«Если», 2015 № 05

— А почему нет? Возможно, я умнее всех, с кем вы сталкивались до сих пор.

Еще одна пауза, но на сей раз наставник пришел в себя намного быстрее.

— Возможно, вы нахальней всех, с кем я сталкивался до сих пор, но я выполню вашу просьбу. С одним условием. Если после изучения рапортов вы не сможете предложить ничего нового и полезного, я сочту, что ваша тройка провалила задание. Вам все равно придется выполнить всю работу, но после возвращения на Землю вас ждет увольнение из ЭР.

Прежде чем я успела возразить и прежде чем до Мики хотя бы начало доходить, что происходит, этот высокомерный выскочка уже заявил:

— Согласен.

Это было так несправедливо, что у меня глаза чуть не выскочили из орбит. Я была на волосок от того, чтобы высказать миру все претензии и наплевать на последствия, но тут мне вспомнился один фокус — результат горького опыта. В критических ситуациях надо проговорить все то, что я хочу высказать, в голове и послушать, как это звучит, прежде чем открывать рот.

Так что выместить злобу мне так и не удалось, к глубокому моему разочарованию (и облегчению). Вместо этого я только сказала:

— Сэр, я прошу, чтобы доступ к материалам дали и мне, и кадету Коэну, если э-э это не будет означать, что от нас потребуют больше полезных открытий.

Наставник оглядел меня, чуть склонив голову к плечу, словно сомневался в моей вменяемости.

— Вы тоже намного умней всех тех несчастных олухов, что попадались мне на жизненном пути?

— Не думаю, сэр.

— Тогда я удовлетворю вашу просьбу.

Я не заметила, чтобы он подал какой-то знак, но из коридора появились два рослых военных и присоединились к нам.

— Сержанты Гопал и Линкольн, — сказал Михеалидес, не глядя на них, — сопроводят вас к вашим каютам. Никаких разговоров по дороге.

Он развернулся и зашаркал прочь, не сказав ни словечка на прощанье и даже не уронив непрошеную слезу. Сержант Гопал — насколько я могла судить по его дравидским чертам — внезапно ухмыльнулся и сделал широкий жест рукой, мол, после вас. Сержант Линкольн, физиономия которого выдавала афроамериканское происхождение, но кожа была на два тона светлее моей, повел себя куда менее приветливо. Он положил руки на спины Приама и Мики и толкнул их вперед. Точнее, попробовал толкнуть. Приаму хватило секундного промедления, чтобы «уйти в завязку», а Мику легким толчком с места не сдвинешь. Оба моих товарища тронулись с места и зашагали вперед по доброй воле как раз в тот момент, когда Линкольн решил поднажать. В результате он чуть не пропахал носом палубу — и по восторженному выражению его лица я поняла, что новым другом мы вряд ли обзаведемся.

Время от времени в экипажах попадаются венерианцы, так что не все каюты в звездолетах тесные. Но — о счастье! — моя как раз была такой. Надеюсь, Мике повезло больше, а Приама запихнули в кладовку.

Датагон вместе с обедом, не уступавшим по аппетитности больничному, мне доставил ухмыляющийся, но неразговорчивый сержант Гопал. Вдобавок он отбыл слишком поспешно, а я надеялась вытянуть из него хоть немного дополнительных сведений. Я вытащила датагон из чехла и была приятно удивлена тем, что кружок батареи показывал полный заряд. Включив машину, я запихнула в рот нечто отдаленно похожее на буррито. Запашок у этой штуки был такой, что я порадовалась почти полному отсутствию вкуса. Вот вам прелести вторичной переработки.

Включился экран, голоскрин армейской модели. Расставив иконки поудобней и порывшись в директории, я открыла самый ранний отчет о проекте, настроила видео и звук и откинулась на спинку кресла — увы, без ведерка попкорна в руках.

Во время второго года обучения в Академии я проходила тренировки на Марсе и на Венере. Пусть в другой звездной системе мне до сих пор побывать не довелось, разница между межпланетными и межзвездными полетами в основном количественная, а не качественная. И в том и в другом случае используется векторная тяга, где инерция сфокусирована в определенных направлениях, а внутри корабля поддерживается что-то вроде нейтрального пузыря. И там, и там также применяют гравитационное «лобовое стекло», чтобы избавиться от космической пыли, облаков газа и астероидов. Однако на межзвездном корабле этот г-щит представляет собой нечто вроде кошмарной воронки — червоточины, поглощающей пространство впереди себя. Она поглотила бы и сам корабль, если бы воронка и судно не поддерживали постоянно одинаковую скорость. Никто не знает, куда исчезает поглощенная материя, а на надсветовых скоростях воронка жрет немало. Может, невообразимые твари из невообразимого измерения явятся к нам одним прекрасным утром с невообразимыми штрафами за незаконный сброс отходов.

Извините, отвлеклась. Вообще-то я вела к тому, что комната слегка накренилась, и я поняла, что мы стартовали. Несмотря на перераспределение силовых векторов, помогающих уберечь пассажиров от неприятных (а порой и летальных) инерциальных и гравитационных эффектов, небольшое добавочное тяготение г-щита все же просачивалось внутрь всех кораблей, на которых мне приходилось летать. Большинство людей ничего не замечает, но мои пилотские биоимпланты сделали меня очень чувствительной к любым ускорениям. Обычно я отклоняюсь в противоположном направлении, что со стороны, наверное, выглядит глупо. Подавив раздражение, я попыталась сосредоточиться на самом раннем отчете.

Первое, что я заметила, была легкая зернистость изображения, хотя датагон был выставлен на самое высокое разрешение. Опять же нормальный человек не обратил бы на это внимания, но для меня с моим зрительным биоимплантом это смахивало на попытку взглянуть на пейзаж сквозь стекло, когда ты постоянно ощущаешь, что стекло отделяет тебя от того, на что ты смотришь. Смешно, как быстро мы забываем о прогрессе технологий, пока не натыкаемся на что-то из прошлого. Звук, по-моему, был записан идеально. Но тут та же штука — пилоты по звуку не ориентируются, так что мой слух никто специально не улучшал.

Если вас удивляет, почему я несу всю эту чушь, вместо того чтобы пересказать содержание отчета, то дело в том, что ничего достойного пересказа в этом сухом и пафосном докладе не обнаружилось. Если кратко, то эта напрасная трата терабайтов, записанная каким-то скандинавского вида импом еще до того, как он добрался до планеты, содержала данные по геологии, атмосферному составу, электромагнитной и гравитационной обстановке Эбретона вперемешку со скороспелыми и не относящимися к делу выводами.

Зато второй файл заставил меня выпрямиться в кресле и сосредоточиться.

Я никогда не бывала на экзопланетах с собственной растительной или животной жизнью, если, конечно, не считать людей представителями животного мира. А на Эбретоне хватало и того и другого. Тамошние версии деревьев и кустарников могли похвастаться ошеломляющим разнообразием цветов и текстур, но самыми чужеродными казались почти прозрачные кристаллические структуры, торчащие из каждого пня, ствола и ветки. По словам двух рассказчиков, которые так и не появились в кадре, это был местный вариант листьев и вечнозеленой хвои. Некоторые казались двухцветными или содержали неорганические на вид вкрапления. Большая часть несла электрический заряд, достаточный, чтобы от листа к листу время от времени пробегала искра. Совокупный эффект от этих электрических дуг даже в небольшом лесу создавал помехи, сильно затруднявшие радиопередачи.

У растений также обнаружилась привычка испускать по ночам легкий туман, лишь усугублявший густую, как гороховая похлебка, мглу. Это в сочетании с постоянным мерцанием бесчисленных слабых разрядов делало леса после захода недоступными для любой видеозаписи, в том числе в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах. В результате о ночной жизни растений и животных практически ничего не было известно.

Если говорить о животных, то они, пожалуй, были даже интересней растений. Опять же огромное разнообразие, но строение большинства базировалось на шестилучевой симметрии. Эволюция здесь улучшала кости: полые торсионные трубки оказались легче, но намного крепче их земного эквивалента. Зато местная эволюция не сумела изобрести ноги, лапы, ступни или копыта. Вместо этого большая часть живности передвигалась на шести тонких, волнообразно сокращающихся краях. С учетом этого некоторые перемещались на удивление быстро, но даже самого быстрого я бы обогнала, если бы бежала неспешной трусцой. Верхние конечности любого вида и формы тут были редкостью, однако животные развили весьма замысловатые замены: например, из вертикальных складок на телах некоторых местных хищников выстреливали сети, состоявшие из тонкой живой ткани. Если хищник попадал в цель, сеть обволакивала зверьков поменьше, а затем снова втягивалась в щель вместе с незадачливой добычей. Я бы предположила, что сети обладали избирательной липкостью. Ну что ж, жить захочешь, еще не так раскорячишься.

Лишь несколько видов использовали систему щель-сетка, но в целом щели тут были в моде. Я зачарованно уставилась на множество ловушек, манипуляторов и локомоционных органов, высовывающихся из этих углублений. Тройка животных, обрывающих рубиновые листья с помощью колючих шариков на стебельках, привлекла мое внимание — отчасти потому, что они были нехарактерно крупными, отчасти потому, что у них единственных из щелей торчало что-то вроде щупалец, но в основном потому, что на видео эти твари были выделены особенно ярко и помечены стрелками. Кажется, я начала догадываться, почему именно эти обжоры заслужили такие почести, и эти догадки мне не слишком понравились.

Биологическая запись длилась больше часа, но мой интерес не угасал. Со временем прибыл мой собственный обед, и, поедая загадочные яства, я решила, что хрустальная листва Эбретона определенно должна быть лучше на вкус. Я оставила большую часть обеда на тарелке и запустила третий отчет. Он был самым важным.

Как я и ожидала, в нем фигурировали те самые звери из предыдущего файла. Мне почему-то подумалось о гексагональных коровах, хотя особого сходства не наблюдалось. Я вызвала иконку со шкалой, и на картинку легла измерительная сетка из тонких полупрозрачных линий. Мои шестиугольные скотинки оказались крупными — самая большая достигала трех метров в… холке, том месте, где костяные структуры скрещивались, образуя что-то вроде короны.

Изображение одной из гексагональных корон приблизилось, и я ткнула пальцем в транспортную иконку, замедляя прокрутку. Каждое из четырех щупалец «коровы» раздваивалось на конце, формируя подобие двупалой руки. Все четыре щупальца периодически вытягивались, чтобы сорвать листья и затем запихнуть добычу в щель, из которой высовывалось другое щупальце. Видимо, они были недостаточно гибкими, чтобы достать до собственных щелей. Странное приспособление, подумала я, — ведь у твари уже имелась эффективная система добычи пищи, шипастые шарики на стебельках. Но природа не чужда излишествам. И все это было не настолько странно, как то, что украшало щупальца: металлические полоски или браслеты. Я увеличила картинку так, чтобы браслет оказался в фокусе. Крошечные кнопки и орнаментальные завитушки надписей заставляли предположить одно: существование технологии, достигшей уровня микроэлектроники.

Вообще-то я могла бы и не возиться с видео, потому что, стоило мне вернуться к просмотру на нормальной скорости, на записи в точности повторились мои манипуляции — вплоть до увеличения одного и того же щупальца. Это имело смысл. Для какой бы цели ни предназначались металлические объекты, их обнаружение меняло все для исследовательской группы ЭР.

Разумные виды, похоже, были большой редкостью в нашей галактике. Хотя, возможно, мы выбирали для посадки не те планеты. И все же из тысячи двухсот сорока четырех исследованных миров, включая Эбретон, лишь два могли похвастаться созданиями хоть с какими-то признаками разума. И ни один из этих видов не достиг уровня микроэлектроники.

Следующие три файла развивали тему великого открытия. Отчеты переполняло ощущение радостного волнения и ликования, даже в те минуты, когда записывающие устройства не показывали светящиеся восторгом глаза и широкие улыбки исследователей из ЭР. Камеры в основном фокусировались на гексакоровах. Импы, ведущие запись, называли их «эбретонцами», к моему великому отвращению. Для себя я решила использовать кличку «гексакоровы» — мне она нравилась намного больше.

Для изобретателей микроэлектроники эти создания выглядели на удивление скучными. Они ели, испражнялись и занимались тем, что рассказчик назвал репродуктивной активностью, и все это без малейшего энтузиазма. Я решила, что они спят. Из отчетов нельзя было понять, когда гексакоровы доставали свои паяльники или что там еще для работы над высокими технологиями, но исследователи предполагали, что это происходит в окутанной туманом ночи. На одной записи были запечатлены гексакоровьи роды — неспешная процедура, во время которой новорожденный вывалился из боковой щели родителя и плюхнулся на землю, не пробудив во взрослой особи никакого интереса или материнских чувств. Малыш был миниатюрной копией своей матери (если предположить, что отца не рожали), за одним лишь исключением: щупальца, так отличавшие этот вид от других эндемиков, пока не отросли. Проделав впечатляющий гимнастический трюк — учитывая отсутствие рук и ног, — малыш вытянулся вверх, подполз к ближайшему кусту и принялся ощипывать молоденькие листочки с помощью врожденной системы шипастых шаров. И колесо жизни вышло на новый круг.

К этому времени у меня уже глаза слипались, но я все же не устояла и включила следующий отчет. Он был посвящен попыткам установления контакта с гексакоровами. Даже приближаться к нашим поросшим щупальцами приятелям было рискованно, хотя и не по их вине. Местная живность в основном не обращала внимания на людей, а от растений в худшем случае можно было ожидать пассивной агрессии. Но земля в тех местах, где любили пастись гексакоровы, была испещрена небольшими ямками. Рассказчик высказал предположение, что дополнительная аэрация почвы шла на пользу местной растительности. Однако человек, реши он прогуляться там, мог провалиться в яму и сломать ногу. Что касается эбретонской фауны, то даже самые крупные ее представители были вне опасности — никому из них и в голову бы не пришло распределить свой вес между всего двумя жалкими точками опоры. Исследователь некоторое время рассуждал о том, откуда взялись ямы. Он склонялся к версии, что под землей активность животных могла оказаться даже выше, чем на поверхности.

После первых неприятных инцидентов группа по контакту перед походом на территорию гексакоров начала облачаться в снегоступы. Может, им следовало бы попробовать клоунские туфли, потому что технологически продвинутые твари отказывались уделять посетителям хоть каплю внимания. Я подумала, что непросто вести диалог с существами, которые словно и не подозревают о твоем существовании.

Команда ЭР шла на все новые ухищрения, чтобы вызвать интерес аборигенов, вплоть до того, что в какой-то момент они заявились на «пастбище», украшенные разноцветными флажками и вооруженные динамиками, орущими на все лады. И снова провал, как и в тот раз, когда они нарядились гексакоровами. Группа по контакту проявляла все большую изобретательность, но наградой им был большой и жирный ноль.

Предполагается, что отчеты исследователей должны быть объективны, однако сложно было не заметить, как люди пали духом. Надежда вспыхнула снова, когда один из импов наткнулся на брошенный гексакоровий браслет, вероятно поврежденный. После того как техники починили браслет, тесты выявили, что он принимает радиосигналы в широком диапазоне частот, но передает лишь на одной частоте, пробивающейся сквозь общие помехи. Группа настроила приемники на эту частоту и записала множество сигналов. Аналитики проекта предположили, что в этих передачах используется какой-то язык или языки, но даже после консультации с лучшими лингвистами Земли никто из людей так и не смог выявить языковой структуры, не говоря уже о том, чтобы уловить смысл. Единственным светлым пятном в этом море непонимания был четко различимый взвизг, с которого начиналась каждая передача. Эксперты решили, что это своего рода приветствие, нечто вроде: «Здравствуйте. Давайте поговорим».

Группа по контакту на Эбретоне с вновь обретенной резвостью — что особенно умиляло, учитывая снегоступы, — вооружилась гигантским набором приемников, детекторов, антенн, усилителей и проводов. Они опять попытались наладить хотя бы тончайшую нить понимания с аборигенами. Но после стандартной недели беспрерывных усилий им пришлось упаковать свое барахло и вернуться домой, понурившись и уже не прыгая от восторга.

Их разочарование опять было столь ощутимо, что даже у меня испортилось настроение. Поэтому я отключила запись, проделала последние обязательные упражнения, совершила то, что Приам именовал «ночными омовениями» и улеглась на диван-трансформер. Диван зафиксировал мое горизонтальное положение, превратился в кровать, и я провалилась в сон, как неудачный исследователь, проваливающийся сквозь предательскую оболочку Эбретона.

* * *

Итак, у меня была куча свободного времени и целое море мотивации. После трех дней одиночного заключения я просмотрела достаточно отчетов и узнала достаточно подробностей, чтобы впасть в настоящую депрессию. Конечно, не столь глубокую, как команда ЭР после тридцати лет неудач, но мой личный счетчик разочарования достиг абсолютного максимума.

Я не могла представить, как юный гений дальше по коридору сможет почерпнуть из этих отчетов что-то новое об Эбретоне в целом и гексакоровах в частности — нечто такое, до чего не додумалась планетарная команда исследователей. Возможно, если бы правила ЭР позволяли не столь щепетильно относиться к инопланетным разумным формам, например подвергнуть их пыткам или вивисекции, какие-то успехи в установлении контакта и были бы достигнуты. Но в теперешней ситуации Высшие Инстанции решили, что довольно уже тратить деньги, ресурсы и человеческие жизни, пытаясь добиться взаимопонимания с представителями — тут я цитирую официальный отчет — «такого социально изолированного вида». Мы даже не могли воспользоваться невероятными природными ресурсами Эбретона, потому что правила ЭР запрещают коммерческую эксплуатацию миров, населенных разумными видами.

Мы с Микой общались каждый день, хотя увидеть его вживую было бы приятней, чем трепаться по сети. Мику тоже не посетили никакие озарения, но наша совместная неудача его не расстроила. Я была в таком миноре, что даже спросила венерианца, как ему удается оставаться настолько чертовски веселым.

— Иногда я весел, а иногда печален. Если я немного подожду, настроение все равно изменится, поэтому стоит ли воспринимать это серьезно?

— Но, Мика, ты же всегда улыбаешься, — возразила я после секундного раздумья.

— Дзен учит нас, как оставаться в хорошем настроении независимо от обстоятельств, а улыбка помогает создать правильную атмосферу как для себя, так и для окружающих.

Я постаралась, чтобы мой вздох прозвучал не слишком громко.

— Ты ведь понимаешь, что нас скоро выкинут из ЭР?

— Ты только напрасно расстраиваешься, думая о том, что может произойти, — хмыкнул он. — В моем мире царит вечное молчание, а тучи такие плотные, что едва можно разглядеть очертания солнца. И кто же окажется тем везунчиком, который сможет насладиться столь редким зрелищем?

— О чем ты вообще говоришь? Иногда я тебя совсем не понимаю.

— Тогда могу я спросить у тебя: что тут сейчас происходит?

— Что происходит? Я отключаюсь.

В ответ раздался лишь громкий смешок, и я вырубила наш приватный канал.

* * *

На четвертые корабельные сутки чуть ощутимая тяга гравитационного щита исчезла. Я уже настолько привыкла к ней, что теперь казалось, будто кабина накренилась в противоположную сторону. Ко мне заглянула врач. Она взяла пробы крови и проверила общее состояние здоровья. Через несколько минут после ее ухода объявился хмурый сержант Линкольн и без особых церемоний махнул мне рукой на выход. Товарищи по команде ждали меня в коридоре в сопровождении сержанта Гопала. Меня не порадовала ни блаженная улыбка Мики, ни сжатые зубы и нездоровый блеск в глазах Приама. Венерианцу, похоже, одиночное заключение показалось желанной передышкой — он сполна мог насладиться созерцанием своего пупка и выращиванием там пары-тройки лотосов. Ведь ничто не могло ему помешать, не считая звонков от меня. А если бы Приаму удалась его задумка, он бы так и лучился самодовольством. Сержанты отконвоировали нас на корабельный мостик, где нам пришлось ждать, пока наставник Михеалидес — тот самый, что так тепло приветствовал нас на борту «Скайларка», — снизойдет до того, чтобы обратить внимание на наше присутствие. Первые же слова, слетевшие с его губ, со смертельной точностью ударили прямо по кнопке «ужас» глубоко у меня в душе.

— А, бесславная троица. Мы выходим сейчас на орбиту Эбретона. Полагаю, гениальный кадет Галанис сумел обнаружить факты, которые помогут спасти проект?

— Да, сэр, — тихо ответил Приам. — Сумел.

Мои брови поползли вверх в унисон с бровями наставника.

— И в чем, — поинтересовался он, — заключается ваше великое открытие?

Михеалидес не добавил «умоляю, поделитесь», но я твердо убеждена, что эти слова висели у него на кончике языка.

— Я не могу рассказать это, сэр. Не сейчас.

Я была уверена, что Михеалидес не сумеет задрать брови еще выше. И ошиблась.

— Быть может, вы соизволите уведомить нас о причине, побуждающей вас на это временное молчание?

— Я думаю, что вы отмахнетесь от моей идеи, если я не предоставлю доказательств.

Приам говорил так, словно внезапно стал другим человеком. Почти искренне.

— И как же вы собираетесь изыскать эти доказательства, кадет?

— Я смогу это сделать лишь в том случае, если вы позволите нам приблизиться к эбретонцу.

Если бы взглядом можно было сверлить дыры, у Приама в голове образовались бы новое отверстие.

— Вы ожидаете, что я дам разрешение… у меня просто нет слов, кадет. Вы хотя бы представляете, с какими сложностями сопряжена организация такой экспедиции, особенно сейчас? Или необходимые для нее тренировки? Нет, не представляете. Есть общий курс обучения, который пока не проходил ни один из вас, и специальное обучение для работы в конкретных условиях.

— Мы быстро учимся, сэр.

— Как вообще вам пришло в голову, что я дам такое разрешение?

Никогда прежде я не видела, чтобы лицо Приама сияло такой искренней, неподдельной решимостью.

— Потому что, если я прав — а я прав, — это оправдает все затраченные здесь человеческие усилия и время и нам не понадобится сворачивать лагерь или эвакуировать команду ЭР.

Наставник огладил подбородок.

— Это было бы сильным аргументом, если бы я хоть на секунду вам поверил.

Приам заколебался, что тоже было для него нехарактерно.

— Сэр, я надеюсь, вы в курсе, что семейство Галанис — одно из самых богатых на нашей с вами родной планете и что у нас есть традиция выделять каждому отпрыску существенные средства, чтобы по возможности сгладить его жизненный путь.

— Да, я в курсе. И что?

Я уставилась на Приама. Значит, этот козел был не только наглым и высокомерным, но еще и омерзительно богатым.

— Я уже достаточно взрослый, чтобы получить доступ к своему фонду. Если вы позволите мне проверить мое предположение и оно окажется неверным, я пожертвую все деньги на компенсацию расходов по эвакуации персонала ЭР.

Я снова уставилась на Приама, на сей раз в глубочайшем изумлении. Он готов рискнуть своим состоянием ради того, что по всем признакам было блефом?

— Хм-м. Выдающееся и любопытное предложение, кадет. Вы подпишете необходимые документы.

— Разумеется.

— Тогда, возможно, я позволю вам совершить эту глупость. Пройдемте в мой офис. Там мы сможем извлечь нужные бланки из директории корабля. Оказавшись в лагере, вы все должны будете пройти двухдневное специальное обучение, обычно занимающее две недели. Надеюсь, что ваше утверждение о «быстрой учебе» не окажется преувеличением. Судя по тестам кадета Коэна, результаты которых я недавно изучил, по меньшей мере один из вас плохо подготовлен к этой миссии. Мы совершим посадку через двадцать минут, так что давайте поспешим с легальными процедурами.

— Чтобы проверить мою теорию, мне также понадобится кое-что, хранящееся в лагере экспедиции.

— Да? И что же? Пойдемте со мной и расскажете мне по дороге.

* * *

Натаскивали нас сурово: по двенадцать стандартных часов в сутки, состоявших из лекций и физических тренировок, проводившихся в чем-то типа огороженного детского садика. Там нам по очереди подсовывали все опасности Эбретона, которых оказалось больше, чем упоминалось в отчетах. Местная живность в основном была безвредна, хотя парочка видов и могла случайно прикончить человека, угодившего в неудачное время в неудачное место. Но растения — совсем другая история. Те «листья», что показались мне столь красивыми в записи, никак нельзя было назвать мягкими и безопасными. Некоторые деревья были вооружены естественными кинжалами, острыми, как новенькие лезвия, и твердыми, как кварц. И обнаружить растения с такими листьями-лезвиями было нелегко даже в саду, потому что они не выделялись среди остальных. А заметить их вовремя в дикой природе — дело одновременно и жизненно важное, и почти невозможное для неопытного путешественника. Ах да, некоторые из этих деревьев еще умели неожиданно размахивать ветвями. Полагаю, из погибших животных получалось отличное удобрение.

Втайне я порадовалась тому, что Приам единственный не справился с садом. Уворачиваясь от одного машущего листьями-бритвами растения, он угодил прямиком в объятия второго. Его гордость при этом, правда, ничуть не пострадала. Марсианин отделался парой царапин, а удар по большей части принял на себя его ЭР-комбинезон. Это тоже не взволновало Приама, но лишь до того момента, когда выяснилось, что у станции не хватает ресурсов на ремонт современной техники и даже на детальную диагностику неполадок. Тот факт, что комбез показывал приемлемую работоспособность, не стер хмурую гримасу с лица нашего гения.

После детсадовской тренировки нас обучили «мягкой походке», чтобы безопасней перемещаться по изрытой вентиляционными ходами поверхности Эбретона. Фокус заключался в том, чтобы ковылять на полусогнутых ногах. Мы тренировали походку как со снегоступами, так и без них. Идея состояла в том, чтобы как можно слабей отталкиваться от земли. Приам заметил, что они с Микой уже освоили эту технику в качестве «профилактики против перенапряжения спины и связок» в условиях большего земного притяжения, так что дальнейшее обучение было лишь пустой тратой времени. Инструктор согласно кивнул, но продолжил натаскивать всех троих. Мика в свою очередь заявил, что его ноги и так размером почти со снегоступы. Это замечание инструктор просто пропустил мимо ушей.

В академии нас неплохо обучили обращаться с ультраволновым оружием, но здешние УВ-пушки смахивали на антиквариат, так что нас заставили снова пройти подготовку. Правда, лишь для того, чтобы инструктор — неохотно признавший, что мы готовы совершить прогулку в лес в сопровождении гида, — сообщил нам, что никакого оружия нам не дадут. Вооруженный проводник защитит нас там и тогда, когда сочтет это необходимым. Вдобавок только этому гению доверят такой ценный артефакт, как рацию, настроенную на пробивающую помехи частоту. Итак, благословясь, мы отправились в путь.

Одно дело — смотреть видеозаписи природы незнакомой планеты, хотя качество последних записей было отличное. И совсем другое — оказаться на этой самой природе. Немного помощи от целого набора нашлепок, которые пришпандорили к нашей коже, и местным воздухом стало возможно дышать. Кстати, нас радостно предупредили, что снимать нашлепки будет чертовски больно. Гравитация тут была чуть выше земной, но в полете благодаря замечательной кухне я сбросила вес, так что лишней тяжести не чувствовала. Да и местность вокруг совсем уж чуждой не казалась. Но после того как мы покинули песчаный пляж, где базировался скрытый за светопреломляющими экранами лагерь, и вошли в лес, я настолько потеряла чувство направления, что едва не падала с краулера.

Все дело было в растениях, а точней, в плоских драгоценных кристаллах, игравших здесь роль листвы. Днем растительность высасывала так много влаги из воздуха, что нос у меня пересох, как Долина Смерти, несмотря на умеренно теплую погоду. Воздух был совершенно стерилен, а бесконечные ряды и спирали хрустальных гребней, видневшиеся повсюду, куда ни падал взгляд, вызывали у меня головокружение.

Многие «листья» оказались крупней и прозрачней, чем я представляла, сквозь них виднелись другие и так далее, и так далее. Цветовые комбинации были не просто невообразимо сложными, они менялись с каждым дюймом, который проползал мой верный, хотя и несуразный скакун.

Наши краулеры ничем не напоминали стандартные миниатюрные танки, весело катавшиеся с помощью гусениц, пока не врубали гравитационные заглушки и не взмывали вверх. Накося выкуси. Куда больше они смахивали на глубокие ведра с безумным движком. Инженеры ЭР — все как на подбор гении калибра Приама — создали сложную систему протекторов, имитирующую способ передвижения местных животных и щадящую глинистую поверхность планеты. А результат? Мы вкатились в лес примерно на той же скорости, на которой я могла бы передвигаться пешком. Поначалу я была даже рада тому, что мы едем так медленно, но потом, когда мозг приспособился к окружающей обстановке, эта радость угасла.

В какой-то момент наш проводник в неизведанное, угрюмолицый разведчик по имени Нил Кориака с УВ-пушкой в набедренной кобуре и аптечкой в заплечном мешке, немного опередил нас. Я воспользовалась этим, подогнав свой краулер ближе к Приаму. С того момента как мы покинули корабль, нам так и не представилось возможности поговорить наедине, потому что наедине нас не оставляли. В лагере мы тоже жили раздельно. И можете не сомневаться, у меня было что ему сказать.

— Хотелось бы мне верить, что ты знаешь, что делаешь, — как можно тише прошипела я.

Приаму хотя бы хватило такта на то, чтобы поежиться.