Помоги проекту - поделись книгой:
— Ромалэ — это цыгане, а я Роман.
— Ага, ага… мэк одой[1]. Где барышничал?
— У вас научился металл плавить. На формовщика-литейщика учился.
— Скучную жизнь выбрал. А твоим чавалам я судьбу делал. Вижу, во дворе колесом ходят, с трапеции на кольца прыгают. Мыцу и Катькэ этому же научили. Я сразу почуял: судьба. Опять бродяжничать буду. Двух молодых кобылок смаклачил. Вместе с ребятами по кругу объезжал. Всем таборным играм научил. Потом пьяницу, бывшего хозяина бродячего цирка, нанял. Он мальчишкам джигитовку показал, всяким флик-флякам обучил… Танцы им придумал с гитарами. Сперва мы на ярмарках выступали, а недавно в шапито взяли. Два своих вагончика имеем и четверку коней. Как в старину, всем табором по дорогам мчим, а старый дом заколотили.
— Почему вы стали «Четыре Сохнора — четыре»? Ваша же фамилия другая?
— В моем роду лучшим наездником был Сашко Сохнора. Конокрад, но мудрый вожак. В честь его мне имя такое дали. А теперь и фамилию взял. Артистам это разрешается. Пусть знают, какие мы!
Поставив лошадок в стойла и дав им корм, старый Сашко повел по переходам в обширный двор цирка, где рядами стояли вагончики на колесах — передвижные гостиницы циркачей. В одном из вагончиков ютились парни с отцом, а в соседнем — девчонки с матерью.
Когда мы по ступенькам вошли в вагон, Гурко и Нико уже переоделись, отклеили усы и вытирали перед зеркалом грим с лица. Увидев меня отраженным в зеркале, Гурко по-прежнему заговорил языком мушкетеров:
— Насколько мне память не изменяет, один из них мой отец, а кто другой — загадка.
— На мне нет одежды мушкетера, но и без нее я душой с вами, — в тон ему ответил я.
— Предчувствие не обманывает… Это Ромка, разорви его ад! — воскликнул Нико и обнял меня так, что хрустнули кости. — Рассказывай, откуда взялся? Кем стал?
— Пока безработный… хожу на биржу и сочиняю повесть о нашем детстве…
— Карамба! Я знаю, зачем он пожаловал, — перебил Гурко. — Хочет быть пятым! Ты им станешь. У нас для большой пирамиды не хватает мужчины.
— На этот раз вы меня с кем-то путаете, — возразил я. — С детства панически боюсь лошадей и до смешного дорожу своей головой. Пока она у меня довольно прочно сидит на плечах.
— Хотя ваш ответ, милорд, образец мудрой осторожности и безупречной любви к себе, он все же не имеет под собой солидной почвы. Мы помним, каким вы были наездником на спортивном «коне» и «козле». К тому же мушкетер должен уметь все. А голову можно свернуть и на литературном поприще…
— Ладно, будет уговаривать, — остановил младшего сына Сашко. — Дайори ждет ужинать. Она не любит дважды разогревать, тахасел тро шеро![2] Зовите гостя.
Вчетвером мы прошли в соседний вагон, где на узком столе Миля Зарухно расставляла металлические миски, деревянные ложки, глиняные кружки. Меня она узнала сразу.
— О, Ромушка! Покажись, покажись, какой ты стал!
В это время в вагон вошли Мыца и Катькэ. Они внесли два дымящихся казанка. Один с вкусно пахнущим тушеным мясом, другой с картофелем в мундирах.
— Смотрите, доченьки, какой кавалер объявился! — продолжала Миля. — Не зевайте, садитесь рядом.
Девчонки, поставив казанки на подставки, смущенно поклонились мне и начали помогать матери. Из тощих лягушат они превратились в довольно гладеньких и миловидных девушек. Мыца была черноволосой, с бедовыми глазами, как отец, а белокурая Катькэ походила на мать. Девчонки обе уже ходили в туфлях на высоких каблучках, носили короткие юбочки в обтяжку и белые кофточки.
Раскладывая куски копченой селедки и картошку в мундирах, Миля, как бы извиняясь, сказала:
— Не знали, что такой гость будет. Мы бы что-нибудь поделикатней приготовили…
— Да, да, — озорно подхватил Гурко. — Жареных фазанов, окруженных корсиканскими дроздами, заливное из кабаньих пятачков и ушей, холодную козлятину под соусом тартар, великолепного лангуста и устриц.
— Пусть вас не беспокоят такие пустяки, — ответил я ему в тон. — В моих путешествиях мне удовольствие доставляла простая пища: макароны в Неаполе, полента в Милане, пилав в Константинополе, ласточкины гнезда в Пекине. Здесь же я с удовольствием разделю ваш ужин. Он для безработного будет роскошным пиршеством.
— Ты действительно без работы? — сочувственно спросила Миля.
— Дайори, не верь ему, — вставил Нико. — Он прикидывается простаком, а на самом деле рвется к бессмертию и славе. Я видел напечатанным его рассказ в журнале под именем Роман Гром.
— По такому случаю не грех и по стаканчику опрокинуть, — предложил старый Сашко.
Не обращая внимания на строгие взгляды Мили, он достал бутыль с рябиновой настойкой и налил всем понемногу в кружки.
Ужин прошел шумно и как-то по-домашнему, словно я попал в родную семью. Сашко и Нико еще нужно было заняться лошадьми, девчата остались мыть посуду, провожать меня пошел Гурко. По пути он вспомнил:
— Ты знаешь, кого я здесь высмотрел? Сам себе сначала не поверил. Антаса — Ржавую Сметану. Он фамилию сменил на Нетлелов и такой важности на себя напустил, что сразу не узнаешь. Ходит в роговых очках, с тростью и портфелем… Волосы не то седые, не то выцветшие… Прямо доцент или профессор! Учится в ЛИФЛИ. Да, да, в Институте истории, философии, литературы. И, видно, мухлюет по этой линии. Я еще не разобрался в его махинациях. Тут ты должен помочь. Он почти ежедневно делает обходы старых барынек и почему-то с нищими дела имеет. Я выследил, некоторые адреса записал…
— Ты никак в сыщики хочешь податься? — спросил я.
— А почему бы и нет? Меня это дело влечет. Неплохо стать таким, как Живнин. Не бродяжничать же всю жизнь с цирком. Да и в наездники годишься, пока молодой, а потом? Поработаю года три, скоплю деньжат и пойду в техникум физкультуры или юридический. Нико тоже учиться намерен, и девчонкам надо школу кончить. Отец, правда, обидится, но в нас цыганская кровь не играет, мамашина убавила пыл.
— Хорошо, помогу в твоих сыщицких походах, — согласился я. — Интересно взглянуть на Антаса.
И мы условились встретиться в пятницу в пять часов на Невском у Гостиного двора.
Осень — конец летней вольницы, пора заготовок на зиму. Старожилы, имевшие лошадей, семьями отправлялись в леса по грибы и ягоды. Они захватывали с собой постели и еду на несколько дней.
Наладив цыганскую кибитку, по гатям в глубь болот укатили почти всей семьей и Зарухно. Ухаживать за коровой и овцами осталась одна Миля.
Вскоре уехали на подводе в дальние леса и Трофим с Матрешей. С мальчишками стала ходить по грибы Анна. Она будила их, когда еще было темно. Наскоро поила молоком, прилаживала на спины кузовки, давала по малой корзинке и говорила:
— А ну поспевайте за мной. В лес надо попасть раньше других.
В старых отцовских сапогах Анна шагала быстро и споро. Чтобы не отставать от нее, мальчишки бежали вприскочку. Земля по утрам покрывалась инеем. Подошвы ног пощипывало. Но хуже становилось на лесных тропах. Вереск и травы роняли ледяную росу. Израненные, побитые о корни пальцы ног словно обжигало кипятком. Болячки размокали, кровоточили.
— Ничего, — успокаивала Анна. — В бору подсохнут.
В бору они расходились в разные стороны. Натыкаясь на целые семьи черноголовых и толстоногих боровичков, Димка с Ромкой не радовались, как при Матреше, не подзывали один другого полюбоваться, а торопливо срывали и шли дальше, приглядываясь ко всякому бугорку. Они спешили наполнить кузова, чтобы раньше вернуться домой.
Дома Анна растапливала плиту и, нанизав боровички на гладко выструганные лучины, укладывала рядами на поставленные ребром кирпичи сушиться.
Ребятам роздыха не было: Анна заставляла их собирать в рощице щепки, обломки корней, хворост и до позднего вечера подкладывать под плиту, чтобы ее чугунная поверхность дышала на грибы жаром.
А чуть свет они опять отправлялись в лес.
Когда белых грибов стало меньше, Анна повела ребят в сырые лиственные леса, где росли грузди, рыжики и волнушки.
— Срезайте любые солонухи, какие попадутся, — требовала она. — Зима будет голодной, надо побольше запасти.
Мальчишки срезали болотные и боровые горькушки, колпачки, зеленушки, свинухи. Набивали ими кузова и корзинки до отказа, а потом, изнывая от тяжести, тащились по лесным дорогам домой. Это был трудный путь: пот заливал глаза, ныли плечи и ноги. Ребята отдыхали почти каждую версту, а дома, освободясь от ноши и попив водицы, валились на кровать и засыпали.
Вволю поспать не удавалось. Через час Анна будила их, посылала то к колодцу носить воду для замачивания солонух, то за метелками перезревшего укропа, листьями черной смородины и чесноком.
От соседок Анна узнала, что Фоничевы вернулись из леса без коня и телеги. Но что с ними приключилось, почему они закрылись в домике и не показываются, никто не знал.
Вечером Анна надумала пойти к Матреше. Пробравшись через лаз во двор Фоничевых, она несколько раз постучала в дверь. Ей никто не отозвался. Тогда она принялась стучать в кухонное окно. Только после этого в сенях послышались шаги и дверь открылась. Перед нею стояла не круглолицая Матреша, а сильно поседевшая, изможденная женщина с тревожно бегающими глазами.
— Матрешенька, что с тобой?
— Ой, милая, не спрашивай!
И соседка залилась слезами. Она не повела Анну в дом, а шепнула:
— Мой ирод извел меня. Все корит: «Не потянула бы за грибами, коня бы не лишились». Сам едва ходит, а все кулачищами тычет. Изверг!
Анна привела безутешную соседку к себе, дала ей валериановых капель и стала допытываться, что же с ними было. Матреша, то плача в голос, то переходя на шепот, принялась рассказывать:
— Напали мы на грибные места. Все бочонки и кадушки заполнили. И ягод собрали много. Едем к дому. Верст пятнадцать осталось, не больше. Вдруг слышим: «Стой!» Из лесу выходят шестеро мужиков с ружьями. На ремнях ножи и бомбы висят. Рожи черные, обросшие. «Что везете?» — спрашивают. «Вот малость грибков на зиму и ягод насбирали», — отвечаю. Один из них — ну прямо леший! — заглянул в корзину, в бочонки и командует: «Поворачивай, все сгодится! Заложим запас на зиму». Моему бы Трофиму молчать, а он — хвать топор, ощерился и кричит: «Не отдам, не подходи!» Они его окружили и требуют: «Кидай топор!» Он ни в какую. Тогда они огрели его колом по голове и принялись ногами пинать. В кровь избили. Потом к дереву привязали и надо мной измываться стали. Звери, прямо звери! А я кричать боюсь, думаю, убьют обоих. Потом ударили меня, что ли… очнувшись, увидела: коня и телеги уже нет. И бандитов след простыл. Один Трофим, привязанный к дереву, стоит, сычом на меня смотрит и кричит: «Чего раскинулась, развязывай, стерва!» И до сих пор матерится. Уйду я от этого изверга…
— А в милицию не заявляли? — спросила Анна.
— Какое! Что ты! — замахала руками Матреша. — Они же ему пригрозили: «Если вякнешь кому, дом подпалим и живьем изжарим». Мы и выйти-то боимся.
После рассказа Матреши Анна и Анеля больше в лес не ходили, но ребят продолжали посылать за солонухами.
В школу ребята обычно не шли, а мчались вприпрыжку, точно спеша на поезд, который вот-вот отойдет. Одни потому, что боялись опоздать и остаться за дверьми, другие оттого, что не имели обуви. А осень выдалась холодной: по утрам трава и дорожки покрывались инеем.
У братьев Громачевых, Ромы и Димы, несмотря на приближавшуюся зиму, не оказалось ботинок. Тут невольно побежишь вприпрыжку, так как голые ступни обжигало холодом. Хорошо, что в школе был заведен строгий порядок: босоногих на крыльце поджидала сторожиха, она заставляла мыть ноги в лохани с теплой водой и вытирать застиранной мешковиной. Только с чистыми ногами разрешалось проходить в гардеробную.
Теплая вода согревала настывшие ступни ног: побитые о кочки, припухшие пальцы краснели, а огрубевшие пятки приятно пощипывало. В гардеробной, натянув на босые ноги самодельные тряпичные тапочки, ребята проходили в классы.
Темнеть стало рано. Вечера неимоверно тянулись. Братья Зарухно и Ромка опять увлеклись книгами и продолжали таскать их из учительской.
Летом Анна пропадала на толкучке допоздна, теперь же она приходила, как только наступали сумерки, заставляла ребят стаскивать с нее бурки, шерстяные чулки, ватные штаны, которые надевала, чтобы не простыть на ветру.
Накормив ребят ужином, Анна ставила на табурет около своей постели лампу, раздевалась, залезала под одеяло и требовала:
— А ну, Ромка, почитай!
Ромка садился на скамеечку около лампы и громким, внятным голосом читал. Сказки больше не интересовали Анну, она требовала других книг. «Королеву Марго» и «Трех мушкетеров» Александра Дюма слушала с увлечением, но, когда Ромка принес выпуски тонких книжечек о сыщиках Нате Пинкертоне и Нике Картере, стала ворчать:
— Надоело про драки и убийства, нет ли у тебя еще про любовь?
Но Ромку любовные романы не интересовали, да и не знал он, где их добыть.
— Ладно, сама достану, — пообещала Анна, — а пока почитай стихи.
На другой вечер она принесла сильно потрепанный бульварный роман «В когтях негодяя». Ромка неохотно раскрыл его и унылым голосом принялся читать. Он надеялся, что Анна заскучает. Но не тут-то было. Глупейшую историю о том, как несчастная дурнушка влюбилась в богатого графа, она слушала с тревогой, проливая слезы и хлюпая носом. А мальчишки изнывали от скуки. Осоловевший Димка клевал носом, а у Ромки слипались веки. Он путал слова, пропускал строки. Рассердясь, Анна взбадривала его подзатыльником и требовала внятно перечитывать непонятную ей страницу. Она готова была слушать любовную муть без конца.
Димка уходил спать, а Ромка вынужден был страдать до глубокой ночи. Он так уставал, что затрещины больше уже не взбадривали его и язык начинал заплетаться. Тогда Анна, сердито отняв книжку, толкала его в спину и говорила:
— Иди, засоня, дрыхни.
Бульварные романы так увлекли мачеху, что она, словно одержимая, добывала книжки, продававшиеся на толкучке из-под полы. Вместе с мачехой Ромка постигал тайны гаремов, женских монастырей, трущоб Гонконга, вертепов Марселя и никак не мог понять: что в них привлекает Анну? Кому интересна нудная любовная волынка? Ему казалось, что герои романов заняты бессмысленным и весьма скучным делом. Но отказываться от чтения Ромка не мог, так как за неподчинение был бы выпорот и оставлен без ужина. А когда послушно садился за книгу, то Анна становилась ласковой и припрятывала ему что-нибудь вкусное.
Для мальчишек было счастьем, если мачеха застревала где-нибудь на весь вечер, тогда они зажигали лампу и всласть читали свои книжки.
Вскоре полки книжного шкафа в учительской столь поредели, что не приметить этого стало невозможно. Директор школы, подсчитав, сколько книг не хватает, забил тревогу. Сперва он собрал на совет учителей, а потом обратился с речью к мальчишкам из старших классов.
— Дети, из учительской пропало много книг, — начал он доверительным тоном. — Может, кто из вас брал почитать? В таком случае нужно немедленно возвратить их на место. Даю три дня. Наказание будет не строгим. Но кто утаит — пусть пеняет на себя, отправлю в милицию или в колонию для несовершеннолетних преступников. Ясно?
— Ясно, — хором ответили ученики.
Никто, конечно, не сознался и книг в школу не принес.
Директор вызвал милицию. Два милиционера часа три ходили по школе, осматривали окна, лупой водили по замкам, хмурились, качали головами. Они даже не сумели обнаружить на печке веревочной лестницы братьев Зарухно.
— Вот так сыщики, — посмеивался Гурко. — Им надо Шерлока Холмса почитать. Может, пошлем в милицию пару выпусков?
— Не радуйся, — остановил его Нико. — Может, они засаду собираются устроить. Больше в учительской книг не трогать.
Но как же жить без чтения такому глотателю книг, как Гурко? Младший Зарухно стал носить прочитанные томики в школу и тайно обменивать их у мальчишек на неизвестные книги.
Однажды на уроке рисования учительница накрыла за чтением тринадцатилетнего увальня — картавого Вовку Бочана. Отняв у него томик Фенимора Купера, она отнесла его в учительскую. Книжка попала в руки директора. Полистав ее, на шестнадцатой странице Щупарик обнаружил школьный штамп. Он немедля вызвал к себе Бочана.
— Где ты взял эту книгу? — спросил он.
Вовка, не желая подводить младшего Зарухно, сказал:
— Она не моя. Я нашер ее в парте.
Щупарик, конечно, не поверил, отвел увальня в пустующий класс и предупредил:
— Если не скажешь правды, домой не отпущу. Отправлю в милицию.
И запер Бочана на ключ. Гурко удалось поговорить с Вовкой через открытую форточку. Он его предупредил:
— Если выдашь, покалечу. Отпирайся. Говори то, что сразу придумал.
И Бочан, не желая быть покалеченным, не сдался Щупарику, как тот его ни допрашивал. Он словно попугай картавил свое: «Нашер в парте».
Директор вынужден был выпустить упрямца на волю. Учителям же он велел строже следить за теми, кто тайно читает на уроках, книжки отнимать и немедля передавать ему.
Перед весенними каникулами за чтением попались долговязый Антошкин и Гурко Зарухно. От Гурко директор, конечно, ничего не узнал, так как младший Зарухно вдруг онемел. А вот Антошкин оказался трусом: он расплакался и сознался, что книжку выменял на увеличительное стекло у Ромки Громачева.
В этот же день Гурко и Ромка очутились в голодальнике. Ожидая, когда за ними придет милиционер, они сговорились от всего отпираться, твердить только одно: «Нашли за печкой в школьной уборной».
В сумерках в школу пробрался Нико и закинул узникам через фрамугу узелок с хлебом и картошкой.
— Может, нам взять веревочную лестницу и убежать? — спросил у него Ромка.
Поделиться книгой: