Помоги проекту - поделись книгой:
Я собрал жалкий маленький гербарий. В разъездах пришлось таскать его с собой. Засохшие цветы ломались, крошились. Вот они, выцветшие, некрасивые, лежат сейчас передо мной. И все-таки радостно смотреть на них, вспоминать, как я собирал их, погружая руки в высокую, всегда влажную траву, мягко, шелковисто шелестевшую под ветром…
В тамошних цветах есть особая— милая, скромная прелесть. Она, быть может, сильнее ощутима по контрасту с дикими скалами, мглистыми туманами, тревожно-печальными криками птиц, рокотом прибоя…
Цветов на Командорах много, и, по-видимому, им неплохо живется здесь, в этом изобилии влаги. В местах, открытых ветрам, у них коротенькие, в несколько сантиметров стебли. А в уголках, защищенных от ветра, они высоки и на редкость свежи, нарядны.
Лиловые ирисы растут повсюду — как у нас в деревне лопухи и крапива. На задах поселков, в огородах, у дороги везде торчат их венчики, похожие на тропических бабочек. Множество белой с золотым сердечком ромашки «любишь-не-любишь», которая так украшает лесные поляны и луга Подмосковья. Есть здесь еще желтая ромашка и даже совсем удивительная — с розовыми, будто фарфоровыми лепестками. Или это дикая цинния?
Вся трава на склонах сопок пестреет бледно-лиловой луговой геранью, темно-розовыми анемонами, синими хрупкими колокольчиками с тонким медвяным запахом.
Вот желтые купальницы — они крупнее подмосковных. А вот и «знаменитая» лилия-саранка. Клубни ее съедобны. Нужно внимательно вглядеться, чтобы понять, как прелестны ее лепестки, тоже похожие на крылья бабочки с мягким, бархатистым переливом от коричневого к густому вишневому тону.
И есть еще какие-то не известные мне цветы. Грозди их нежных розовых соцветий клонятся на тонких длинных стеблях. Они растут у прибрежных камней, не страшась соленых брызг океанской волны. Но они тотчас вянут, устало никнут, как только сорвешь их…
У ребятишек полны руки цветов. Да и учительница не отстает от них. Светлые волосы ее растрепались на ветру. Она разрумянилась — молодая, синеглазая.
— Дети, ко мне! — зовет она. — Смотрите, как красиво!..
У самого берега, под скалами, небольшая пещерка над прозрачной зеленой водой. Кругом черные и серовато-зеленые камни. Из пещерки низвергается водопад зелени и розовой пены: это свешиваются безымянные для меня цветы.
— Здесь живет Пихлачи, — шепотом говорит Нина Павловна. — Вы же помните сказку о Пихлачи?
Она делает испуганное лицо. Ребятишки прекрасно понимают, что это игра. И, играя, испуганно жмутся к ней. Ой, неужели Пихлачи?!..
Пихлачи — хитренький, не очень-то добрый карлик, персонаж старинных камчадальских сказок. Он разъезжает по лесу, по сопкам в маленьких саночках, запряженных глухарями, ездит, собирает шкурки соболя, горностая. Положи на его пути ивовую жердь — и он остановится, начнет метаться из стороны в сторону, птичьим тоненьким голоском звать на помощь. Он отдаст тебе все свои меха, если ты уберешь жердь с его пути. Но следом за ним не ходи. Пихлачи коварный. Заведет в такую глушь, что там тебе и конец!..
— Давайте, позовем его! — предлагает Нина Павловна.
И все хором кричат:
— Пих-ла-чи! Пих-ла-чи!
Не выглянул Пихлачи из пещерки. Вместо него вылетела маленькая серая пичужка. Села на камень, покрутила хвостиком. Ребятишки визжат от восторга, учительница смеется, глядя на них…
Над сопками, над долиной — огромный простор неба, закрытого облаками. И вдруг посветлело. В облаках проступило мутное голубое пятно. Оно растет, ширится, наливается прозрачной синевой. Брызнуло неяркое солнце. Металлически заблестела влажная трава. На лепестках цветов, на листьях травы сверкают, вспыхивают капли никогда не просыхающей росы…
…Пойдем вот по этой тропе. Она круто взбегает на ближнюю к поселку невысокую сопку.
Ветер привычно посвистывает в густой траве. Бегут и бегут облака. Временами проглядывает солнце.
В стороне справа остается старое, заброшенное кладбище. Покосившиеся деревянные кресты, расколотые, заросшие мхом каменные плиты. Никто из островитян уж и не помнит ничего о тех, чей жизненный путь закончился здесь, кого привели сюда, на этот островок, либо постылая царская служба, либо пагубная страсть к наживе.
С сопки открывается необозримый простор океана, с лиловыми облаками, плывущими над ним, с полоской зеленоватой лазури над горизонтом.
Хорошо идти и идти навстречу ветру!..
Но вот тропа приводит на острый гребень. Невольно замедляешь шаги. Справа — крутая осыпь в ущелье, заваленное внизу громадными обломками скал. Слева — почти отвесный обрыв к воде. Высота — метров сто, может, больше. Океан подходит к самому берегу. Тяжело дыша, он лижет и лижет серую грудь скалы. Под ногами у меня кружатся чайки.
Хватит — дальше идти страшновато. Начинает казаться, что ветер задувает сильнее, налетает порывами, будто хочет столкнуть с узкого гребня…
От самого поселка за мной неотступно шел песец. Только теперь, когда я уселся на гребне, он куда-то пропал. Он нисколько не таился: обернусь — отбежит с тропы в траву, остановлюсь — остановится и он. Остановится и смотрит на меня.
Вид у него жалкий: песцы в это время линяют. Свалявшаяся шерсть — не голубая, а просто грязная — висит клочьями. Хвост — как старый веник.
Его планы, его намерения не были мне понятны. Зачем он шел за мной? Что задумал? Быть может, рассчитывал, что я внезапно умру или просто лягу и засну в траве? Тогда он позавтракал бы моим носом и ушами, как это любили делать песцы с мертвыми, по свидетельству Стеллера, одного из спутников Беринга…
Почему-то этот, похожий на лису небольшой зверек с торчащими ушками, белесыми нагловатыми глазами не вызывал во мне того интереса, а главное той душевной симпатии, которые дикие животные вызывают в человеке. Должно быть, потому, что я знал о дурной славе песцов, что они жадны, нахальны, злы. Должно быть, потому, что я вспомнил рассказ Стеллера о том, как песцы забирались днем и ночью в землянки, тащили все, что им попадалось, даже такие бесполезные для них вещи, как ножи и палки. Они сталкивали тяжелые, в несколько пудов, камни с бочек, наполненных провиантом. Когда в теплое время люди спали на воздухе, песцы стаскивали с них шапки, одеяла из бобровых шкур, вытаскивали вещи из-под головы. Пока мертвому готовили могилу, песцы объедали у трупа нос и пальцы на ногах и руках, а от больных цингой их с трудом можно было отогнать.
Вокруг поселка Преображенское шныряет довольно много диких песцов. Они подходят к самым домам, тащат все, что плохо лежит…
В один из дней пробирался я вдоль берега, перелезал с одного камня на другой. И вдруг оказался на берегу маленькой бухточки.
Над головой — высоченные, похожие на серые башни скалы. В трещинах, на неприметных снизу выступах — кустики травы.
Тучи птиц — кайры, бакланы — вились над скалами. Там их гнезда. Ни на минуту не смолкавшие птичьи крики сливались в странный, жалобно звенящий плач.
Со стороны океана бухточку прикрывали камни, ребристые, угловатые. Черные и того серо-зеленого цвета, который характерен для скал острова Медного: он похож на цвет окислившейся меди.
Ласковые волны набегали на песок. Всюду валялись обломки досок, бревна. У самой воды — похожий на спрута комель какого-то дерева с корнями, добела обглоданными океаном.
…Где, когда я мог видеть это? Конечно, не мог, — и все-таки видел, видел!
И вдруг понял: это же бухта моей отроческой мечты! Да разве только моей?.. Сколько поколений школьников уносилось в мечтах на берег такой же бухточки!.. О ней рассказывали и Дефо, и Жюль Верн, и Стивенсон, и прочие властители отроческих дум. Ведь именно в такой бухте мог упасть на колени любой из героев старых бессмертных романов, чудом спасшийся после кораблекрушения. Он падал на колени, чтобы возблагодарить небо за чудесное спасение. Потом он сложит вот здесь, на песке, первый свой костер из сухого плавника, просушит на нем одежду и начнет одинокую жизнь, преисполненный непреклонной волей все преодолеть, победить — и жить!..
Долго лежал я на песке, мысленно беседуя с давнишними своими друзьями, преданность и любовь к которым сохранил на всю жизнь: с Робертом Грантом, разыскивающим своего отца, с Джимом Гокинсом, узнавшим окладе, зарытом капитаном Флинтом на Острове Сокровищ…
Какая тишина кругом! Ее только усиливают крики птиц, слабый плеск волн…
Между прибрежными камнями — озерца прозрачной, как хрусталь, зеленоватой, с аквамариновым оттенком воды. И каждое озерцо — своего рода чудо.
Под водою колышутся густые заросли золотисто-коричневых водорослей, похожих на пальмовые леса в миниатюре. Серебряной стрелкой мелькнула и спряталась в них рыбешка. Дно этих маленьких водоемов разукрашено фантастическими узорами всех цветов — как драгоценный персидский ковер. Оно и белое, и фиолетовое от мелких, накрепко прилепившихся к камню ракушек. Оно и ярко-розовое, и зеленое, и синее, и желтое — не знаю уж и отчего, должно быть, от каких-то подводных лишайников. Камни под водой покрыты сотнями, тысячами, миллионами морских ежей, распушивших зеленые колючки. Их известковые остовы, похожие на большие пуговицы белого и розовато-сиреневого цвета, покрывают весь берег, хрустят под ногой, как яичная скорлупа.
Синяя толстая морская звезда с шестью лучами лежит на атласно-розовом дне водоема. Словно нарочно выбрала место, где будет выглядеть красивее всего. А рядом с ней— маленькая огненно-красная пятиконечная звездочка — ну, прямо бери и прикалывай к красноармейской пилотке!..
Рак-отшельник выставил из витой раковины паучьи волосатые лапы. Плавно колышется медуза с синей каймой. Красная, как спелый помидор, актиния расцвела в зеленой воде сказочным цветком; ее щупальца-тычинки медленно шевелятся, ждут добычи…
Было бы время, часами можно лежать на камне возле такого водоема и смотреть, смотреть…
Вечереет. Сумерки здесь долгие-долгие! Медленно гаснет палевая заря над океаном. Неподвижен караван золотистых облачков.
К ночи простимся с островом Медным, возле которого корабль стоит четвертые сутки.
Сизый, как голубиное крыло, сумеречный океан спокоен. Нет громадных волн, с которых ветер срывает пену и брызги. Но и в мирном колыхании океана чувствуется сила и мощь громадного пространства ничем не скованной воды.
— Возьмите бинокль, смотрите на линию горизонта, — говорит помощник командира. Он протягивает мне морской бинокль, тяжелый, как гиря. — Правее, еще правее! Теперь чуточку вниз. Видите?
Вижу темный предмет, похожий на лодку.
— Это же наш вельбот!
— Наш вельбот — вот он! Простым глазом видно. Это кашалот.
Наверное, каждый пережил бы сильнейшее волнение, если бы увидел на воле дикого слона или, скажем, носорога. А чем, собственно, кашалот хуже? Огромный, зубастый морской зверь! Боясь пошевелиться, словно могу спугнуть его, смотрю, как он нежится на волнах в этот тихий теплый вечер. Эх, если бы поближе подплыть!..
Мы ловили с кормы камбалу. За какой-нибудь час натаскали десятка полтора плоских крупных рыбин с белым атласным брюхом, с коричневой бугристой спиной. Я ахал, восхищался уловом, а матросы бранились: «Разве это улов?..»
И верно: подошел моторный вельбот до бортов полный отличной рыбы. Командир шхуны и несколько матросов ходили «на часок» к банке, километров за пять-шесть от стоянки корабля.
Ловили «судачков». Так моряки называют терпуга — крупную красивую рыбу тигровой раскраски, в желтых и черных полосах. Улов подняли на корабль, грудой свалили на корме. Да, вот это улов! Больше всего полосатых терпугов. Есть камбала. Есть темно-красные, пучеглазые, страшноватые на вид, похожие на бескрылых драконов морские окуни. И еще много противных, слюняво-скользких, оливкового цвета «морских огурцов». Наловили их с помощью «кошки», которой водили по дну.
— На что они?
— Хо-хо!.. Пальчики оближете, когда попробуете соус из них! С томатом, с перчиком, с жареным лучком! Меня один японец научил готовить.
И командир, присев на корточки, вооружается острым как бритва ножом. В кастрюлю с водой летит только хрящевидная оболочка отвратных на вид «огурцов».
Темнеет. Гаснет заря.
Неземная, надзвездная, тишина легла на мирно и спокойно дышащий океан.
Прохладный воздух так чист, дышится так легко, что просто грешно закурить папиросу.
Пахнет озоном, как после электрического разряда, водорослями, солью. И еще чем-то, — пожалуй, так свежо и остро пахнет зимой мороженая рыба.
А потом океан начинает светиться. Он светится от малейшего прикосновения к его поверхности. Даже брошенная за борт спичка вызывает мгновенную призрачно-голубую вспышку. Когда же я, привязав к веревке гайку, бросаю ее за борт и начинаю дергать, в глубине разгорается голубое, зыбкое, струящееся пламя.
Пытаешься представить себе, какое это, вероятно, необыкновенное зрелище: темные глубины океана, исчерченные в разных направлениях голубыми фосфорическими линиями, их оставляет за собой каждая проплывшая рыба. А если проплывает кит? Это же — голубой пожар!..
— Вот по такому свечению ищут косяки промысловой рыбы, — скучно говорит подошедший боцман. — Селедку, например…
Не хочется сейчас слушать ни о какой селедке: так все кругом прекрасно, таинственно!..
Тихо колышется океан.
Остров Беринга — по крайней мере оттуда, откуда мы увидели его, — не выглядит так романтически сурово, как Медный. Нет обрывистых скал, нагромождений каменных глыб на берегу.
Полукруглая тихая бухта. Белые дюны. Невысокие сопки с плоскими, словно срезанными вершинами За ними, в отдалении, другие — те уже синие. А за синими — дымчато-голубые, сливающиеся с серым облачным небом.
На берегу бухты — поселок, значительно больший, чем на Медном. Центр Алеутского района Камчатской области — село Никольское.
Подошли мы к острову не с той стороны, с которой его увидел с борта пакетбота «Св. Петр» Витус Беринг. И все же, глядя на дюны и сопки, невозможно отрешиться от мысли, что примерно так же смотрел на этот остров с океана больной и несчастный капитан-командор.
Смотреть-то смотрел, но, конечно, совсем не так… В этом острове он видел спасение от неминуемой гибели корабля и всей команды, не зная, что лично для него это всего лишь небольшая отсрочка близкого конца. Он с трудом вышел на палубу из своей душной нечистой каюты. Зябко кутаясь в потертый меховой плащ, широко расставив короткие толстые ноги, смотрел он в подзорную трубу на неведомую землю. На его давно небритом, щекастом лице смертельная усталость и равнодушие сменились выражением тревожного ожидания. Что это за земля, он не знал.
Но все-таки в ней было спасение.
Можно по-разному оценивать деятельность и заслуги Витуса Беринга, человека, не доведшего в полной мере до конца порученного ему дела; человека, говорят, доброго, но слабого, нерешительного, заплатившего за свою нерешительность собственной жизнью и жизнью русских матросов; мореплавателя, чьим именем названы огромное море, пролив, отделяющий Азию от Америки, и остров, ставший его могилой.
Но трудно не испытывать душевного волнения, вспоминая о последнем этапе его скитаний по северным морям, приведших к этому острову.
16 июля 1741 года, после полуторамесячного плавания от берегов Камчатки на восток, Беринг и его спутники впервые увидели землю: величественная горная вершина, покрытая снегом и льдом, поднялась над океаном. Это была одна из высочайших гор Северной Америки, ныне известная под названием горы Св. Ильи.
Беринга поздравляли. Он равнодушно отмалчивался. И только позднее сказал двум участникам экспедиции — полковнику Плениснеру и натуралисту Стеллеру: «Мы не знаем, где мы, как далеко от дома и что нас вообще ожидает впереди…»
Сколько в этих словах тоски, обреченности, усталости старого скитальца по суровым морям, взявшего на свои плечи непосильную ему задачу, вероятно, понимавшего это и, быть может, предчувствовавшего свой недалекий конец!..
Обратный путь Беринга от берегов Америки — сплошное бедствие.
Пакетбот не переставая трепали жесточайшие бури. Старый штурман Эзельберг, проплававший пятьдесят лет по всем морям и океанам, признавался, что не видел таких штормов. Кораблем невозможно было управлять — его носило по прихоти волн. Жесточайшая качка выматывала силы даже у крепких, закаленных моряков. Половина команды была больна цингой, люди умирали каждый день.
«Не подумайте, — пишет Стеллер, — что я преувеличиваю наши бедствия: поверьте, что самое красноречивое перо не в состоянии было бы передать весь ужас, пережитый нами…» Это пишет отважный человек, который, по словам академика Л. С. Берга, «…не останавливался ни перед какими трудностями и вел жизнь самую простую. Всякое платье и всякий сапог были ему впору. Всегда он был весел…»
Беринг тоже болел цингой, лежал. Судном управляли штурманы — швед Свен Ваксель и Софрон Хитров.
Ваксель рассказывает: «В нашей команде оказалось теперь столько больных, что у меня не оставалось почти никого, кто мог бы помочь в управлении судном. Паруса к этому времени износились до такой степени, что я всякий раз опасался, как бы их не унесло порывом ветра… Матросов, которые должны были держать вахту у штурвала, приводили туда другие больные товарищи, из числа тех, которые были способны еще немного двигаться… И при всем том стояла поздняя осень, октябрь — ноябрь, с сильными бурями, длинными темными ночами, со снегом, крупой и дождем…»
Утром 4 ноября показалась земля.
«Невозможно описать, — пишет Стеллер, — как велика была радость всех, когда увидели землю. Умирающие выползали наверх, чтобы увидеть ее собственными глазами…»
Поднялся и больной капитан-командор. Землю приняли за Камчатку, даже узнавали окрестности Авачинской бухты. Всем хотелось верить, что это именно так.
Корабль был в отчаянном положении. Снасти порвались, парусами управлять было нельзя. Из всей команды могли работать десять человек.
Отдали якорь, начали развертывать канат, но он порвался. Каждую минуту волны могли бросить пакетбот на утес, угрожающе торчавший из воды. Они с такой яростью били пакетбот, что он дрожал, стонал. Отдали второй якорь — и снова порвался канат. И тут произошло чудо. С ревом налетел громадный вал. Он мог бы в щепы разбить пакетбот, но подхватил его и… перебросил через утес. «Св. Петр» оказался в спокойной воде.
Поделиться книгой: