Подлинное искупление

Своими темными волосами и карими глазами он походил на сидящего справа от него молодого парня.

— Шейд, это Райдер, парень, о котором я тебе говорил.

Шейд окинул меня своим суровым взглядом.

— Ты ездишь на байке? — спросил он, тон его голоса казался почти скучающим.

Он был низким и хриплым, и вполне соответствовал его внешнему виду — мрачному и зловещему.

— Да, сэр, — ответил я. — На чоппере.

— Сэр? Какого хрена? Откуда ты, черт возьми, взялся? — усмехнувшись, произнес светлый парень.

— Он бывший морпех, — сказал в мою защиту Смайлер.

— А не слишком ли ты молод для морпеха, а? — спросил Шейд.

Я пожал плечами.

— Предки разрешили мне пойти в армию в семнадцать.

— И что же ты оттуда ушел?

— Это вроде как личное. Там произошло много всякого дерьма, — я постарался, чтобы мой голос звучал скорбно и надтреснуто.

Шейд кивнул головой.

— Не продолжай, парень. Многие из тех, кто прошел через эти двери, испытали то же самое. От Вьетнама до самого Хуестана. Знаешь, в чём преимущество этого МК? Никому нет никакого дела до того, что ты натворил или повидал.

Сидящий рядом с Шейдом светловолосый мужчина пнул по ноге белобрысого парня.

— Так что заткнись нахер со своими остротами, Кай, пока я не вырезал твой умный язык. Этот пацан уже послужил своей стране. А ты не занимался ни чем, кроме пиво-понга и кисок.

Молодой блондин — Кай — нахмурился и откинулся на спинку стула.

И тут к Каю повернулся темноволосый парень и сделал несколько быстрых движений руками. Кай кивнул головой так, словно отвечал на вопрос…

Он говорил с Каем на языке жестов.

— Не обращай внимания на этих двух болванов, — сказал Шейд. — Один так помешан на бабах, что выдрочил себе все мозги. А другой, бл*дь, немой, который ни хрена не говорит никому, кроме этого своего конченого дружка.

Шейд указал на человека рядом с ним.

— Это Арч, мой ВП и старик Кая. А этот, — он указал на молчащего парня. — Мой сын Стикс. Будущее этого гребаного клуба — да поможет нам всем Аид.

Я кивнул им всем, а затем снова повернулся к презу. Он прищурился.

— У тебя есть семья?

Я покачал головой.

— Уже нет.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— В мотоциклах разбираешься? Можешь их починить и все такое?

— У меня лучше получается чинить людей.

— Ты что, врач или типа того? — спросил Арч.

— Был санитаром. Мой старик был врачом. До того как умер, он кое-чему меня научил. Морпехи обучили меня всему остальному, — ответил я.

Ложь, соскальзывала у меня с языка, словно масло.

Шейд приподнял бровь.

— Ты за него поручишься? — спросил он Смайлера.

Тот пожал плечами.

— Я знаю его только по бару Смитти, но я видел, как он ездит. Он хорош. Реально, чертовски хорош. И я не такой профи в подлатывании братьев, как это приходится делать в последнее время. Принимая во внимание ситуацию с мексиканцами, я подумал, что он может нам пригодиться.

Шейд сделал глубокий вдох, затем хлопнул по столу рукой. Посмотрев мне в глаза, он сказал:

— У тебя есть шанс, парень. Если ты продержишься несколько недель и не слишком облажаешься, мы проголосуем за то, чтобы ты стал нашим проспектом.

Меня накрыло волной ни с чем несравнимого облегчения и восторга. Первое испытание я прошел.

— Спасибо, сэр, — ответил я.

Шейд рассмеялся мне в лицо.

— И завязывай с этим своим "сэр". Я не заработал такого титула и уверен, что, в ближайшее время этого не случится. Смайлер, поставь парня за барную стойку. Если этот сукин сын переживёт целую ночь дерьма Вика и Булла, дай ему комнату. Ты отвечаешь за то, чтобы он никого не разозлил. У меня нет настроения всю ночь растаскивать трупы.

— Хорошо, през, — сказал Смайлер и повел меня в бар.

Он вручил мне бутылку какого-то алкоголя и несколько рюмок. Затем указал на группу мужчин, наблюдающих за танцем обнаженной женщины. Теперь они пили текилу прямо у нее изо рта и слизывали соль с ее грудей и бедер.

— Ты снабжаешь их патронами и делаешь все, что они скажут. Ясно?

Я кивнул. Смайлер хлопнул меня по спине, а затем отошел и присоединился к кучке мужчин в дальнем углу бара.

Наливая бухло уже пьяным мужчинам, я чувствовал, как меня переполняет решимость. Я, наконец-то, здесь. Я пробрался в логово порочных и недостойных людей. Бог привел меня в это место, чтобы исполнить его волю. А значит, я добьюсь расположения их главных и стану им максимально полезным…

… и вот тогда я разорву их на части. Уничтожу всё, что им дорого. И когда придёт время, обрушу на всех них гнев Пророка Давида… пока от этого клуба не останется и следа.

Грешники будут мертвы.

Забыты.

Будут гореть в великом адском огне преисподней.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Каин

Настоящее время…

Сквозь опухшие веки я увидел, как на пол упала еще одна капля воды. Воздух был вязким; Техасская влажность приближалась к рекордному уровню. Снаружи снова разыгралась гроза, и моя камера погрузилась практически в кромешную темноту. Вдалеке прогремел раскат грома, подбирающегося все ближе к Новому Сиону.

Через некоторое время темное помещение начали периодически освещать проблески молнии. Мелкий моросящий дождик перерос в жуткий ливень и забарабанил по крыше моей камеры. Те капли, что просачивались сквозь небольшие щели в каменном потолке, превратились в мощный, льющийся на пол поток.

Я пошевелил ногой и поморщился, почувствовав, как запротестовали мышцы. Я попытался повторить то же самое с рукой. И тяжело выдохнул от раздражения, когда все мое тело пронзила боль.

Я запрокинул голову и покосился на стену позади меня, у меня пульсировали виски. Перед глазами плыли неясные очертания, едва удерживая меня на вездесущей грани потери сознания.

Я сделал над собой усилие и, сфокусировав взгляд, подсчитал засечки, которые мне удалось нацарапать на стене заостренным камнем. Тридцать пять. Тридцать пять… тридцать пять… Я провел в этой камере тридцать пять дней. Ежедневно подвергаясь сеансам экзорцизма и снося побои от новых последователей-охранников…

— Покайся! Покайся и преклонись перед Пророком! — вопил брат Якоб, пока я висел на прикреплённых к потолку цепях.

— Нет, — прохрипел я.

Кожаный ремень снова полоснул по моей уже содранной коже, и спину пронзила жгучая боль.

— Покайся! Покайся и принеси клятву верности своему Пророку!

Я закрыл глаза, из спины потоком хлынула свежая кровь и, пробежав по моим свисающим ногам, забрызгала подо мной пол.

Я стиснул челюсти. Закрыв глаза, я молился о прощении. Молился об избавлении от этой боли… этой проклятой, нескончаемой боли…

— Ты раскаиваешься? — спросил брат Михаил.

Его вопрос ворвался мне в мозг, сердце стукнуло один, два, три раза.

— Просто покайся, и все это закончится. Покайся и вся эта боль тут же прекратится. Покайся и присоединись к своему брату, чтобы вместе с ним вести людей в рай. Покайся и никогда больше не заглянешь в эту камеру.

Я затаил дыхание, почувствовав, что искушение подчиниться требованиям Иуды вот-вот сорвётся у меня с губ. Слово «каюсь» балансировало на кончике моего языка. Моему измученному телу страшно хотелось его произнести, просто ради передышки. Но тут я вспомнил ритуал Дани Господней, свидетелем которого стал, и моя душа окаменела… боль… страх… акты педофилии, содеянные от моего имени…

Я выдохнул сдерживаемое мною дыхание и почувствовал облегчение.

— Нет… Я не покаюсь… Я никогда не покаюсь…

Я не открывал глаз. Я крепко их сжал, когда мне в ребра врезался увесистый кулак, вырвав из моего саднящего горла глухой рёв. Но мне было все равно. Я бы не стал преклоняться перед братом.

Я не мог… просто…не мог…

Перед глазами снова всё поплыло, и я помотал раскалывающейся головой, стараясь не потерять сознание. Мне надоело просыпаться дезориентированным в кромешной темноте и полном одиночестве. С меня хватит боли в костях, разодранной кожи и рвоты. С меня хватит истеричных проповедей моего брата о Судном дне, разносящихся через динамики на всю общину.

Царапая ногтями каменный пол, я попытался встать. Я заставлял свои ноги двигаться, но они меня не слушались. Снова сделав над собой усилие, мне удалось подняться на колени. Но ослабленные мышцы не выдержали моего веса, и я с грохотом рухнул на спину. Спина ударилась о жёсткий пол, выбив из легких весь воздух. Я тяжело дышал через нос, и внутри меня росло чувство безысходности. Когда мною овладело отчаянье, из правого глаза скатилась предательская слеза. Навсегда въевшееся в меня тёмное существо начало терзать меня своими когтями.

Снаружи послышался визг оживших динамиков.

— Жители Нового Сиона!

В камеру проник голос Иуды, и я прикрыл свои утомлённые глаза.

— Страшная буря, и тьма небес знаменует конец. Не сомневайтесь, грядёт Армагеддон! Наводнения, подбирающиеся к нашему дому, ежедневная борьба, которой подвергаемся мы все, следуя Божьим путем… всё это открывает нам путь к спасению. Усерднее трудитесь над возложенными на вас задачами. Молитесь с еще большей самоотверженностью. Мы победим!

Мой затуманенный разум не уловил остальные слова Иуды. Но это не имело значения. Они были одними и теми же изо дня в день. Мой брат ввергал наш народ в ужасающую истерию. Он вселял страх в каждую минуту каждого дня.

Это Иуда умел лучше всего.

Перед глазами мелькали пятна, пересохшие губы потрескались. Я больше не чувствовал вытянутых вдоль тела рук и знал, что скоро меня потянет вниз. Я чувствовал, как оно надвигается, чтобы меня сломить. Но я боролся. Каждый день я боролся с последствиями наказаний.

У меня не осталось ничего, кроме моей борьбы.

— Люди дьявола уже близко! Наши дни сочтены! Мы должны спасти себя!

Сквозь пронзительный звон в ушах мне все же удалось расслышать последнюю фразу Иуды. Пальцы сами собой сжались в кулаки и задрожали от ярости.

Много лет назад Пророк Давид проповедовал, что однажды посланники сатаны нападут на нашу общину, чтобы стереть с лица земли избранный Богом народ. Только через Пророка можно попасть в рай. Только повинуясь каждому его слову, можно спасти душу. Когда к нам ворвались Палачи и убили моего дядю, многие решили, что это конец. Это оказалось не так. Теперь Иуда проповедовал, что они придут снова.

Где-то прямо надо мной раздался громкий раскат грома. Вздрогнув, я отвлёкся от своих мрачных мыслей. Единственное, что занимало меня все эти дни — это мрачные мысли. Сомнение, самое главное оружие дьявола, словно рак, пожирало мое сердце и душу. Я ощутил на языке привкус соли. Мои длинные каштановые волосы прилипли к лицу; от удушливой жары по коже струился пот.

Я облизал потрескавшиеся губы, жалея, что у меня нет воды. Я предположил, что меня скоро накормят и напоят. Меня кормили дважды в день, как по часам. Ко мне в камеру заходили незнакомые мне женщины и ставили у моих ног поднос с едой. Они оставляли меня на некоторое время, чтобы я поел, а затем молча возвращались, чтобы его забрать. Иногда, если повезёт, они с пустым, отстраненным взглядом омывали мне раны. Потом я оставался один до тех пор, пока не возвращались последователи-охранники и не принимались меня избивать. Все начиналось заново.

Я еще не видел Иуду.

Казалось, всё его внимание было сосредоточено на том, чтобы втянуть общину в истерический хаос. Плести зловещую паутину, чтобы способствовать тому, что я отказывался продолжать. Он хотел священной войны. Хотел уничтожить Палачей.

Во мне боролись противоречивые чувства. С одной стороны, мне было плевать, даже если все Палачи сгорят в вечном огне сатаны. С другой стороны, когда я думал о трех окаянных сестрах, трех сестрах, которых Иуда снова подчинит своей воле или попросту убьет, мне становилось трудно дышать.

Представив себе, что у них будет за жизнь под властью моего брата-близнеца, я почувствовал, как к горлу подступила желчь. Меня затошнило, как только я вспомнил испещрённое ранами лицо окаянной Далилы, ее остриженные волосы. Когда я подумал о том, что сотворил с ней Иуда на Холме погибели. Я, Пророк, ничего не знал о том, что замышлял Иуда. После этого я понял, что не имею ни малейшего представления, на что он способен на самом деле. Если бы кто-нибудь рассказал мне о том, что случилось с Далилой, я бы в жизни не поверил. Но я видел ее лицо. Я видел страх в ее глазах, когда её заперли на старой мельнице. Это произошло. В этом не было никаких сомнений.

И я не сделал ничего, чтобы это остановить.

Я вспомнил Мэй и последние слова, что она мне сказала. Когда я отпустил ее вместе с сестрами.

«Я всегда верила в тебя, Райдер… Всегда верила, что в глубине души ты хороший человек».

Слова Мэй врезались мне в мозг. И всякий раз, когда я о ней думал, меня накрывало волной боли. То, как смотрели на меня окаянные сёстры, навсегда останется в моей памяти. Они боялись меня и ненавидели. Но хуже всего то, что Мэй заблуждалась на мой счет. Несмотря на то, что я сделал, она считала меня хорошим.