Помоги проекту - поделись книгой:
Мак Рейнольдс
Зерно богоподобной силы
Андрей Балабуха
Мак Рейнольдс, добрый мой приятель
Нет, конечно же, знаком я с ним не был: заокеанские вояжи для отечественного фантаста ненамного осуществимее экспедиций на Марс; Рейнольдс же хотя и посещал Россию, но — в оттепельные годы, когда я едва-едва написал свой первый рассказ, до опубликования которого должно было пройти еще шесть лет…
И все-таки есть в этих, в заголовок предисловия вынесенных словах правда — не зря же они так естественно укладываются в знакомую с детства пушкинскую строку — ложатся, хотя родился Мак Рейнольдс отнюдь не «на брегах Невы» (это оказалось как раз моим уделом), а подле вод озера Тулара, в маленьком калифорнийском городке Коркоран. Произошло это событие в 1917 году — почти семь десятилетий спустя после того как в здешних краях обосновались его предки, золотоискатели призыва того самого 1849 года, когда открытие золотоносных месторождений в Калифорнии и вспыхнувшая вслед за тем золотая лихорадка заставили многих обитателей давно обжитого Восточного побережья или обживаемого Среднего Запада сняться с места и «как аргонавты в старину, покинув отчий дом» ринуться на самый юг Западного Побережья. Правда, разбогатеть в одночасье предкам Рейнольдса не удалось, однако и полного разорения и отчаяния — участи большинства золотоискателей — они также избежали. И тяги вернуться к ларам и пенатам также не испытывали — обетованная калифорнийская земля накрепко привязала их к себе.
Здесь, в Коркоране, юный Даллас Мак-Корд Рейнольдс — таково полное имя будущего фантаста — окончил школу. Вопрос, чем заниматься дальше, не стоял: человеку, живущему в Калифорнии, всего-навсего в каких-то ста двадцати километрах от Тихого океана, и наделенному к тому же хоть мало-мальски развитым воображением, трудно не ощутить зова дальних морей. Конечно, для большинства этот звук остается лишь романтическим «раковины пеньем» отроческих лет — мотивом, уже в юные годы постепенно стихающим, а к зрелости и вовсе остающимся лишь смутным воспоминанием о грезах подростковых времен. Но вот что любопытно: в силу каких-то тайных причин к этому зову зачастую оказывались особенно чувствительными писатели-фантасты. Среди отечественных можно назвать в этой связи Ивана Ефремова и Илью Варшавского, Евгения Войскунского и даже вашего покорного слугу; не так уж трудно назвать и ряд американских имен, но ограничусь лишь одним, выше всех прочих стоящим — Роберт Энсон Хайнлайн, выпускник Военно-морской академии в Аннаполисе, проплававший два года и по здоровью вынужденный выйти в отставку. Замечу кстати, что никто из вышеперечисленных и не упомянутых здесь не стал моряком-профессионалом — у одних, как у Хайнлайна или Ефремова, морская карьера оказалась достаточно короткой, у других не состоялась совсем… К числу последних относится и Мак Рейнольдс. Решив связать судьбу с морем, он отправился с юга Западного побережья на юг Восточного — в Новый Орлеан-, где поступил в Морской кадетский корпус, училище не столь элитарное, как Академия в Аннаполисе, но тем не менее достаточно престижное. Однако, успешно окончив курс, свежеиспеченный второй лейтенант штурманской службы незамедлительно подал в отставку. Чем он мотивировал свой поступок — Бог весть.
Но как бы то ни было, а в конце 1937 года Рейнольдс уже объявляется в штате Нью-Йорк в качестве сотрудника одной из провинциальных газет.
Впрочем, журналистская его карьера вскоре была прервана второй мировой, в годы которой он служил в транспортных войсках (но, заметьте, вовсе не на флоте). А после победы с головой окунулся в политическую деятельность.
Интерес к этой области человеческой деятельности он унаследовал от отца, Верна Л. Рейнольдса, убежденного социалиста — правда, не в привычном нам понимании, а в традиционной для англо-саксонской традиции лейбористской трактовке. Дважды Рейнольдс-старший даже баллотировался в президенты США от Социалистической партии труда, одним из основателей которой являлся. Сын же его на протяжении четверти века был одним из активистов партии, хотя целиком и полностью эта работа поглощала Рейнольдса-младшего не так долго — семь лет, пролегших между его демобилизацией и 1953 годом, когда он снова вернулся к журналистике. Вернулся, обогащенный немалым жизненным опытом, теперь уже достаточно разносторонним, а главное — активным самообразованием, которому упоенно предавался все послевоенные годы, отдавая предпочтение политэкономии, политологии, социологии, историософии и иным общественным дисциплинам, представлявшимся ему куда важнее наук естественных и тем более гуманитарных, что отвечало не столько нуждам его практической политической деятельности, сколько внутренним интеллектуальным запросам. Не знаю, бранил ли он Гомера и Феокрита, но уж точно… читал Адама Смита И был глубокий эконом, То есть умел судить о том, Как государство богатеет, И чем живет, и почему Не нужно золота ему, Когда простой продукт имеет.
Второй период журналистской деятельности Мака Рейнольдса продолжался десять лет, начавшись, как уже было сказано, в 1953 году и завершившись в год далласской трагедии, унесшей жизнь тридцать пятого президента США, сверстника нашего героя и, кстати, в молодые годы тоже флотского офицера. Причем все это десятилетие Рейнольдс провел на одном месте, в одной должности — редактора отдела в журнале «Роуг», что в переводе на язык родных осин означает «Проказник».
А параллельно с журналистикой Мак Рейнольдc истово предавался сочинительству. Дебютировал он в литературе вскоре после демобилизации первый его рассказ «Что есть храбрость» появился на страницах журнала «Эсквайр» в декабре 1946 года; правда, это была не фантастика, а чистой воды детектив. В этом и родственных жанрах он и работал поначалу, публикуя свои рассказы и повести от случая к случаю и пользуясь самыми разными псевдонимами — Кларк Коллинз, Гай Мак-Корд, Даллас Росс и Марк Мэллори. Впрочем, нельзя сказать, чтобы занятию этому Мак Рейнольдс отдавал слишком много сил и времени — за пять лет свет увидели всего семь его произведений. Рождение же Рейнольдса-фантаста произошло в 1950 году, с появлением на страницах журнала «Фэнтестик Эдвенчерс» (то бишь «фантастические приключения») его рассказа «Изоляционист». А годом позже был опубликован и первый его роман — «Дело маленьких зеленых человечков». Назвать это произведение фантастическим в полном смысле слова нельзя — скорее, следовало бы говорить о некоем паллиативе, компромиссе между фантастикой и детективом, о подступах к НФ: в основе романа — таинственная детективная история, приключившаяся на конгрессе любителей фантастики.
Поначалу Рейнольдc много и охотно кооперировался с коллегами-фантастами: ему случалось выступать в соавторстве с Фредериком Брауном (два их совместных рассказа включены и э этот сборник), с Теодором Когсуэллом, с Августом Дерлетом. Вообще, надо сказать, в англо-американской НФ: соавторство — метод работы широко распространенный и куда более почитаемый, нежели у нас. Мйе, грешным делом, понять это трудно: в моем представлении всякий акт творчества суть процесс глубрко интимный, а потому соавторство представляется чем-то противоестественным. Но попробуй докажи это, скажем, Фредерику Полу, писавшему то с Сирилом Корнблатом, то с Джеком Уильямсоном, то с Лестером дель Рэем, то с Кэрол Стентон, то… Но вернемся, однако, к нашему герою.
Первое десятилетие литературной деятельности Рейнольдса-фантаста, совпадающее по времени с его работой в журнале «Роуг», не было отмечено какими-то особенно яркими произведениями — в литературу писатель входил как-то незаметно, исподволь, не привлекая к себе внимания с первых же публикаций, подоб, но Роберту Хайнлайну, но в то же время очень спокойно и уверенно. Причем тогда же раз и навсегда определилась область интересов и пристрастий Рейнольдса — за что три с лишним десятка лет спустя известная критикесса и, исследовательница НФ Сандра Л. Майзель нарекла его «величайшим социо-экономистом в истории научной фантастики». Писал Рейнольдс просто, даже, я бы сказал, как-то вызывающе бесхистростно — ни тебе изысков стиля, ни нюансов психологии, ни потрясающий новизной фантастических идей. Однако простота эта с секретом. Она заставляет вспомнить известный анекдот; о Хемингуэе. Как-то один из журналистов поинтересовался у Мэри Хемингуэй, вдовы писателя, в чем, на ее взгляд, заключался главный секрет писательского мастерства ее мужа. «В том, отвечала она, — что'Хэм зная всего триста слов.
Но слова эти были самые нужные». И о чем бы Рейнольдс ни писал, в конечном счете он всегда задавался: целью излагать те или иные свои политические или экономические воззрения — но без какой бы то ни было дидактики, безо всякого доктринерства. При этом совершенно не важно, писал ли он очередной роман о межзвездных похождениях агентов секции Джи Организации Объединенных Планет — откровенную космическую оперетку в духе знакомых теперь нашему читателю романов Эрика Фрэнка Расселла «Оса» или «Ближайший родственник»; или же классический, парадоксалистский фантастический рассказ о Машине Времени, какой мог бы выйти из-под пера Генри Каттнера или Гарри Гаррисона (три таких рассказа включены и в этот сборник, так что вы сами можете убедиться в том, как искусно Рейнольдс выворачивал традиционные коллизии НФ, заставляя их работать на свои идеи и задачи).
А задачи эти сам он впоследствии, формулируя свое творческое кредо для справочника «Писатели-фантасты XX века», определил следующим образом: «Мир переживает сейчас беспрецедентный период революционных изменений — в науке, в медицине, в технологиях, семейных связях, социальных системах, межнациональных и расовых отношениях, отношениях между полами и поколениями. И если мы хотим, чтобы наше будущее состоялось, нам прежде всего необходимо решать эти сегодняшние проблемы: покончить с войной, бедностью, с изнасилованием нашей планеты, создать жизнеспособное мировое правительство; вот лишь несколько целей, к которым мы всегда должны стремиться. В своем творчестве я высказывался одновременно и за, и против всех социально-экономических систем, о которых мне известно, включая социализм во всех его многочисленных формах, коммунизм, синдикализм, анархизм, фашизм, теократию, технократию, конкурентное общество и индустриальный феодализм. Создается впечатление, будто среднему читателю и даже читателю НФ! — просто не приходит на ум, что современным нам социальным системам существуют альтернативы. Вот я и пытаюсь довести до его сознания тот факт, что альтернативы есть — и, возможно, альтернативы желанные». На мой взгляд, лучше определить суть почти полусотни романов и без малого двухсот рассказов, написанных Маком Рейнольдсом, вряд ли возможно.
Впрочем, вряд ли возможно в рамках одного предисловия и рассказать об этом огромном литературном массиве, частично объединенном в сериалы, такие как серия об Организации Объединенных Планет («Дуэльный кодекс», «Планета амазонок» и др.), об Африке («Бремя черных» и др.), о Джо Маузере («Земная война», «Наемник из будущего» и др.), о мире двухтысячного года («Полицейский патруль двухтысячного года», «Равенство, или В двухтысячном году» и др.), а также включающем никак не связанные с другими произведения — об их количестве и разнообразии можно составить себе некоторое представление даже просто пробежав глазами библиографию, приведенную в конце сборника. Увы, другого способа я пока предложить вашему вниманию не могу, поскольку на русском языке вышел пока, насколько мне известно, лишь один сборник Мака Рейнольдса — «Фиеста отважных», выпущенный издательством «Мир» в 1993 году. Правда, доходили до меня слухи, будто бы в некоторых других издательствах также готовятся его книги, но реализуются ли эти ганнибаловы планы — Бог весть…
А ведь, казалось бы, удивительно: американский фантаст, именующий себя «воинствующим радикалом», активный член Социалистической партии труда — это ж просто находка для советского издателя! Однако в обойму наиболее публикуемых у нас американских писателей Мак Рейнольдс не вошел, разделив судьбу Роберта Хайнлайна, с которым отечественные читатели смогли по-настоящему познакомиться лишь во времена перестроечного и постперестроечного книгоиздательского бума. Рейнольдсу повезло даже еще меньше. Открывался же ларчик сей — в полном соответствии с традицией довольно просто.
В 1964 году в февральском номере журнала «Коммунист» появилась статья ленинградских критиков Евгения Брандиса и Владимира Дмитревского «Будущее, его провозвестники и лжепророки»-беглый обзор американской НФ. Статья была переведена в США в октябре следующего года в журнале «Фэнтези энд Сайнс Фикшн», там же были опубликованы и отклики на нее ведущих американеких фантастов — Айзека Азимова, Рэя Брэдбери, Пола Андерсона и Мака Рейнольдса, причем отповедь двух последних была особенно резкой. Оно и не удивительно разве могла появиться в «Коммунисте» не заидеологизированная до предела статья…
«Одно мне ясно, — писал в завершение своего ответа Мак Рейнольдс, догматикам любого общества трудно представить себе будущее, в котором излюбленные ими становления изменились. Они практически не способны говорить о желательном будущем, где учреждения эти уже устарели.
Словом, я бросаю господам Брандису и Дмитревскому такой вызов: вы считаете, будто многим американским и английским писателям не по силам создать оптимистический рассказ о будущем, в котором капитализм перестал бы являться господствующей социальной системой, а сменился бы чем-то более соответствующим дальнейшему развитию. Пусть так. Но тогда покажите нам произведение советского писателя-фантаста, мечтающего о чемто более совершенном, нежели то, что вы именуете коммунизмом!
Или вы утверждаете, что уже завершили свою социальную эволюцию? Что дальше уже не мыслимо ничего более совершенного, чем существующая сейчас в СССР система?»
Сами понимаете, ответить на подобный вызов можно было лишь одним-единственным способом: Мака Рейнольдса в Советском Союзе не издавать… Вот и оказалось, что один из ведущих фантастов США у нас был представлен сокращенным переводом рассказа «Компания „Последняя возможность“», опубликованным в семидесятом году «Комсомольской правдой», да новеллой «Специалист», включенной годом позже в один из коллективных сборников «мировской» серии «Зарубежная фантастика».
Впрочем, надо сказать, самого писателя все это волновало очень мало. С переходом на профессиональную писательскую работу Им овладело беспокойство, Охота к перемене мест (Весьма мучительное свойство, Немногих добровольный крест).
В результате Рейнольдс, придя, очевидно, к выводу, что лучший способ бороться с искушением — это поддаться ему, принялся колесить по миру, вскорости прослыв в литературных и окололитературных кругах великим путешественником. «Я побывал более чем в шестидесяти странах, — не без гордости констатировал он, — в том числе, в семи коммунистических». Правда, такое «галопом по европам» не позволяет, разумеется, по-настоящему узнать HIT одной страны; купленный в агентстве Кука тур — не лучший курс страноведения. Однако любые путевые впечатления все равно для всякого писателя живительны. И хотя, читая, скажем, повести Рейнольдса, действие которых происходит в России («Свободу» или включенную в этот сборник «Революцию»), нельзя не заметить, чта «развесистой клюквы», там ничуть не меньше, чем в сочинениях Александра Дюма-отца, который и запустил в обиход это выражение, тем не менее некоторые реалии подмечены взглядом внимательным и цепким.
Но в конце концов, то ли устав от путешествий, то ли охладев к ним, в начале семидесятых Мак Рейнольдс осел в Мексике (объяснялся такой выбор не необходимостью в смене климата, ради чего в свое время отправлялись куда-нибудь в благодатную Италию отечественные господа сочинители, а финансово-налоговыми обстоятельствами, сродни тем, из-за которых Гарри Гаррисон, например, всем странам предпочитает Ирландию). Доподлинно неизвестно, жил ли Рейнольдс здесь анахоретом, однако действительно В седьмом часу вставал он летом И отправлялся налегке К бегущей под горой реке…
Господи! Написав название этого предисловия лишь потому, что соблазнительно улеглось имя в размер «онегинской» строки, я и сам не подозревал, как много этих строк окажутся приложимы к рейнольдсовской жизни! Воистину, «Онегин» — роман вечный, всеобъемлющий и универсальный… Но я снова отвлекся, за что почтительнейше прошу меня простить.
Здесь, в Мексике и прошло последнее десятилетие жизни Рейзюльдса возможно, самое плодотворное. Работал он в эти годы много — настолько, что и после его смерти, последовавшей в 1983 году, книга продолжали выходить в свет (их оказалось шесть; правда, три были завершены другими писателями два романа Дином Ингом и один Майклом Бэнксом). Причем говорит это не только о работоспособности и плодовитости Мака Рейнольдса, но и о том, что книги его продолжали и продолжают оставаться интересными — и для писателей, взявшихся эти романы завершать, хотя их никто к тому не понуждал, и для читателей, продолжающих раскупать Рейнольдсовы книги. Книги, заметьте, — «великого социоэкономиста НФ» — и это в то время, когда бестселлером стала работа совсем иного рода, название которой говорит само за себя: «Почему американцы не любят политику»…
Вот и получается, что Мак Рейнольдс, с которым я никогда в жизни не встречался, действительно оказался моим добрым приятелем — пусть и односторонне-заочным. И из-за тяги своей к морю, незадавшейся флотской карьеры; и из-за любви к путешествиям, которую ему, справедливости ради замечу, удовлетворить было куда легче, чем нашему брату, отечественному фантасту; и даже из-за политизированности своей, столь милой моему сердцу российского литератора, воспитанного в советскую эпоху. И, главное, тем, что мне доставляет истинное удовольствие читать его, на первый взгляд, казалось бы, столь бесхитростные, но на самом деле с двойным, а то и тройным дном романы и рассказы…
И от души надеюсь, таким же добрым приятелем станет он для многих из вас.
Мак Рейнольдс
Зерно богоподобной силы
Часть первая
Глава первая
Радиооператор Джерри лениво потягивался в своей кабине. Эд Уандер взглянул на студийные часы — они отставали.
— Вернемся немного назад, — предложил он гостю программы. — Вы тут использовали пару терминов, которые, я уверен, большинству из нас не совсем понятны. — Он заглянул в блокнот, где по ходу передачи делал пометки. Палин… палин… как там дальше?
— Палингенез, — с едва заметным оттенком снисходительности произнес Рейнгольд Миллер.
— Вот-вот. И еще метемпсихоз. Я не ошибся?
— Все равно. Метемпсихоз, переход души из одного тела в другое. Это слово происходит от латинского, которое, в свою очередь, позаимствовано у греков. Боюсь показаться нескромным, но все же смею предложить, что я крупнейший в мире специалист по палингенезу и метемпсихозу.
— Что такое метемпсихоз, вы нам уже объяснили, — вставил Эд Уандер, а как насчет палингенеза?
— Он означает перерождение, трансмиграцию, учение о переселении душ.
— Да, но чем это отличается от метемпсихоза?[1]
— Боюсь, недостаток времени не позволит мне углубиться в существо вопроса, что совершенно необходимо для достижения полного понимания.
— Очень жаль. Что ж, есть еще один момент, который я хотел бы у вас выяснить. Вот вы сказали, чта перерождались трижды. Сначала вы родились Александром Македонским, который завоевал персидское царство. Вы рассказали нам, как умерли от лихорадки после знатной пирушки в Вавилоне, а потом ваша… ну, да, душа переселилась в тело новорожденного Ганнибала Карфагенского, который впоследствии едва не завоевал Римскую империю. После того, как Ганнибал покончил с собой, приняв яд, вы снова очнулись — на этот раз в теле маршала Нея, ближайшего сподвижника Наполеона.
— Совершенно верно.
— Вот что мне хотелось бы узнать: где ваша… душа обреталась в промежутках между рождениями? Если меня не подводят познания в древней истории, то Александр жил этак лет за четыреста до Рождества Христова. Ганнибал вел слонов через Альпы лет сто пятьдесят спустя. Друзья, прошу не судить меня слишком строго за столь приблизительные дты: я был чемпионом по прогулам, когда дело доходило до древней истории. Так, теперь маршал Ней если он сражался бок о бок с Наполеоном, то должен был родиться в восемнадцатом веке. Что-то слишком длинный получается скачок от вашего первого перерождения до второго.
— Смерть не ведает времени, — холодно ответил Рейнгольд Миллер.
— А как было на этот раз?
— Человек не ощущает интервала между жизнями. Когда меня в прошлом воплощении Мишеля Нея подвергли смертной казни, я почувствовал внезапную вспышку света и боли — и сразу же очнулся плачущим младенцем, только что появившимся на свет.
Эд Уандер задумчиво потрогал кончик носа, но, спохватившись, сразу же убрал руку. Нужно избавляться от этой привычки, если он собирается получить программу на телевидении: зрители могут счесть ее непозволительным чудачеством.
— Еще один вопрос, мистер Миллер, — сказал он. — Не кажется ли вам странным такое совпадение: во всех трех из ваших прошлых… гм, перерождений вы были величайшими военачальниками, каких только видел свет?
— Вероятно, таково предназначение моей души.
— А чем вы теперь занимаетесь, мистер Миллер?
— Я бухгалтер.
Эд Уандер заглянул в свои записи.
— Ах, да, вы уже говорили: младший бухгалтер в универмаге города Брисби, штат Пенсильвания. Мне казалось, что в нашем Государстве Всеобщего Процветания практически все бухгалтерские операции автоматизированы. Должно быть, Брисби слегка отстал от жизни. Скажите, а вас не удивляет, что в вашем последнем воплощении вы не стали Дугласом Макартуром, Эйзенхауэром, или, скажем, виконтом Монтгомери [2]? Чтобы, так сказать, поддержать традицию.
— Это вопрос не ко мне. Пути вечного духа неисповедимы.
— Послушайте, я вот что имел в виду. У нас в программе уже бывали перерожденцы — раза два или три. И вот что всегда удивляло меня в людях, которые… гм, утверждают, будто уже жили раньше: человек никогда не скажет, что трудился в поте лица на бахче во времена Тамерлана — нет, он непременно был самим Тамерланом. Не чистил трубы в Москве в 1775 году, а был не больше, не меньше, как самой Екатериной Великой. Как это получается, что вы, перерожденцы, в прошлой жизни всегда оказывались большими шишками?
Миллер, как и прежде, отреагировал на этот вопрос с неколебимым достоинством и подкупающей искренностью, и Эд решил, что все чокнутые, которые их сейчас слушают, заглотили наживку, как миленькие.
— Я мог бы напомнить вам случай Брайди Мерфи.
— Сдаюсь, — жизнерадостно откликнулся Эд. — Тут вы меня поймали. Друзья, вы наверное помните, как в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году вся страна была заинтригована этой дамой из Колорадо. Впадая в гипнотический транс, она вспоминала прошлое рож. дение, в котором была простой ирландской девчушкой, жившей в восемнадцатом веке.
Телефон зазвонил, и он снял трубку.
— Крошка Эд, — услышал он голос Долли. — Тут профессор Ди, он хочет задать нашему гостю несколько вопросов.
Эд Уандер положил трубку и подал знак Джерри.
— Друзья мои, — сказал он, — мне только что позвонил профессор Варли Ди. Наши постоянные слушатели наверняка помнят профессора — он преподает антропологию в Университете и уже полдюжины раз участвовал в нашей передаче. Профессор — один из величайших скептиков всех времен. Его, друзья мои, на мякине не проведешь. Профессор хотел бы задать нашему уважаемому гостю несколько вопросов, и, если мистер Рейнгольд Миллер не возражает, я переключу наш старый телефонный аппарат так, чтобы все вы могли услышать обоих собеседников. Идет, мистер Миллер?
— С готовностью отвечу на любой вопрос.
— Вот и отлично. Слушаем вас, профессор.
Из динамика послышался скрипучий голос Варли Ди.
— Вы утверждаете, что некогда были Александром Великим. В таком случае вы должны отчетливо помнить битву при Иссе, одну из самых славных побед Александра.
— Помню, как будто это было только вчера.
— Я так и полагал, — саркастически заметил Ди. — Тогда скажите, где во время этой битвы находился Птолемей?
— Кто?
— Птолемей, Птолемей. Предок Клеопатры, который позже основал македонскую династию в Египте.[3]
— Вот оно что, — Рейнгольд Миллер откашлялся. — Вы неправильно произносите его имя. Он…
— Я восемь лет изучал древнегреческий, — съязвил профессор Ди.
— …сражался на левом фланге.
— Ничего подобного! — заявил Ди. — Он был одним из сподвижников Александра и сражался бок о бок с ним, Черным Клитом[4] и остальными…
— Вздор! — отрезал Миллер. — Вы это вычитали в какой-нибудь дурацкой исторической книжонке. Я знаю, где он сражался. Да и кто может знать лучше меня? Ведь я был там.
В операторской Джерри пальцем чертил в воздухе круги, что означало: закругляйся. Эд попытался вставить слово, но Ди не унимался: — Хорошо, я признаю, что меня там не было. Хотя некоторые из историков, о которых вы столь презрительно отзываетесь, включая и Птолемея, описавшего эту битву в своих воспоминаниях, там были. Но у меня еще один вопрос, и он тоже имеет отношение к Птолемею. Что у него было за прозвище?
Лицо Миллера отразило напряженную работу мысли.
— Ну-ну, — подгонял профессор, — он же был одним из ближайших друзей Александра.
Эд нехотя вмешался.
— Господа, наше время на исходе. Прошу прощения. Возможно, нам удастся встретиться еще раз. Благодарю за…
— У него было прозвище Сотер, — торжествующе каркнул профессор Ди. Поскольку Алек… — на этом Джерри отключил динамик.
— …Благодарю вас, профессор Ди. А особо мы благодарим мистера Рейнгольда Миллера, который пришел к нам сегодня, чтобы рассказать о трех своих прежних воплощениях. Это была радиостанция УАН, голос Гудзонской долины, который доносится к вам из Кингсбурга, штат Нью-Йорк. Вы слушали программу Эда Уандера «Потусторонний час». — Эд подал привычную реплику звукооператору:
— А теперь, Джерри, давай музыку.
Красный сигнал погас, показывая, что студия отключена от эфира. Эд Уандер откинулся на спинку стула и энергично потянулся, стараясь размять затекшую спину. Нелегкое это дело — подолгу сидеть у микрофона, особенно во время длинных передач, когда в основном приходится болтать самому.
— Кажется, вы сказали, что, возможно, пригласите меня на свою передачу еще раз. Я бы с радостью…
— Еще бы, — нарочито зевнул Эд.
Собеседник недоуменно взглянул на него.
— Не понял…
Портфель Эда Уандера лежал перед ним на обитом мягкой тканью столе. Столы в студиях обивали, чтобы гости-непрофессионалы не создавали нежелательного шума, барабаня по ним пальцами или карандашами.
Эд извлек из портфеля бумаги и чековую книжку. — Итак, — сказал он, вам положено пятьдесят долларов и возмещение издержек, верно?
— Как договаривались. Но послушайте…
Эд Уандер достал ручку.
— Нет, это вы послушайте, Миллер. В нашей программе перебывала уйма всяких чудиков. Ребят, утверждающих, будто видели зеленых человечков, которые вылезли из летающей тарелки. Ребят, которые считают себя ясновидящими, медиумами, пророками, чародеями, колдунами. Был у нас даже один парень, который заявлял, что он оборотень. — Продолжая говорить, он принялся быстро писать. — Только, знаете что? В большинстве своем эти люди были совершенно искренни. И как знать, может, кто-то из них был даже прав. Мы тут всякого навидались…
— Я… я не понимаю, к чему вы клоните, мистер Уандер.
— А я думаю, понимаете. Когда я обещал вам пятьдесят долларов и возмещение издержек, то полагал, что передо мной человек, который по-настоящему верит, будто существовал в прежних воплощениях, — неважно, заблуждается он или нет. — Уандер неодобрительно хмыкнул. — А нахвататься кое-чего о таких исторических персонажах, как Александр, Ганнибал и Ней может каждый.
Миллер сжал побледневшие губы.
— Вы не имеете права разговаривать со мной в таком тоне. Я пришел сюда с самыми честными намерениями.
— Ну да — а заодно и полсотни долларов огрести без особого труда. И вот вам результат, Миллер, — вы не смогли ответить на вопросы профессора Ди. Уж он-то как историк читал об Александре и его окружении больше вашего.
— Но мистер Уандер, я признаю, что много читал о людях, в чьих телах мне довелось обитать. И еще признаю, что мог забыть кое-какие подробности из жизни своих прежних воплощений. Такое может случиться с каждым. Ведь наверняка и в вашей жизни были какие-то подробности, которые ускользают из памяти. Но это не значит…
Поделиться книгой: