Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы что тут делаете? — спросил старик.
— Червей копаем… будем рыбу удить, — соврал Нико.
— А кто позволил сюда пролезать?
— Никто. Озеро не ваше, — заметил Гурко.
— Я сейчас тебе покажу «не ваше»! — повысил голос рыбак и, схватив палку, замахнулся, но не ударил, так как на него с лопатой пошел Нико, а Ромка сжал в руке ломик. И старик струсил.
— Ах вот вы какие разбойники! — словно изумился он. — На людей нападать? Сейчас я вас со́лью из берданки… и собаку спущу!
И он торопливо заковылял к дому. Мальчишки, конечно, мешкать не стали. Подхватив выкопанную кухонную утварь, они бегом спустились к мосткам, побросали все в корыто и, поддерживая его, двинулись к противоположному берегу.
Когда они были уже у другого берега, на горке показалась огромная лохматая дворняга. Тяжело дыша и хрипя, собака спустилась к воде и залилась грохочущим лаем. Она не собиралась гнаться за мальчишками по трясине, так как, видимо, была очень стара. В ее рыхлой и слюнявой пасти они не приметили зубов.
Рыбак приковылял лишь после того, как мальчишки спрятали добычу в кусты. Подняв в правой руке ружье, он выкрикнул:
— Если еще раз увижу, каждому по заряду всажу!
И для устрашения выстрелил.
Постояв некоторое время на берегу и никого не видя вокруг, старик еще раз тряхнул берданкой и, взяв собаку за ошейник, поковылял прочь.
Выждав еще немного, мальчишки погрузили добычу на тележку и вчетвером покатили к городу.
По пути оживился Гурко и заговорил по-книжному:
— Милостивые джентльмены, мы уже умеем запугивать аборигенов. Не пора ли нам объединиться под знамя кладоискателей и дать себе устрашающее имя? Например: «Четыре мустангера».
— Не годится, — возразил Нико. — Какая это тайна, если будут знать, что нас четверо?
— А может, назовемся «Гиенами облинских лесов»? — предложил Дима.
Но на его предложение даже никто не отозвался.
— У меня есть другое, из песни: «Мы ребята-ежики, у нас в карманах ножики».
Это название ребятам понравилось. Оно было устрашающим и в то же время в сокращенном виде звучало невинно: «Мрё».
— Враги сразу не расшифруют. Это очень ценно, — рассуждал Гурко. — Мы будем сыщиков водить за нос. Надо только определить, какими будут герб и знамя. «Тайна и верность» — вот наш девиз!
Мальчишки не возражали и тут же поклялись: ни при каких обстоятельствах не выдавать друг друга и все делить по-братски.
— Денег надо добыть на все сеансы, — сказал Нико, взяв на себя роль атамана. — Татарину всю добычу сразу не повезем. Лучше продавать по частям, он больше заплатит.
— Атаман прав, из этого торгаша надо выбить по червонцу на брата. С нами бог и нечистая сила! — воскликнул Гурко.
Свернув с дороги к дому Зарухно, мальчишки всю кухонную утварь свалили за сараем и прикрыли дровами. К татарину повезли только колонку и пару чугунных сковородок.
Шурум-Бурум жил недалеко от рынка в полукаменном домике, первый этаж которого был из кирпича, а верх — деревянный.
Татарин и дома ходил в выцветшей тюбетейке, не снимал с себя двух не то пальто, не то курток без застежек. Велев затащить колонку в широко распахнутые двери подвала, старьевщик пришел с молотком. Обстукав колонку, он взвесил ее на больших весах и сказал:
— Ай-яй, совсем плохо! Один червонец мало будет?
Червонец не обесценивался, он был твердой валютой, обеспеченной золотом. За один червонец давали пятьсот тысяч дензнаками. Быстро подсчитав, сколько получится билетов в кино, Нико ответил:
— Мало. Меньше трех не уступим. Можем в придачу подкинуть сковородки.
— Зачем твой сковородки? Чертей жарить? Красный цена — два червонца.
— Ладно, уступлю пятерку, — продолжал торг Нико. Но Шурум-Бурум выложил на ящик только два червонца.
— Смотри, больше не имеем.
И он вывернул карманы.
— Жаль, что у тебя деньги кончились, — вздохнув, сказал Нико. — А мы хотели другой товар предложить — кастрюли из меди. Если полудить, можно продавать как новые.
— Почему кончились? — возмутился татарин. — Будет, если надо. Тащи свой кастрюля. Я хорошо плачу, больше никто не даст.
Кухонную утварь мальчишки привезли татарину на другой день и выторговали еще один червонец и семьсот тысяч дензнаками. Теперь они были богачами: могли купить билеты на все серии американского боевика и у каждого еще оставались дензнаки.
На две первых серии братья Зарухно и Громачевы пошли вместе. Около «Сатурна» пришлось пробиваться сквозь толпу мальчишек, пытавшихся проскочить без билетов. Но у входа и выхода стояли глазастые контролеры, которые бесцеремонно хватали пробившихся храбрецов за шкирку и так отбрасывали в сторону, что второй раз никому не хотелось совершать подобный полет.
Тут же околачивался и Ржавая Сметана со своими телохранителями. Он закупил самые дешевые билеты первого ряда и выдавал их только тем, кто клятвенно обещал расплатиться в ближайшие дни. Антас задержал и Громачевых.
— Могу устроить пару билетов, — шепнул он. — Но с условием, что вы у себя дома проверите чердаки и кладовые — нет ли чего-нибудь завалявшегося из олова, свинца и меди… Притащите — получите еще по билету.
— А мы сами умеем деньги получать, — ответил Ромка. — Ты лучше верни провизионку.
— Цыганам продался, да? — спросил Ржавая Сметана.
Это услышал Нико. Он схватил Антаса за грудки и, встряхнув, грозно сказал:
— Если завтра не вернешь ему провизионку, разнесем твою фабрику. Понял?
Но тут на него наскочили Гундосый с Зайкиным. Они хотели скрутить Зарухно руки за спину, но Нико не дался: резким движением стряхнул с себя противников и предупредил:
— Близко не подходить, порежу! А ты, Ржавая Сметана, не забудь сказанного. Если не выполнишь, телохранители не спасут… Клянусь святым Патриком!
— Под этим мундиром бьется благородное и бесстрашное сердце вождя команчей, — ткнув пальцем в вельветовую жилетку брата, возвестил Гурко. — Атаман слов на ветер не бросает. Благоразумней будет выполнить его требования, прийти с поклоном и подарками. Адью, милорды!
Оставив растерявшихся телохранителей Ржавой Сметаны, мрёвцы с гордым видом направились к кассе, купили четыре билета, беспрепятственно миновали цепь контролеров, прошли в зал и уселись на места.
Кинобоевик захватывал зрителей с первых же кадров своей таинственностью, стрельбой и погонями. Главным героем был неуловимый человек в маске. Его лица никто не видел, опознавали только по скрюченной руке в кожаной перчатке, похожей на когти хищной птицы.
Каждая серия обрывалась на самом интересном месте. Жаль было покидать кресло. Хотелось смотреть без конца. Но вспыхнул свет, и билетеры принялись подталкивать в спину мальчишек, желавших остаться еще на сеанс.
Когда мрёвцы вышли с толпой зрителей из душного кинотеатра, появилось желание немедля смастерить себе маски, раздобыть тяжелые кольты и сделаться либо сыщиками, либо гангстерами.
Целый месяц город сотрясала кинолихорадка. Мальчишки готовы были продаться в рабство, чтобы раздобыть билет на две очередных серии. Они обшаривали чердаки и кладовые у родных, знакомых и тащили Ржавой Сметане старинные книги, дырявые кастрюли, помятые самовары, колченогие примуса, бронзовые лампы, подсвечники, гильзы охотничьих патронов, тазы для варки варенья.
Антас расплавлял, плющил добычу и возил на продажу в Питер. Возвращать провизионку он и не думал и забыл про выпуски Ната Пинкертона. За это его следовало проучить. Мрёвцы стали готовиться к набегу. Каждый сделал себе черную маску и завел перчатку, в пальцы которой были вшиты куски свинца.
К этому времени у мрёвцев был уже свой знак. Изображение они позаимствовали с торгового флажка Анны: зеленая елка, а на ее фоне — пять белых бубенчиков ландыша.
Поздно вечером, надев на себя маски, они устроили набег на плавильные печи Ржавой Сметаны. Разметав жесть и утопив в болоте кирпичи, Нико прибил к стволу сосны листок со знаком мрёвцев, а внизу приписал: «Первое предупреждение».
Он был уверен, что Ржавая Сметана объявит им беспощадную войну, а тот прислал парламентера. Гундосый пришел на Гусевское поле, когда ребята гоняли тряпичный мяч, набитый соломой. Он выждал до конца футбольного матча, потом отозвал Ромку в сторону и вручил ему сильно потрепанную провизионку с плиткой ирисок и запиской:
«Рома, надеюсь, теперь все улажено? Я предлагаю дружбу. Сдавай свой металл не Шурум-Буруму, а мне. Платить буду лучше. Если согласен — встретимся в шесть часов вечера у лодочной станции. Выкурим трубку мира и обо всем поговорим.
Прочитав послание, Ромка показал его братьям Зарухно. Записка их озадачила.
— Не хочет ли он устроить засаду и проучить нас? — стал гадать Нико. — Ржавая Сметана способен собрать большую шайку.
— Клянусь всеми чертями, у них нет таких храбрецов! — возразил Гурко.
— Найдутся. Ржавая Сметана может подкупить даже взрослых, чтоб нам при всех надрали уши. Зачем позориться? Лучше выдержать фасон. Ответим так: «Милорд, предчувствие не обмануло нас. Мы тоже считаем дело улаженным. В дополнительных переговорах нет нужды. Заверяем вас в почтении. Мрё». Получится не хуже, чем у дипломатов. Пусть знают, что нас нелегко купить.
Мудрость атамана покорила мальчишек. Ответ Гурко написал на свежей бересте красивым почерком и внизу нарисовал свой знак.
Березовый свиток в тот же день был вручен Антасу, и за железной дорогой наступило мирное сосуществование кладоискателей.
Начались занятия в литературной группе «Резец». Придя в редакцию на час раньше, я заглянул к заведующему прозой Дмитрию Ивановичу Витязеву.
— Что, томит неизвестность? — спросил он. — Не волнуйся, с рассказом полный ажур: пошел в набор. Ждем более увесистого произведения.
— Будет, — пообещал я. — Пишу о мальчишках-ежиках.
Поэт Двоицкий, слышавший наш разговор, посоветовал:
— Чего тебе без денег сидеть, иди к Георгиевскому и проси аванс. Мокеич — мужик нашенский… Сочувствует начинающим.
Просить я не умел, но на всякий случай все же постучал в дверь ответственного редактора журнала. Я полагал увидеть глубокого старца (не зря его звали Мокеичем), а увидел человека средних лет, встретившего меня довольно радушно.
Одет он был просто: белая косоворотка, подпоясанная витым шнурком, черные брюки и простые ботинки с толстыми подошвами, какие носят рабочие. Лицо Мокеича было сплошь усыпано веснушками. Они виднелись даже на ушах. Небольшие карие глаза светились любопытством.
— Ах, вот ты какой, Роман Гром! — протягивая руку, произнес он. — Ну-ну, садись, выкладывай, что ко мне привело?
Слушать он умел заинтересованно, и это располагало к нему. Узнав о моем бедственном положении, Мокеич посочувствовал, но тут же, сощурив глаза, спросил:
— Если выдам аванс, не спустишь в один вечер, как это делают некоторые поэты?
— Мне деньги не на гулянье… стыдно жить на иждивении товарищей.
— Понимаю тебя. Пиши заявление на тридцать рублей. Хватит на месяц?
— Вполне, даже останется.
— А что новое пишешь?
Я рассказал о своих замыслах.
— Детство у тебя получится, — одобрил Мокеич. — О сорванцах умеешь писать. Бери только поглубже! Как будет самостоятельная главка, заноси.
Получив деньги, я купил бутылку кагора, колбасы, яблок и винограда. Хотелось отпраздновать успех. Калитич, увидев накрытый стол, удивился:
— С каких шишей безработный так шикарно угощает? Да еще церковным вином! Не ограбил ли кого?
— Издательскую кассу. Получил аванс под рассказ.
— Слушай, Ромка, а может, не стоит тебе околачиваться на бирже? Подготовься и поступай в университет. Там стипендию дают, да и мы поможем.
— Нет, — упрямо ответил я. — Что ж, меня зря учили? И на чужом горбу кататься не желаю. Поработаю до армии, а там видно будет. Прозаику, говорили на литгруппе, необходимы опыт жизни и нелегкая биография.
— Тебе, конечно, видней, старик. Только зря ты в своих планах нас игнорируешь. Не имей сто рублей, а имей двух хороших друзей! — переиначил пословицу Калитич.
Из аванса я выделил деньги на цирк: купил самый дешевый билет на галерку.
Начало представления было довольно шаблонным: после парада-алле выступили воздушные акробаты, два спотыкавшихся клоуна, у которых слезы струйками вытекали из носа и глаз. Затем на сцену вышел иллюзионист, за ним — толстая дама с обезьянкой и маленькими собачками. Наконец объявили «Цыганские игры».
На манеже погас свет. Как бы освещаемые отблесками костра, появились две цыганочки с бубнами и их кавалеры с гитарами. На девушках развевались цветастые платья, сверкали серьги, монисты и бусы, на парнях рдели шелковые рубахи, играли огнями расшитые позументом жилеты и лоснились лакированные голенища сапог.
Девушки, кружась под лихую музыку, били в бубны, трясли плечиками и так перегибались, что затылками чуть ли не касались земли. Парни, отбросив гитары, принялись ладонями по голенищам сапог отбивать такт, подхватывать девчат и, кружа, с силой подбрасывать вверх… Девушки, распустив платки, взлетали, падали и, увертываясь от темпераментных партнеров, продолжали плясать…
Постепенно на манеже становилось светлей. Из-за кулис появились лошади с распущенными гривами. Они побежали по кругу. Парни вскочили на них, промчались стоя, затем принялись кувыркаться, делать стойки, повисать над землей, пролезать под животами бегущих лошадей… Показав опасную джигитовку, они подхватили с земли цыганочек, подняли над собой и начали перебрасывать друг дружке на полном ходу…
Зрелище было оригинальным и захватывающим. Я пытался разглядеть лица циркачей, но издали не улавливал знакомых черт. Прошедшие три года, видно, изменили их. К тому же у парней усы! Свои или наклеенные? Если выросли усы, значит, не школьные товарищи. У меня растительность под носом едва лишь пробивается. Если же это Нико и Гурко, то почему у них другая фамилия? Под грохот аплодисментов цыгане, стоящие на лошадях пирамидой, скрывались за кулисами. Я немедля с галерки спустился вниз и коридором прошел на конюшню, куда в перерывах разрешалось заходить зрителям.
Только что выступавших лошадей, покрытых попонами, привел пожилой цыган, одетый в кожаный жилет и широкие плисовые штаны. В нем я узнал старого Сашко.
— Мое почтение, дадо, — поклонившись, сказал я.
— А кто ты такой? — всматриваясь в меня, спросил цыган. — Разве я тебе отец?
— Вы отец Нико и Гурко. Я с ними в школе учился. Помните, приходили к вам лудить котлы?
— Всех мальчишек не упомнишь. Контрамарку, наверное, хочешь?
— Нет, у меня билет. Пришел ваших ребят повидать.
— А ты не тот ли чаво, что с ними покойника возил? — наконец вспомнил старик. — Не Ромалэ тебя звали?
Поделиться книгой: