге вовсе не от стрел индейцев, не от клыков и когтей диких животных, не от пуль бандитов, а от совсем не героических кишечных инфекций. И в первый год войны армии и южан, и северян косили большей частью не пули и снаряды, а вирус кори и холерный вибрион, – ну и еще всякие разные микроорганизмы, названий которым я не знаю. Правда, ни про вирус, ни про вибрионы доктора пока не знали, а о роли микроорганизмов вообще не догадывались, и списывали все болезни на действие миазмов, но я-то из будущего, я знаю, отчего болезни бывают. И хотя в прежней жизни я особенным чистюлей и не был, теперь правила гигиены соблюдать пытался, насколько это было возможно, потому что заболеть брюшным тифом или чем-то вроде того мне не очень хотелось: левомицетин изобретут еще не скоро, а лучшим средством от поноса считается опиум.

С доктором Николсоном мы не то чтобы сдружились, но начали приятельствовать, по вечерам играя в нарды (по-здешнему backgammon) и ведя интеллектуальные беседы. Ну как – интеллектуальные? Просто хоть слегка подымающиеся над уровнем разговоров о видах на урожай, ценах на продукты и сплетен о знакомых. Больше и поговорить в округе было не с кем: Джемми и Келли предпочитали местные темы, Норман был далеко, а Дуглас так с зимы здесь и не появлялся.

Саймон Ванн иной раз рассказывал что-нибудь интересное, но избегал разговоров о войне. Играть с ним в карты у меня не получилось: даже без шулерских трюков, чисто на наблюдательности и психологии, Саймон обыгрывал меня вчистую. Несколько шулерских приемов он мне продемонстрировал, и я понял, что в Саймоне пропадает великий фокусник-престидижитатор. А может быть, и не пропадает. Он неплохо зарабатывал своей профессией на миссисипских пароходах до войны, вряд ли цирковой фокусник заработал бы столько. Война его состояние изрядно проредила, так что после войны пришлось вернуться к прежней профессии. Но пароходов стало намного меньше, да и несколько недель назад нервный пассажир, огорченный проигрышем, прострелил Саймону руку. В военное время, говорил Саймон, руку с таким ранением без разговоров ампутировали бы, но в мирное время врача удалось уговорить. Когда миновала угроза гангрены, появилось опасение, что пальцы скрючит, но тоже вроде обошлось, и сейчас Саймон восстанавливал подвижность и силу кисти. Я ему простенький эспандер смастерил из подходящей пружины, так доктор Николсон посмотрел на тот эспандер и посоветовал мне его запатентовать – пришлось снова рисовать эскизы, да. А, казалось бы, простейшая штука, как ее раньше не изобрели?

Мой «прогрессорский» блокнот сильно разбух и иногда я его просматривал: вот это сделать можно… вот это… вот это вроде никто еще не изобрел, надо бы проверить… но мало было начертить эскиз, надо было это сделать, а вот тут я буксовал. За последний год я, конечно, много чего научился делать, что раньше мне и в голову не приходило, но все ж таки руки у меня не мастеровитые, для многих операций других людей надо было нанимать, а с финансами у меня по-прежнему было негусто. Иногда приходили деньги за вентиляторы, Джейми подкидывал кое-какую мелочевку за раскрой партии штанов, но все деньги мигом куда-то исчезали, потому что я уже давно жил в стиле анекдота: «Вот выиграешь в лотерею мильен – как тратить будешь? – Раздам долги. – А остальные? – А остальные подождут!». До миллиона баксов мои долги пока не дотягивали, но и накоплений пока еще не заводилось. А думать широко, как предлагал Дуглас, я так и не научился.

По Дугласу я скучал. Вот человек, который сумел вычислить мое фантастическое попадание, принять его как должное и даже не сильно воодушевиться, чтобы выпытывать у меня подробности. А может, он очень бережно относится к собственной психике… черт, изобрели уже понятие психология или нет?.. и привык мелкими перебежками продвигаться вглубь неизвестной территории? Ох, не знаю. Но мне не хватало человека, с которым можно говорить, не пытаясь обходить мои невероятные жизненные обстоятельства, и хотя он не все понимал, и очень многое понимал неправильно из нашей будущей жизни, все же это была свобода – свобода выговориться. Но он все не приезжал, хотя писал мне какие-то шутливые письма о дорожных происшествиях и вдруг прислал стопку книг – свой новый роман, продолжение романа про Лиса из Кентукки.

В этом романе Лис получил от Доктора Миллера металлического человека на паровом ходу и вместе с Джейком они верхом на этом человеке двинулись в путь из Форт-Смита по Индейской территории – до Ред-ривер прокладывали телеграфную линию, а потом от Ред-ривер двинулись на разведку. Я представал в этом романе как типичный мэд-сайентист – не то док Эммет Браун, не то Кью, у которого всегда наготове какое-нибудь экстравагантное до предела изобретение. Кстати, беспроволочный телеграф у меня в этом романе был изобретен, но для массового его применения требовался в больших количествах металл минервий – весьма скудное количество которого я нашел в упавшем прямо перед моим носом в Теннесси метеорите. Так что радио в романе было только для моих друзей.

* * *

Идея механизма в виде человека вовсе не такая уж фантастическая для середины 19 века, – это уже со своим авторитетным мнением вторгается бесцеремонный Автор. Не знаю, как оно там в Китае и прочих Индиях, а в Европе о людях из металла начали говорить по крайней мере еще в древней Греции. То, понимаете ли, Гефест медного великана Талоса для охраны Крита изобретет, то Дедал, папа злополучного Икара, создает в Афинах такие статуи, которые надо непременно привязывать, чтобы они не разбредались по городу. Ну, это все можно обозвать мифами древней Греции, однако факт тот, что люди практически всю свою историю что-то в таком духе выдумывали – если не реальное, то фантастическое: в форме человека, но сделанное руками человека. Тут можно припомнить еще и Голема, которого якобы слепил из глины праведный пражский раввин Лёв, но в то время, когда раввин Лёв принялся за работу, в Европе уже вовсю начали изготавливать вполне рабочие модели механических людей. Сравнительно недавно нашли чертежи Леонардо да Винчи, который спроектировал механического рыцаря. Построил ли он его неизвестно, Леонардо вообще славен тем, что много чего напридумывал, но мало что до ума довел, но вообще производство фигурок, которые автоматически двигали руками, ногами и головами, такое впечатление, в те времена начинал осваивать каждый более менее толковый часовой мастер. И называли эти фигуры автоматами, а в русском языке, чтобы не путать с другими, более полезными механизмами, такие игрушки обычно называют автоматонами. Само слово «автомат» – это латинизация греческого «автоматон», «действующий по собственной воле». Это слово было впервые использовано Гомером для описания автоматического открывания двери или автоматического перемещения штативов на колесах.