Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы не мешать разговору Кетеван с тётушкой, он деликатно отошёл на несколько шагов в сторону, поэтому появление парня в ярко-зелёном спортивном костюме заметил не сразу. Тот же нетерпеливо топтался возле таксофона, испепелея разговаривающую девушку взглядом, а затем, не выдержав, громко рявкнул, полагая, что она одна:
- Эй, черножопая, долго ещё трепаться будешь? Другим тоже телефон нужен...
Белецкий и сам не понял, как оказался рядом. Как схватил обидчика за плечо и рывком развернул к себе. Он не любил драться, да и не особо преуспевал в этом, но отчим всегда учил его: нападать нужно первым, не давая противнику опомниться. Не ждать, когда сам схлопочешь по роже.
- А ну, извинись перед девушкой сейчас же, скотина, - негромко, но внятно произнёс он. Тот округлил глаза в искреннем изумлении.
- Чего-о-о?.. Да пошёл ты, - и сбросил его руку, как будто назойливую букашку стряхнул.
- Я сказал, извинись, - Белецкий схватил его за ворот спортивного костюма и подтянул к себе.
- Что тут у вас происходит? - завидев суету возле автомата, к ним уже спешил Жорка. - Какие-то проблемы, Саня? А может, надо кому-то по шее накостылять? - добавил он грозно, немного, впрочем, утрируя, но эффект это возымело моментально. Завидев внушительную фигуру Иванова, грубиян явно струхнул. Он был вовсе не таким уж смелым и безбашенным, каким хотел казаться.
- Ну чего вы, ребята, - он выдавил из себя примирительную улыбку. - Зачем сразу "по шее", да ещё и двое на одного... Давайте как-то по-хорошему решим. Я не хотел...
- Извинись, - повторил Белецкий тоном, в котором звенела сталь. - А не то я твой поганый язык оторву и тебя же сожрать его заставлю.
Парень перевёл взгляд на притихшую с телефонной трубкой в руках Кетеван – не то, чтобы испуганную, но заметно взволнованную - и нехотя, явно превозмогая себя, буркнул:
- Прости, пожалуйста... сестрёнка. Глупость ляпнул. Не подумал. Больше такого не повторится, клянусь!
У Кетеван дёрнулась бровь. Девушка брезгливо искривила губы и повелевающим, поистине царским, жестом отпустила придурка на все четыре стороны. Тот поспешил ретироваться, начисто забыв о том, что ему тоже нужно было куда-то звонить.
Лицо Кетеван моментально поменяло выражение с презрительного на благодарно-сияющее.
- Сандро, Гогия!.. Спасибо вам, мальчики. Вы настоящие рыцари, - девушка одарила своих спасителей широкой белозубой улыбкой, и Белецкий вдруг понял, что самым идиотским образом ревнует к Жорке. "Тоже мне - рыцарь печального образа..." - подумал он, с обидой косясь на богатырскую фигуру Иванова и его румяную, пышущую здоровьем физиономию. Белецкому внезапно захотелось, чтобы все ласковые слова, комплименты и улыбки эта гордая грузинка адресовывала только ему одному...
Тётя Кетеван оказалась чудесной гостеприимной женщиной дивной красоты и изящества. Юной племяннице далеко было до изумительной грации собственной тётки, до её величавой стати.
Это была грузинка лет сорока - с чуть удлинённым лицом, смуглой гладкой кожей и удивительными - на контрасте со смоляными волосами - светло-голубыми, почти бирюзовыми глазами, точно омытыми утренней росой. Небо смотрело изнутри этих необычных глаз, заглядывая прямо в душу собеседнику.
Тётя Нателла служила костюмером в Большом театре, одевала солисток и близко знала всех звёзд российской оперы и балета. Она была вдовой - муж Нодар скончался год назад. Детей у супругов не случилось, поэтому всю свою нежность, сердечное тепло и ласку тётушка обрушила на любимую племянницу Кетеван - Кети, дочь младшей сестры Теоны. Кетеван платила тётушке той же монетой и обожала её не менее сильно и искренне, чем родную мать.
Оказалось, что покойный муж Нателлы был художником. В квартире повсюду висели его картины - в основном пейзажи и портреты. Перед одной работой Белецкий так и замер, потрясённый её красотой и при этом простотой. Картина изображала трёх женщин - одну даму средних лет и двух молоденьких девушек, в одной из которых по небесно-голубым глазам с лёгкостью угадывалась хозяйка квартиры, правда, куда более юная, чем сейчас.
- Это моя бабушка Тинатин с дочерьми. Вот тётя Нателла, а вот мама... - пояснила Кетеван. - Дядя Нодар написал этот портрет, ещё когда был тётиным женихом.
- А где твои родители? - осторожно поинтересовался Белецкий у Кетеван. Та неопределённо и - ему показалось, как-то обиженно - передёрнула плечами.
- Остались в Грузии... не захотели уезжать. А меня отправили к тёте - подальше от войны*, чтобы я смогла спокойно доучиться в школе, а затем получить высшее образование. Была, впрочем, ещё причина, почему они устроили мне эту ссылку... - Кетеван закусила губу, но, словно внезапно пожалев о нечаянной откровенности, вдруг быстро оборвала фразу. - Хотя... это неважно. Они там, а я здесь. И в целом, мне живётся с тетёй очень даже неплохо.
- У тебя мировая тётя! - подтвердил Жорка, подлетевший к ним и ухвативший краем уха последнюю фразу. - Между прочим, велела пригласить вас к столу, - он приобнял обоих однокурсников за плечи. - Чего вы тут застряли? Вино стынет...
Это было немного странное по составу участников, но удивительно ладное по атмосфере застолье, душой которого являлась, несомненно, хозяйка квартиры. Для всех она тут же стала "тётей Нателлой". Парни чувствовали, что будь эта красавица-грузинка чуть помоложе, они обязательно влюбились бы в неё без оглядки; девушки тайком запоминали её манеру держаться, копировали жесты, осанку и мимику - какой-нибудь особо выразительный взмах бровей, взгляд из-под густых ресниц... А уж как тётя Нателла кулинарила!
Несмотря на то, что угощение было приготовлено практически спонтанно, буквально из того, что имелось под рукой и в холодильнике, из недорогих и доступных продуктов, все блюда получились - пальчики оближешь! Баклажанные рулетики с грецкими орехами, зеленью и майонезом... Кучмачи - жареные с луком куриные печень, сердечки и желудки с добавлением пряностей, красного вина и гранатовых зёрнышек... Кстати, о вине - тётя Нателла делала его сама, из грузинского винограда, который привозили или пересылали ей с оказией родственники, и оно было необыкновенно вкусным, нежным и пьянящим.
Поначалу ребята ещё скромничали, стеснялись налетать на стол, как саранча, но хозяйка так искренне расстраивалась отсутствию у них аппетита, что мало-помалу все уступили её хлебосольству и принялись уминать угощение так, что за ушами трещало. Даже когда все наелись и откинулись на спинки стульев, тётя Нателла время от времени уговаривала их всех съесть «ещё хоть ма-а-аленький кусочек», и отказать ей было решительно невозможно.
- А правда, что в вашем языке есть такое понятие - "шемомечама"? - вспомнил вдруг Жорка. - Мне знакомый грузин рассказывал... Может, врал?
- Правда, - улыбаясь и подкладывая на тарелку Анжелы Климовой очередной баклажанный рулетик, подтвердила хозяйка.
- А что оно означает? - заинтересовались остальные. Кетеван хихикнула и перевела:
- Что-то вроде "не хотел, но случайно съел".
Все весело захохотали.
- По-моему, это прекрасное слово! - заявил Жорка и сам с удовольствием положил себе добавки. - Ой... кажется, я того... шемомечама!
До самого позднего вечера за столом наперебой звучали тосты, один другого краше - не хуже настоящих грузинских, звенел молодой заливистый смех, затем тётя Нателла догадалась включить музыку... Она и сама словно стала восемнадцатилетней в компании друзей Кетеван - весело шутила, хохотала, слегка кокетничала и даже согласилась потанцевать с неповоротливым увальнем Жоркой, когда он галантно её пригласил. Правда, этот неуклюжий медведь нечаянно задел фарфоровую тарелку из драгоценного сервиза "Мадонна", и та, рухнув со стола на пол, тут же разбилась вдребезги. Этот легендарный столовый сервиз был предметом культа всех домохозяек старшего поколения: он хранился как зеница ока в мебельной стенке или в серванте за стеклом, на самом видном месте. Главной особенностью сервиза были позолота и изящная роспись, изображающая пасторальные сцены с томными пышнотелыми красавицами в струящихся одеждах. Когда Жорка грохнул тарелку, все даже зажмурились от ужаса, ожидая заслуженной бури, которую тётя Нателла должна была обрушить на его голову. Парень и сам струхнул - неловко наклонившись, чтобы собрать осколки, он сокрушённо пробормотал, заливаясь краской:
- Я всё возмещу... Или, хотите, привезу вам такой же сервиз из Брянска? У нас от бабушки остался похожий... и почти целый...
Тётя Нателла лишь махнула рукой:
- Оставь, Гогия! Вещи должны служить человеку, а не человек - вещам.
И неловкая ситуация тут же была забыта.
В разгар вечеринки Белецкий вышел на балкон, чтобы покурить. Кетеван незаметно выскользнула за ним.
- Дай затянуться разок, пока тётя не видит, - попросила она. Он послушно протянул ей уже зажжённую сигарету, хотя вообще-то ему не нравилось, когда девчонки курили. Однако всё, что делала Кетеван, априори казалось ему прекрасным и грациозным.
Девушка сделала несколько торопливых жадных затяжек, а затем с явной неохотой вернула ему сигарету, на кончике которой остался отпечаток её помады. Белецкий смутился так, как будто они поцеловались. Кетеван действовала на него гипнотически - в её присутствии он совершенно терял голову, не отдавал себе отчёта в том, что происходит вокруг, и видел только её глубокие тёмные глаза и призывно распахнутые губы. То ли домашнее вино так действовало, то ли его и вправду накрыло самым настоящим чувством... Сложно было судить, Белецкий ещё никогда не любил и даже не влюблялся по-настоящему. Он знал только то, что ничего подобного раньше не испытывал. Это было и сладко, и страшно одновременно...
Сейчас он огромным усилием воли заставил себя отвести зачарованный взгляд от двух верхних пуговок на её блузке, расстёгнутых так зазывно, что можно было увидеть заветную ложбинку между... нет, в ту сторону лучше было вообще не смотреть, иначе он за себя не ручался. Но даже когда он не пялился ей в зону декольте, всё равно невозможно было избавиться от наваждения: они стояли совсем рядом на этом узком балкончике, практически прижавшись друг к другу, и от Кетеван так чудесно пахло, а её рука, нечаянно коснувшаяся его руки, была такой горячей...
- Почему твоя тётя так рада нашему визиту? - чтобы сменить тему, поинтересовался Белецкий. - Казалось бы, прорва голодных студентов - сомнительный повод для ликования... У вас что, редко бывают гости?
- За исключением периодических наездов родственников из Тбилиси - вообще никого, - грустно отозвалась Кетеван. - Тётя обычно целыми днями пропадает на работе, ей некогда заводить дружеские связи или, упаси боже, любовные интрижки. А я в Москве всего год, у меня ещё не завелось настоящих друзей и подруг. За себя-то тётя не особо волнуется, ей общения и в театре хватает выше крыши... а вот за меня переживает.
- Почему?
- Говорит, что мне надо общаться со сверстниками и не затворничать. Глупо в семнадцать лет сидеть дома. В местной школе отношения с одноклассниками у меня как-то не сложились... Так что теперь все тётины надежды - на однокурсников, - Кетеван улыбнулась и уже сама, без спроса, вытащила сигарету из его рта и сделала очередную затяжку.
- Ты ей, кстати, понравился, - вскользь заметила она, выпуская дым. - Она успела шепнуть мне на кухне, какие у тебя благородные манеры и какое интересное аристократическое лицо. Тётя моя, знаешь ли, очень ценит... как бы правильнее выразиться...
- А тебе? - вдруг спросил он, невольно краснея. - Тебе я не понравился?
Кетеван промолчала, отвела взгляд и с преувеличенным вниманием принялась рассматривать верхушки тополей, растущих во дворе.
- Сандро, давай расставим все точки, - нехотя сказала наконец она. - Ты классный парень, видный, даже красивый... и добрый. Но у нас с тобой ничего не получится.
Его будто холодной водой окатили. Он, конечно, не ждал мгновенного согласия, но вот так - в лоб, категорично, без права на надежду...
- И прямо-таки бесповоротно, ни единого шанса? - попытался пошутить он. - Это потому, что я не грузин?
- Не в этом дело, - она устало прижала ладони к вискам, потёрла их, морщась, точно от головной боли. - Не собиралась тебе говорить, но, раз уж без этого не обойтись... В общем, я люблю другого человека. Только и всего.
Как просто. И как больно...
- Он москвич? - глухо спросил Белецкий, забирая тлеющую сигарету из её пальцев.
- Нет, - коротко отозвалась она, - дагестанец. И - само собой, разумеется - моя семья категорически против наших отношений. Да и его тоже... - она недобро прищурилась. - Но это абсолютно ничего не меняет. Я люблю Аслана и буду любить до самой смерти.
Белецкого поразили страсть и уверенность, прозвучавшие в её голосе, а также обожгла, будто плетью, зависть к неведомому Аслану... Зависть, смешанная с лютой ревностью.
Кетеван перевела взгляд на него и улыбнулась - ласково и сочувствующе, как младшему брату.
- Но, даже если бы я была свободна... я ни за что не влюбилась бы в тебя, извини, - заявила она.
Ну просто вечер неприятных откровений!
- Я что, так ужасен? - выдавил он через силу, пытаясь улыбнуться в ответ.
- Знаешь, у нас в Грузии есть такое слово - швило. Означает "ребёнок". Вот ты для меня - именно швило. Не обижайся, но это в самом деле так. Ты какой-то... наивный, что ли. Доверчивый. И судя по всему, неопытный, несмотря на яркую внешность. Я не права?
Белецкий снова покраснел, готовый умереть со стыда. Неужели это и в самом деле так очевидно? Ну, положим, он хотя бы не девственник, что было бы совсем уж позорно. Но тот единственный раз на выпускном едва ли прибавил ему уверенности в себе и хоть чему-то научил. Малознакомая девчонка из параллельного класса затащила его в школьный туалет и, обдавая запахом табака и алкоголя, сама впилась в губы парня алчным поцелуем, одновременно нащупывая пуговицу у него на брюках... Он тогда проявил себя не лучшим образом - банально растерялся. Секс получился невнятным, торопливым, неловким и очень быстро закончившимся. Девчонка обидно высмеяла его и убежала, а он долго сидел в туалете на полу, прямо в выпускном костюме - оглушённый, растерянный, выбитый из колеи - и не мог отделаться от ощущения липкой грязи, которая словно покрывала всю его кожу, хоть он ведь даже не раздевался. Было противно и стыдно.
- Так что не вздумай влюбляться в меня, Сандро! - предостерегла его Кетеван почти весело. - Я - заведомо безнадёжный, проигрышный вариант.
К сожалению, он уже понимал, что это предупреждение несколько запоздало...
Здание училища в Большом Николопесковском переулке стало для всех вторым домом - а если честно, то, наверное, даже первым, потому что фактически в альма-матер они проводили куда больше времени, чем дома или в общежитии, куда приходили только ночевать. С первых же дней учёбы в Щуке стало ясно, что о весёлой и беззаботной студенческой жизни придётся забыть. Вернее, веселья-то хватало - хоть отбавляй, а вот беззаботностью и праздностью даже не пахло.
Спрос педагогов со студентов был велик, заданные планки - высоки, а требования - категоричны. Никто и слышать не хотел таких фраз, как "не могу", "не хочу", "не получается". Ты должен - и точка, в противном случае - как говорится, вон из профессии и из искусства, незаменимых нет! Ни опаздывать, ни пропускать занятия было нельзя: тем самым студент подводил и подставлял под удар не только себя, но и своего партнёра по сцене. Театр - искусство командное, любил повторять их Мастер. Да и проблем не оберёшься: пропустишь танцы или сцендвижение, а как потом навёрстывать?..
Многие педагоги Щукинского училища являлись его выпускниками, бережно сохраняя тем самым культуру и традиции Вахтанговской школы, поскольку элементы актёрского мастерства осваивались в строгой логической последовательности, заданной ещё Вахтанговым: от простого - к сложному.
Девизом и основой обучения стали слова великого Мейерхольда, ученика Станиславского:
И каждый студент, разумеется, втайне грезил о том, что когда-нибудь и его имя навсегда останется в истории училища - в почётном разделе "знаменитые выпускники".
- Все вы поголовно поступаете в театральный "народными артистами всея вселенной", - частенько повторял их Мастер. - На втором курсе потихоньку опускаетесь до "заслуженных", на третьем скромно считаете себя "профессионалами", а на четвёртом дружно понимаете, что бездари! - он весело смеялся собственной шутке, но в каждой шутке, как известно...
Общага на Полежаевской, казалось, не засыпает никогда. Во всяком случае, настоящая жизнь там начинала кипеть только после одиннадцати часов вечера.
В тесных и маленьких комнатах, рассчитанных на четырёх человек, негде было развернуться, поэтому стихи и роли разучивали на кухне, стоя у окна со стаканом крепкого чая в руке... бывало, что и всю ночь напролёт.
Никто и никогда не репетировал перед зеркалом, это считалось признаком плохого актёра - даже на своё отражение в тёмном оконном стекле смотреть было нельзя.
Парные танцы отрабатывали в просторном холле (а накануне выпуска четверокурсники расстилали там одеяла - прямо на полу, раскладывали конспекты и готовились держать ответ перед Государственной аттестационной комиссией, что было пострашнее и посложнее, чем дипломный спектакль).
Случись постороннему попасть ночью в актёрское общежитие - наверняка бы решил, что оказался в дурдоме. И в два, и в три часа ночи, идя по коридору, можно было услышать со всех сторон выразительные монологи, громкое пение или декламацию... Где-то играла музыка - значит, кто-то уже что-то сдал и теперь шумно это празднует. Кое-кто выполнял самые настоящие балетные па (к одной из стен был прибит хореографический станок - ведь артист всегда должен быть в форме). Напротив неработающих лифтов на батареях лежали подушки: сюда студенты приходили погреться в холодное время года, поскольку комнаты плохо отапливались. Тут же объяснялись друг другу в любви - когда всерьёз, а когда и по роли. Короче, спать в общаге было просто нереально!
Но никто не жаловался. В девяностые годы в артисты шли лишь люди, по-настоящему одержимые театром. Они прекрасно понимали, что выбранная профессия вряд ли принесёт им большой достаток... Ну, за исключением тех из них, кто обречён на всемирную славу и известность - ведь при поступлении все они мнили себя будущими "оскароносцами", не меньше.
Мало у кого получалось устроиться на подработку. Профессия актёра была абсолютно несовместима со свободным графиком и сжирала, сжигала всего тебя, без остатка, не оставляя времени ни на что другое.
Кому-то, конечно, помогали родители - по мере своих сил и возможностей. Отправляли посылки с тёплыми вещами, передавали незатейливые продукты - растительное масло, крупы, макароны и тушёнку, домашние закрутки... Нередко иногородних студентов-щукинцев поддерживали их педагоги, подкармливая в самом буквальном смысле.
Взаимовыручка у юных артистов была колоссальная. Пока ещё им нечего было делить... В сложной ситуации (отрывок ли не получался, роль ли застопорилась) всегда можно было постучать в комнату к ребятам постарше - и те обязательно давали ценный совет. В любое время суток.
Белецкий и Кетаван стали в общежитии частыми гостями. Вахтёрша смотрела на их визиты, регулярно затягивающиеся сильно за полночь, сквозь пальцы - понимала, что ребятам нужно постоянно репетировать, готовиться вместе к выступлениям. В перерывах между репетициями они сидели в комнате у кого-нибудь из однокурсников, пили дешёвый портвейн и спорили до хрипоты, обсуждая музыку или фильмы, а также театральные премьеры столицы. В те годы особенной популярностью пользовался спектакль "Лысый брюнет" в театре Станиславского с Петром Мамоновым в главной роли, и время от времени кому-нибудь из них удавалось добыть заветные контрамарки на представление.
Комнаты девчонок украшали вырезки из журналов с фотографиями каких-нибудь западных красоток вроде Синди Кроуфорд, у парней же стены - от потолка до пола - были исписаны автографами прежних обитателей. Попадались среди них, между прочим, и вполне "звёздные" теперь имена...
Сюда не принято было приходить с пустыми руками. Раз явился в гости, то изволь принести хоть пачку макарон, хоть связку бубликов, хоть банку солёных огурцов - таков был негласный закон общаги. Однажды Белецкий притащил аж целый мешок картошки, и у всех студентов был праздник. Мешок этот хранился на балконе и расходовался бережно и экономно - каждый брал себе на ужин по чуть-чуть. Картошку отваривали в мундире и ели, чуть присыпав солью, без всякого масла, обжигая рот и мыча от удовольствия. Впрочем, всё равно уже через неделю заветный мешок опустел...
Когда становилось так поздно, что казалось уже совсем неприличным засиживаться, Белецкий шёл провожать Кетеван до дома - пешком, поскольку общественный транспорт к тому времени прекращал свою работу. К счастью, тётя Нателла жила всего лишь в паре остановок от общежития.
И этот путь вдвоём, по ночному городу, был для него самым счастливым отрезком суток. Он подсознательно ждал того момента, когда они останутся с Кетеван наедине, и чуть ли не с самого утра торопил время.
Нет, формально между ними по-прежнему не происходило ничего такого, что выходило бы за рамки обычного приятельского общения.
К слову, тётя Нателла этой дружбой была премного довольна. Белецкий нравился ей - воспитанный интеллигентный мальчик из хорошей семьи, не шпана какая-нибудь, не раздолбай, не наркоман и не отморозок. Она доверяла ему всецело: в его компании Кетеван могла гулять хоть до утра. И всё-таки он старался доставить девушку домой не слишком поздно, а затем около полутора часов добирался - тоже пешком! - до собственного дома.
Иногда тётя Нателла оставляла парня с ночёвкой, несмотря на его смущённые протесты. Впрочем, так ему действительно было удобнее, тем более, что и родители не особо о нём беспокоились. Если он не являлся домой ночевать, ни мать, ни отчим не устраивали трагедий.
Предки вообще думали, что у него появилась девушка, с которой всё очень и очень серьёзно, и Белецкий не спешил их разубеждать. Отчим всецело одобрял и приветствовал тот факт, что Саня, наконец, стал мужчиной. Воспитать из пасынка "настоящего мужика" было его идеей фикс. Его буквально потряхивало при мысли о том, что парень может вырасти хлюпиком, навсегда остаться маменькиным сынком. Когда Белецкий заявил, что собирается стать актёром и поступать в театральное училище, отчим воспринял это как личную драму и своё педагогическое фиаско.
Манера воспитания у отчима была весьма своеобразной. Так, однажды, когда они все вместе гостили в деревне у бабушки, отчим решил научить Саню плавать: взяв пацана покататься на лодке по озеру, на самой глубине он просто выбросил его за борт, точно слепого щенка. Отчим не был сумасшедшим или садистом (во всяком случае, не считал себя таковым) - просто верил, что это психологически верный приём: от страха должен включиться инстинкт самосохранения, и мальчишка волей-неволей поплывёт сам. Однако, вместо того, чтобы чудесным образом поплыть, пасынок почему-то пошёл ко дну...
Белецкий навсегда запомнил тот панический страх, тот ужас, то ощущение беспомощности при погружении под воду с головой... А также сильную боль в груди и жжение в дыхательных путях, которые заполнила вода.
К счастью, отчим успел его вовремя вытащить и профессионально реанимировать. Конечно, мальчик здорово нахлебался воды, и его потом долго рвало и адски колбасило на берегу. Разумеется, плавать в то лето он так и не научился - напротив, обзавёлся мощнейшей фобией. Он не мог теперь приближаться к озеру (и вообще к любому водоёму), даже на берегу его начинало трясти от страха. Ну, и теплоты в их отношения с отчимом, и прежде далёкие от идеальных, этот эпизод явно не добавил.
Поделиться книгой: