Помоги проекту - поделись книгой:
В окнах много цветов: фуксия «царские кудри», бегония, герань.
Домик начальной школы. Сейчас каникулы. Низенькие парты сдвинуты к стене, на стоячих школьных счетах тоже висят связки сушеной рыбы.
Двухэтажное, деревянное, нерусского вида, поседевшее от времени и непогоды здание сельсовета с красной фанерной звездой над входом.
А вот и магазин. Не киоск, не лавочка — магазин. В просторном помещении, на широких полках — все, что нужно человеку. От разных круп, масла, шоколадных конфет «Красная шапочка», духов, зубной пасты, стихов Сергея Острового до резиновых сапог, пил, топоров, рыболовных крючков.
На стене магазина, на большом листе оберточной бумаги, — объявление, старательно написанное лиловыми чернилами: подписка на газеты и журналы.
На берегу, на голубой гальке, лежат килем вверх длинные черные лодки. Вокруг бухты скалы, сопки. А за ними долина, еще сопки, снова скалы, снова океан. Кругом океан!
Никто не жил на Командорских островах, когда их открыли. Заходили суда промысловиков, били котиков, морских бобров-каланов. Изредка оставались на зимовку. Российско-Американская компания переселила на Командоры несколько семей алеутов с Алеутских островов промышлять морского зверя. Охотно захаживали сюда иностранцы, даже селились на островах, привлеченные обилием «мягкого золота» — драгоценной пушнины.
Теперь на Медном живет несколько алеутских, несколько русских семей. В основном промысловики-охотники.
Хочется еще побродить по поселку, но вдруг по долине задувает холодный ветер, наползает туман, начинается морось — мельчайший дождь, вернее — туман, гонимый сильным ветром. Что поделаешь, Командоры — самое туманное, самое облачное место в Советском Союзе…
К вечеру прояснило. До начала литературного вечера в клубе оставалось больше часа. Снова захотелось пойти побродить.
Это ведь был первый день на Командорах, на острове Медном. И меня все время тянуло ходить и смотреть, ходить и смотреть. Пошел по тропе к прибрежным скалам.
Смеркалось.
Над мглистой пустыней океана холодно, угрюмо светилось придавленное низкими облаками, изорванное ветром, оранжевое крыло зари. Синяя-синяя, почти черная полоса резко отделяла зарю от поверхности океана. И все кругом: береговые утесы, поселок, оставшийся позади, — все тонуло в туманной мгле.
На этом плоском обломке скалы можно посидеть, покурить…
Прямо передо мной — хаотическое нагромождение камней. Круглых, как спины притаившихся зверей, угловатых, ребристых, будто гигантские кристаллы. Угольно-черные, они четко обрисованы на фоне медленно гаснущей зари. Ветер негромко посвистывает в жесткой траве. Аза камнями слышно беспокойное бормотание волн. Кажется, они подбираются ближе, ближе…
Честно говоря, было немного жутковато. И необыкновенно хорошо!..
Все, что окружало меня здесь, было новым, необычным, не виденным никогда. И в то же время… Ох, уж эта дурная привычка поверять жизненный опыт с литературными образами!.. Но то, что я видел сейчас вокруг себя, было удивительно похоже на иллюстрацию Дорэ — не то к Библии, не то к «Божественной комедии». Такие же грозно нависшие, клубящиеся облака, иззубренные скалы…
Как это у Данте:
Чего только не придет в голову, когда сидишь один в незнакомом месте, особенно если это пустынный берег океана в сумеречный час!..
Одно дело знать, что Камчатка, Командорские острова— северо-восточная окраина Советской земли. Другое дело зримо, физически ощутить это.
За черными камнями передо мной — трудно вообразимое пространство Мирового океана. Восточнее, на расстоянии многих сотен километров отсюда, — берега Аляски. До них, не считая островов Прибылова, — ни одного большого клочка суши в океане. Южнее — цепочка Алеутских островов. За ними, еще южнее, в безмерной пустыне воды, — Гаваи. Атолл Куре. Атолл Мидуэй. Те же волны, что глухо, сердито плещутся в двух метрах от меня, возможно, омывали их коралловые берега…
Стемнело. Но бледный отблеск зари все еще стоял над океаном. Подул сильный сырой ветер. Из-за камней доносился неумолчный ропот волн. Он стал будто слышнее, явственнее.
Со стороны прибрежных скал, отвесной стеною обрывающихся к воде, донесся слабый, невыразимо печальный крик кайры, чем-то потревоженной во сне.
В отдалении приветно мерцали огоньки. Там селение Преображенское, — десятка два небольших домиков. Там люди.
Не прошло и получаса, как я сидел на маленькой клубной сцене, за столом, покрытым розовой плюшевой скатертью. Зал ярко освещен, украшен флажками. Справа на стене, на красном полотнище, призыв:
ДАДИМ ГОСУДАРСТВУ
ВЫСОКОКАЧЕСТВЕННЫЕ ШКУРКИ КОТИКОВ
ЗАГОТОВИМ В ИЗОБИЛИИ
РЫБО-МЯСНЫЕ КОРМА
Зал переполнен. В передних рядах сидят принарядившиеся пожилые алеутки и алеуты. Много молодежи. Много вездесущей детворы. В общем — обычный литературный вечер в масштабах клуба сельсовета.
Но, по правде говоря, трудно было полностью отрешиться от мысли, что за стенами клуба, в ночном сыром сумраке, вокруг этого крошечного островка — черная пустыня океана…
Утром в бухту вошел мотобот — серая длинная ладья с будочкой на корме. Прибыли с котиковых лежбищ алеуты-охотники. Привезли две с лишним сотни шкур.
Охотники, невысокие, коренастые, неторопливо, один за другим сходят на берег. И каждый несет на себе по нескольку шкур, накинув их на голову бело-розовой мездрой вверх. Издали похоже на короткие плащи с капюшонами.
Вид у драгоценных шкурок незавидный. Мех грязный, свалявшийся. Сколько еще придется повозиться с ними, прежде чем их жадно расхватают на международных аукционах!..
Охотники будут потом целыми днями трудиться над шкурами: накинув их на специальные станки — «навои», скоблить мездру. Потом шкуры посолят и в бочках отправят на меховые фабрики.
Под мостом через быстрый ручей, протекающий по поселку, в прозрачной студеной воде (ручей заменяет здесь холодильник) лежат связки свежих котиковых языков. По вкусу они ничем не отличаются от телячьих.
С охотниками приехали Павел Федорович, председатель сельсовета, и Иван Федорович, бригадир охотников, знаток котикового промысла. Нет, они не братья. Павел Федорович алеут, Иван Федорович русский. И если что и роднит, сближает их, так это привязанность к Командорам.
Павел Федорович поспешил в сельсовет. Иван Федорович остался присмотреть за разгрузкой ладьи. Покуривая, сидим с ним на бережку. Он — высокий, сильный, спокойный. С проседью на висках. Похож одновременно и на охотника, и на мореплавателя — на человека, привыкшего к молчанию пустынных сопок, к океанским просторам. Говорит, как бы рассуждая сам с собой:
— Вам-то все в диковинку здесь, а мне родное. На Командорах я с тридцать девятого года. И теперь как-то даже плохо представляю себе жизнь в другом месте!.. Привычка? Нет, привычка не то слово. Тут что-то глубже, крепче… Да разве один я «прикипел» душой к этим местам? Не говоря уж о местных уроженцах, об алеутах, на Командорах немало людей, которые живут лет по двадцать. Вот Петр Николаевич — прожил здесь десять лет, здесь женился… Места, конечно, дикие, пустынные, но, как бы это лучше сказать, — самобытные. Своеобразные!..
— В позапрошлом году, в сентябре, были мы, медновские коммунисты, на острове Беринга на партийной конференции.
Последние шкурки доставлены на берег, сложены в сарай. Идем в сельсовет.
Павел Федорович сидит за своим столом, просматривает почту.
Пожилой, с приметной сединой в густых черных волосах, уроженец острова Беринга, он прожил всю жизнь на Командорах, не считая нескольких лет учебы в Хабаровском техникуме народов Севера.
В просторной комнате стучит пишущая машинка. Хлопает дверь, приходят люди за какими-то справками. Секретарь пристукивает бумажки печатью. Обычные будни сельсовета.
Настроение у Павла Федоровича, по-видимому, неплохое. Он довольно улыбается, щурится от папиросного дымка. Улыбка у него умная, с хитринкой. Да и почему бы ему не радоваться? План по забою котиков завершен — тот самый план, к выполнению которого призывало красное полотнище в клубе. Каких только планов не бывает на свете! Это, кажется, единственный в своем роде: его не положено перевыполнять — забой котиков строго регламентирован.
Затягиваясь дымом папиросы, Павел Федорович то и дело искоса поглядывает в окно. На берегу полным ходом идет разгрузка: с понтона перекатывают по доскам на берег железные бочки с горючим, перетаскивают ящики с кирпичом. Что-то из этого перепадет и ему, Павлу Федоровичу.
— Ох, сколько нам всего нужно, сколько нужно!.. — вздыхает он, нисколько, впрочем, не жалуясь, а даже как будто радуясь тому, что на острове много нужд и потребностей, которые следует удовлетворить. — Хотим заводить клеточное хозяйство. Это очень хорошо — клеточное хозяйство! — Говорит он слегка пришептывая, не выговаривая, как большинство народов Севера, шипящие, — «осень хоросо». И это придает его речи свистящую мягкость, ласковость.
Давно, давно пора отказаться от дедовских методов охоты на песцов: от «самоловов», ям с приманкой, от «курнушек», ловушек с падающей дверцой. Клеточное хозяйство — вот что нужно! Как на острове Беринга. Решили пока, в виде опыта, оборудовать вольеры на пятьдесят голов… Вот забили котиков, шкуры взяли, а туши оставили. А ведь это хороший корм для песцов. Почему оставили? Да потому, что не на чем вывезти. Не хватает плавсредств. Нужен сейнер!..
И еще нужен лес для строительства: многие дома нуждаются в основательном ремонте. Даже, собственно, не лес нужен — на берегах много плавника. Пилорама нужна!.. Без нее как без рук. Вот строится новая баня. Хорошая баня! Чтобы закончить ее, нужно тысячи четыре кирпича. (Быстрый взгляд на берег, где штабелем сложены ящики с кирпичом.) Ну кирпичом, кажется, разживемся!.. Нужно, чтобы побольше завозили недорогой мануфактуры.
Вообще-то на снабжение грех жаловаться. А вот наладить регулярную доставку почты — это нужно, очень нужно. Как зимой доставляют почту? — С самолета сбрасывают… Получили для клуба радиолу — осень хоросая радиола. Красависа! Молодежь хочет повеселиться, потансевать. Это хоросо.
Многое, многое нужно людям, живущим на маленьком островке! И этот немолодой, легкий, порывистый в движениях человек вкладывает душу в то, чтобы удовлетворить нужды островитян. А нужно им многое не потому, что живут они скудно, что они чем-то обделены. Нет, им нужно многое потому, что весь смысл нашей жизни в том, чтобы людям с каждым днем, с каждым годом жилось лучше.
Я высказал Павлу Федоровичу эту не очень-то оригинальную мысль. Он заулыбался, согласно закивал.
— Именно, именно так! Жить хорошо — это еще на все. Нужно жить еще лучше! Жить лучше — работать лучше.
Тут он срывается с места. Кирпич-то, все-таки, привезли не ему, а связистам. Они уж и машину пригнали на берег.
— Пойду, поговорю! Не может быть, чтобы не помогли. Баню-то достроить нужно! Хоросая будет баня. Красависа!..
КОМАНДОРСКИХ ОСТРОВОВ
Только что было солнце. И снова за окном, на улице, морось..
В светлой беленькой комнате уютно, тепло. Вышитые подушки, дорожки, салфеточки. Этажерка с книгами. Над ней — неизбежное, неодолимое, как рок, шишкинское «Утро в сосновом лесу». На столе — большой букет цветов.
На Командорах много женщин: алеуток, русских, разных возрастов, разных профессий. Они прочно связали свою судьбу с далекими островами. И все, что женщина спокон веку вносит в жизнь — уют, домовитость, все, что создает крепость семьи, тепло домашнего очага, как-то особенно мило и дорого видеть здесь, на маленьких островках, окруженных океаном.
Впервые я подумал об этом, сидя в двухкомнатной квартирке молоденькой учительницы начальной школы на острове Медном Нины Павловны.
Я застал ее за хлопотами по хозяйству. Она была в домашнем цветастом халатике. Забегала, засуетилась. Пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить ее не принимать «парадного» вида.
На вопрос «не скучно ли здесь?» она недоуменно всплескивает руками: «Что вы, когда же скучать-то»?
Верно, когда ей скучать? Помимо каждодневных уроков, она занята внешкольной работой. То готовит детский утренник, то руководит самодеятельностью. А воспитательная работа в семьях? Ее она считает одной из своих важнейших обязанностей. Вот и сейчас, в каникулярное время, она целыми днями возится с детьми. Надо как-то заполнить их досуг, организовать разумный отдых. Она говорит с характерной учительской интонацией в голосе, и поэтому нетрудно представить себе ее в классе перед притихшими ребятишками.
Кроме того, она депутат сельского совета. И я слышу от нее почти то же самое, что слышал утром от Павла Федоровича.
— Видели, какую баню строим? Обязательно посмотрите! Вот очень нужна пилорама… Ах, вам уже говорил Павел Федорович? Это человек на редкость беспокойной души!..
Хочется спросить ее: «А вы? Вы ведь тоже человек беспокойной души?!» Смотрю на молодую женщину в домашнем халатике, стараюсь представить себе ее трудовые будни в этой далеко не обычной обстановке. Сейчас-то хорошо: вон ужи солнышко опять собирается проглянуть!.. А каково здесь зимой? Когда поселок чуть не до крыш заносит снегом, когда пурга валит людей с ног, когда береговые скалы содрогаются под ударами волн взбесившегося океана?..
Окончила она педучилище, получила назначение на Командоры. Здесь работает ее муж — лаборант Камчатского отделения Тихоокеанского института рыбного хозяйства и океанографии. Здесь ее дом, ее семья, вся жизнь. Что же, разве эта ее жизнь, заполненная работой, заботами о семье, о доме, беднее, менее содержательна, чем жизнь любой другой советской женщины?.. Думаю, что нет.
Искренне написал я так или «для красного словца»? Искренне! Знакомясь с жизнью островитян, позднее знакомясь с жизнью камчатцев, я быстро пришел к весьма простому умозаключению: на далекой северо-восточной окраине страны люди живут теми же интересами, теми же стремлениями и мечтами, что и все мы. И ничего удивительного: это же наши люди. Правда, живут и трудятся они в условиях более суровых, чем на «материке». Помогут ли самые суровые условия помешать советскому человеку любить свою родную землю?
Я забегаю вперед. Сказать обо всем этом, вероятно, было бы уместнее где-то ближе к концу повествования. Но уж раз пришлось к слову — скажу теперь.
Мы часто говорим: «москвичи», «ленинградцы», «сибиряки», «полярники», подразумевая не какие-то местные или тем более национальные признаки. Это все люди нашей, Советской земли, но им присуща особая стать, которую порой трудно даже и определить. И вот теперь, слыша слово «камчатцы», я тотчас вспоминаю моряков и пограничников, рабочих и тружеников колхозных полей, рыбаков и лесорубов, учителей, врачей, культработников — всех, с кем сводила судьба. Все они — обыкновенные советские люди, но есть и у них особая «камчатская» стать. В чем она? Вернее всего, в их мужественной сыновней любви к своей щедрой и суровой земле, в их самоотверженном, порой нелегком труде, направленном к тому, чтобы сделать жизнь на этой земле счастливей и краше!..
…Из окна видны воспитанники Нины Павловны смуглолицые, черноглазые ребятишки алеуты, похожие на курносеньких японских куколок. Лежа животами на мостике через ручей, они с увлечением ловят на донные удочки серебристых гольцов величиной с ладонь. Приветливые, тихие, какие-то очень степенные ребятишки. Внезапно они вскакивают, куда-то убегают…
Нина Павловна рассказывает, что дети алеутов, как и все дети народов Севера, находятся на полном государственном обеспечении.
— Ну, а наше дело обучить их, воспитать, сделать людьми!.. Я вот часто думаю: как научить их любить Родину? Не только этот маленький островок, а всю большую Советскую землю. Ведь должны же они знать, что это их родная земля! И не просто знать, а чувствовать сердцем!..
Слушая ее, я вдруг вспоминаю, что в записной книжке у меня есть такая запись: поданным экспедиции переселенческого управления, в 1909 году на всей Камчатке имелось одиннадцать церковно-приходских школ, три школы грамотности и двухклассное училище. В них обучалось 270 мальчиков и 129 девочек. Были селения, не имевшие ни одного грамотного, ни одного учащегося. Занятия в школах нередко прерывались из-за отсутствия бумаги, карандашей…
А сейчас в области 259 школ и учится в них около сорока тысяч детей. Есть торгово-кооперативный, механический, индустриальный техникумы, медицинское, мореходное и музыкальное училища. В 1958 году открылось первое на Камчатке высшее учебное заведение — педагогический институт…
Хочу сказать об этом Нине Павловне, но она вдруг спохватывается:
— Заговорилась с вами и забыла! Я ведь обещала детям сходить с ними за цветами. Школьный гербарий собираем…
Она выглядывает за дверь. На крылечке сидят, притаившись, как мышата, пять-шесть ребятишек. Терпеливо ждут..
— Милые вы мои! Что же вы не постучались?
Через несколько минут мы выходим из поселка.
Сразу за домами зеленая, болотистая луговина, сплошь заросшая лиловыми ирисами.
Цветы Командорских островов!..
Поделиться книгой: