Помоги проекту - поделись книгой:
Всё-таки нет. Вот Захар мог бы быть моим другом. А Андрей – просто сосед по парте.
Так глупо вышло, на физике меня спросили. Пришлось соврать, что я не сделал домашку. «Пару» схлопотал ни за что ни про что.
Зато потом на литературе был номер. Лидия Сергеевна нам говорит: дети, вы вообще стихи знаете наизусть какие-нибудь? Или у вас одни телефоны в голове?
Ну, Андрей, конечно, руку поднял.
– Я знаю. Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу…
И косится на Мишку Толмачёва, у него палец сломан как раз. Вот же Андрей, скажет – ничего такого, а весь класс под партами хихикает.
– А посерьёзнее ты не знаешь стихов? – спросила Лидия Сергеевна.
– Знаю. Буря мглою небо кроет…
Кстати, Андрей хорошо читал. И когда в конце сказал: «Выпьем с горя; где же кружка?» – тоже все начали смеяться. Уж такой он человек.
А самые лучшие стихи рассказала Кира. Вот я не ожидал от неё.
Это Бунин оказался. А я думал, он только рассказы писал, не знал про стихи.
Вот Кира! Не зря у неё такая родинка. Я не ожидал, что она может такие стихи читать, вот так, при всех.
И после неё многие перестали стесняться. Удивительно, что люди знают наизусть столько.
– Тимофей, а ты?
– Я нет. Не знаю.
– Мне показалось, ты хотел…
Я помотал головой. Ещё я буду при всех!
– Знаешь, если не хочешь читать – можешь написать. Я потом прочту, – сказала вдруг Лидия Сергеевна. Вообще она меня иногда выделяет как «серьёзного человека», мне от этого жутко неловко. Она меня переоценивает. Я молчу не от серьёзности – просто мне часто нечего сказать.
– Можно, я тоже напишу? – вскочил Андрей.
– Можно, Корольков, можно.
Я решил и правда написать. А чего такого? Мы с Захаром вчера читали книжку, старую, ещё папину. И там есть стихи, по-моему, совсем не детские. То есть детские, но я как-то над ними застыл. Такие. Автор – Уолтер де ла Мэр. И я их записал, как помню.
Я читал тогда Захару всё подряд и не вникал особо, перелистывал страницы, и всё. А тут прямо остановился. Ведь я тоже так! Смотрю на всех, будто из окна. А когда уйду – никто не заметит… Никто. Ну, мама с папой. Но у них ещё двое детей есть. Мне иногда кажется, я им вообще только чтобы посуду мыть, ходить за картошкой и с Захаром сидеть.
В общем, недетские стихи.
А потом заглянул к Андрею. И прочёл, что он пишет.
Вот Андрюха! Интересно: что Лидия скажет?
Мне она сказала:
– Спасибо, Горелов. Очень хорошие стихи выбрал. И ты, Андрюша, тоже хорошие, я Олейникова очень люблю. Ты вообще гораздо тоньше и умнее человек, чем хочешь казаться.
И Андрей покраснел страшно. Он терпеть не может, когда его Андрюшей зовут.
И ещё Лидия добавила:
– Я всегда говорила, что вы у меня любимый класс. И не ошиблась.
И я подумал: странно. Как класс может быть любимым? Все двадцать восемь человек?
И – да, быть таким классом приятно. Поднимает самооценку.
Хотя ты всего двадцать восьмая часть этого любимого.
Потом в столовой ко мне подошли Кира и Агриппина. Я один сидел, и они вдруг сели со мной.
– Тимофей, у тебя всё нормально? – это Кира спросила.
– Да.
– Задумчивый стал какой-то.
– У меня несчастная любовь, – сказал я серьёзно, глядя прямо на её родинку-капельку. Но выдержал не больше секунды – фыркнул.
– А, – ответила она. – Заешь шоколадкой. Очень помогает.
– Скажи, а почему Бунин? – спросил я её.
– Так вышло. Мы с мамой деньги искали…
– Какие деньги?
– Ну, она иногда прячет в книгах, сама от себя. И мы искали, искали, перелистывали книжки. И нашли; а на той странице были эти стихи. И тут мама их прочитала и говорит: «Надо поехать в Питер». Я думала, это она так – денег же нет. И представь, на выходных мы и правда сели и поехали! Ну, я и запомнила стихи, конечно. Красивые?
– Очень. И вообще, хорошая история, – говорю я.
Даже немного завидую: у меня ведь такой нет. И мы молчим. И Агриппина молчит, ей, наверное, тоже нечего рассказать.
И вдруг она на меня посмотрела. Я даже жевать перестал. Буквально секунду. На меня ещё никто никогда так не смотрел.
– А ты что написал? – спросила Кира.
Надо же, она не заметила, как Агриппина на меня посмотрела. А казалось, все видят.
– Д… детское, – сказал я. У меня как-то горло сдавило и голос не сразу прорезался. – Брату вчера читал.
– У тебя брат маленький? – спросила Агриппина.
– Да. Захар.
– Ого. Захар. А у меня большой. Женится завтра.
– Как женится… Брат?
– Ну да. Ему двадцать пять лет.
Кажется, я впервые поговорил с Агриппиной. А потом в коридоре меня догнал какой-то старшеклассник и говорит: «Твоя сестра кошелёк оставила, передай ей». Я сначала не понял – моя сестра ведь в другой школе учится. А потом дошло.
Всё же мы с Агриппиной и правда очень похожи.
Вот такие красивые стихи читала Кира, а Агриппина посмотрела просто. Надо же. Как это много.
Хотел бы я с ней встречаться? Нет. Когда встречаешься – надо же что-то говорить, а я не знаю, что. И с Кирой то же самое. Нет, я лучше просто буду смотреть.
Дома я сразу запрыгнул на свою верхнюю кровать (у нас двухъярусная с Захаром), достал блокнот и написал на первой странице в углу: «А». Значит – Агриппине. И тут же хлопнула дверь – мама с Захаром пришли. И понеслось…
– Тимтим, расскажи, расскажи!
– Значит, так. Жил-был… э-э-э… Бумажный Солдат. (Я взял ножницы и стал вырезать его.) Ещё были солдаты Железный и Пластмассовый. Они охраняли цветок с трёх сторон. Никого не подпускали!
Подошла собака Морковка: «Можно я понюхаю ваш цветок?»
«Нельзя!» – сказал Железный Солдат.
«Нельзя!» – сказал Пластмассовый Солдат.
«Можно, только осторожно, не сломай!» – сказал Бумажный.
Потом пришла… м-м-м-м… Пришёл робот. И спросил: «Можно мне посмотреть цветок?»
В общем, Бумажный Солдат пустил посмотреть цветок и робота, и гонщика на мотоцикле, и бабочку из конфетного фантика.
«Ты плохой солдат! Плохо охраняешь!» – сказали Железный и Пластмассовый Солдаты.
«Что я могу сделать? Я слишком мягкий», – ответил Бумажный Солдат. И… И…
– И вот, – подсказывает мне Захар.
– Да. И вот… Пришли Злые Ножницы! И говорят: «Можно мы посмотрим ваш цветок, щёлк-щёлк?» Конечно, они пошли не к Железному Солдату и не к Пластмассовому. Пришли к Бумажному, потому что он самый мягкий.
«Нельзя! – сказал Бумажный Солдат. – Уходите!»
«Не уйдём! Мы сейчас тебя самого разрежем пополам, щёлк-щёлк!»
Но Бумажный Солдат не испугался. У него было мягкое, но храброе сердце. И он схватил скотч! И заклеил ножницы скотчем! Они теперь ни слова не могли сказать!
Тут ему на помощь пришли Железный и Пластмассовый Солдат, и они выгнали, выгнали, выгнали Ножницы со стола!
А потом и говорят Бумажному Солдату: «Прости нас. Ты хороший солдат!»
А он отвечает: «Вы мне помогли, вы очень хорошие друзья!»
Интересно, можно так сказать – «мягкое, но храброе сердце?» Про бумажного солдата, наверное, можно. Я, честно говоря, поначалу и правда хотел разрезать Солдата, а потом склеить его скотчем. Но не смог – он уже стал живой. Ну, и с ножницами вышло тоже неплохо, хоть и не такой триллер, как можно бы.
Потом я стал вырезать Захару ещё человечков. И город. Домики ставишь уголком – они держатся, не падают. Я вырезал, а Захар сгибал. Тихо-тихо. Даже мама заглянула – чего у вас так тихо? Потом Захар опять включил звук:
– И он пошёл туда-а, а там яма… А тут дын-дын-дын! У-у-у-у, а тут ты-дымс!
Я тихо отполз на свою верхнюю кровать. Неожиданно брат перестал мне мешать, совсем.
Я не знаю, почему он заплакал. Я этого не хотел. Просто я будто видел это всё: снег кругом, край земли, человека и коробку. Я бы мог придумать ему всё что угодно – подложить в коробку что-то интересное и нужное. Ну, не знаю даже, что. Компас. Бинокль.
Но как я могу, если
Поделиться книгой: