Неслышный зов

— Ишь сопли распустили, байстрюки! — выругался бритоголовый и, бросив корзинку, добавил: — Ловите свои деньги!

Братья подхватили корзинку и нашли в ней лишь пятнадцать тысяч дензнаками.

Фридку тоже обдула какая-то пассажирка: заплатила только за половину яблок. Девчонка размазывала слезы, она боялась с такими деньгами вернуться домой.

— Давайте украдем еще яблок и продадим. Тогда не попадет.

Они так и сделали: забрались в чужой сад у вокзала, нарвали белого налива и вынесли к другому дальнему поезду.

В этот раз они уже были опытней: корзину из рук не выпускали, раньше получали деньги и лишь потом отдавали пассажирам яблоки.

Денег у них набралось больше, чем нужно было отнести домой. На остаток они купили у торговки сладостями всем по леденцу.

Посасывая леденцы, ребята веселыми вернулись домой.

— Молодцы, мальчата, — похвалила Анна. — Только уговор: никому ни слова о том, какие яблоки продаете, даже своим мальчишкам не говорите.

В сумерки, когда мальчишки позвали Громачевых полакомиться черешней, росшей на Косой улице, братишки сказали, что их не отпускают из дому. А сами, как только стемнело, вместе с Фридкой и Антоном пробрались в сад попа, в который никто не лазал, так как боялись, что за это бог накажет.

В поповском саду собак не было. Отец Анатолий знал, что прихожане не полезут в его владения. Поэтому ребята легко пробрались к самой веранде. Здесь росли королевские яблоки — желтые, почти прозрачные. От одного вида во рту накапливалась слюна.

Никто из поповской семьи не заметил, как трое мальчишек и девчонка, сорвав самые крупные яблоки, осторожно выбрались из сада и скрылись в темном переулке.

На другой день Анна и Анеля вновь послали ребят торговать к скорому поезду.

Королевские яблоки пассажирам понравились. Они их быстро расхватали.

Ребята заработали столько, что смогли купить себе ирисок и мороженого.

Так, наверное, продолжалось бы долго, если бы сменившийся после поездки Громачев не приметил своих мальчишек, предлагавших пассажирам яблоки. Он подошел ближе и, заглянув в корзинки, спросил:

— Кто вас послал? Откуда яблоки взяли?

— Мы сами нарвали, — похвастался Димка. — Мама Аня велела продать.

— А ну живо домой, — приказал отец. — И чтоб я вас тут больше не видел.

Придя домой расстроенный, Громачев стал выговаривать жене:

— Ты что же меня и себя позоришь — детишек ворами и торговцами делаешь? И как такое в голову могло прийти?

Анна не смутилась, подбоченясь и сощурив глаза, она вдруг закричала:

— А ты почему не спросишь, как я все время выкручивалась? Твоей получки на хлеб и спички не хватает. А нам ведь есть, пить, одеваться и обуваться надо. Себя мне пойти продавать?

— Все так живут. Лучше я дежурство лишнее возьму, придумаю что-нибудь, но нельзя ребятишек портить.

— А ты мне не выговаривай, — зашлась Анна. — Ты что мне даешь? Какую я от вас радость вижу? Хожу как чумичка, обноски перешиваю. В горничных и то лучше одевалась. Туфельки на каблуках и наряды имела. И муж ты мне никакой. В три недели раз вижу…

Громачев уже не рад был, что затеял разговор, а Анна не унималась:

— Не буду я больше обмывать, обшивать и кормить твоих оболтусов. Довольно! Сам занимайся ими. Стану жить отдельно и делать что вздумаю. Не нуждаюсь я в вас, одной спокойней…

Бросив все, что она готовила, на плите, Анна накинула платок и куда-то ушла. Громачеву самому пришлось доваривать зеленые щи и картошку.

Анна пропадала весь день и спать домой не пришла. Утром, собираясь на дежурство, Громачев сходил к жене дворника Матреше и попросил приглядеть за мальчишками.

Анна вернулась, как только муж ушел. Она пришла не одна, а с беженкой Анелей. Вместе они принялись просеивать муку, замешивать тесто, варить яйца и нарезать зеленый лук для начинки. В духовке напекли груду пирожков. Мальчишки надеялись, что им дадут хоть по парочке, но не дождались. Уложив пирожки в застланные полотенцами корзинки, Анеля спросила:

— Як зробим, хлопцев пошлем чи сами?

— Мой — детей не разрешает, — ответила Анна. — Видишь ли, ему стыдно перед товарищами. А что жена в обносках ходит — хоть бы что. Назло ему сама пойду. Пусть все видят, что не может одеть и прокормить.

— То добже. Тэраз не до гонору. Я так же бы зробила.

Повязав цветастые платки, подруги подхватили корзины и поспешили к скорому поезду.

Теплые пирожки с вкусной начинкой не пришлось расхваливать. Попробовав, пассажиры брали их нарасхват. Даже толпа скопилась около торговок.

Принеся домой полные карманы дензнаков, подруги вывалили скомканные бумажки на стол, принялись их разглаживать и укладывать стопками. Подсчитав выручку, они обрадовались. Никогда еще в их руки не перепадало столько денег.

— Тшеба зараз же яек и крупчатки достать, — сказала Анеля. — Если так пуйде — за лето богачками станем.

В тот же день, раздобыв у спекулянтки муки, а у Матреши яиц, они допоздна пекли пирожки и понесли их горячими к ночному поезду.

Вернулись подруги под утро и опять подсчитали деньги.

Новое прибыльное дело вызвало такой азарт, что Анна и слушать не стала попреков мужа.

— Считай, что мы с тобой разошлись, — сказала она. — Ведь невенчанные, можем расстаться, когда вздумается.

— Для чего тебе венчание? — не мог понять Громачев. — И как же мальчишки? Ты же сестре давала слово.

— Сдуру дала, а теперь каюсь. Лучше одной быть.

Разыгрывая перед Громачевым бесшабашную спекулянтку, не признающую родства, Анна во время его отлучек все же поглядывала за мальчишками: готовила обеды и даже оставляла пирожки на завтраки и ужины. Но времени для домашних дел у них с Анелей оставалось мало. Опасаясь, что дети избалуются, они уговорили Матрешу, ходившую чуть ли не ежедневно в лес, брать с собой по грибы и ягоды девочку и мальчишек.

Матреша своих детей не имела и, видно, скучала с нелюдимым бородачом Трофимом. Она охотно брала в лес ребят соседок и там терпеливо показывала, какой гриб где растет и как отличить съедобный от поганки.

Это была добрая и веселая женщина. В лесу она распевала песни, аукалась с ребятами, а если кто заплутается, отыскивала и велела ходить с собой рядом.

У мальчишек лес вызывал любопытство и охотничий азарт. Казалось, что за каждым пригорком и кустом их ждет белый гриб, длинноклювая птица или черноглазый пушистый зверек. Иногда они набредали на неоперившихся птенцов и бурно радовались неожиданной добыче. Но Матреша не позволяла разорять гнезда.

— Не трогайте птенчиков, они в ваших руках подохнут, а их родители, бедные птахи, плакать будут.

Даже лягушек она жалела и отнимала у мальчишек.

— Пусть скачут на воле.

Теплый грибной дождик вызывал у нее умиление.

— Это сеянец, — говорила Матреша. — Голову можно не прикрывать. Видите, и ласточки его не боятся.

Она показывала рукой вверх. Задрав головы, ребята наблюдали, как в небе кружат и с писком проносятся стремительные птички.

— Это они в мороси купаются, — по-своему объясняла суету ласточек Матреша. — Такой дождик пьют грибы, деревья, травы. Примечайте, они даже не отряхиваются, на себе капельки держат. Чего же нам прятаться? На дождике и дети быстрей растут.

Ну, а если дождь усиливался, она прятала ребят под лапником густых елей. Домой они возвращались сухими.

Собранные детьми лисички, маслята, красные, свинухи и белые грибы вместе с жареным луком и рисом шли у стряпух в начинку пирожков. Начинка получалась сочной и вкусной. Другие торговки не умели так делать, поэтому пирожки Анны и Анели по-прежнему шли нарасхват.

Начинающих торговок охватил азарт. Каждое утро они поднимали ребят чуть свет с постелей и, дав по пирожку, снаряжали в лес. Матреша не всякий раз могла ходить с ними, у нее были свои обязанности по хозяйству. Ребята без нее находили едва приметные тропки в вереске, продирались сквозь заросли папоротника, пересекали ручьи, гати и выбредали на холмы, поросшие высокими соснами. Здесь росли толстоногие боровички, маслята. Иногда ребята натыкались в ольшанике на острые пни, сплошь обросшие веснушчатыми опятами. Тогда они набивали ими корзинки доверху и в глубь леса не шли, а сворачивали в болото. Там на кочках росла крупная и сладкая брусника. Ее можно было срывать горстями.

Иногда кто-нибудь из них натыкался на медянку или серую гадюку. Сразу раздавался крик:

— Змея… змея! Скорей ко мне!

Увидевшему гадюку полагалось следить, чтобы хитрая тварь не уползла, не спряталась. Остальные хватали палки, выламывали хлысты и мчались на крик, а увидев извивающуюся змею, спешили хлестнуть ее, норовя отрубить хвост. Без хвоста она ползти не могла.

В брусничнике и на порубках змей было много. Непонятно, как никто из босоногих ребят не наступил ни на одну из них. Ведь они обычно смотрели не под ноги, а больше вперед и по сторонам.

Наевшись до отвала ягод, ребята не спешили домой, а шли купаться на речку.

Удивительно притягательную силу в детстве имеет петляющая среди полей и песчаных осыпей русская речка! Мальчишки и девчонки с разбегу бросаются в нее и словно попадают в прохладные объятия ласкового волшебника, наполняющего их силой и радостью. Дети способны без конца плескаться и кувыркаться в бегущей воде. Неважно, что тела их, остывая, покрываются гусиными пупырышками, ведь можно на время выскочить на горячий песок, вываляться в нем и, полежав под лучами солнца, вновь с разбегу нырнуть в воду и, преодолевая течение, плыть на противоположный берег…

Обычно Фрида, Ромка, Антон и Дима купались до дрожи, так что зуб на зуб не попадал. Тогда, попрыгав то на одной, то на другой ноге, чтоб вытряхнуть из ушей воду, они натягивали на посиневшие и трясущиеся тела одежонку и бегом возвращались домой.

ГОЛУБИ

Появилось непонятное для мальчишек слово «нэп» — новая экономическая политика Советской власти.

Мгновенно изменился рынок. Больше трех дюжин новых ларьков выстроилось в два ряда на площади за пожарной каланчой. В ларьках продавались откуда-то взявшаяся мануфактура, изделия жестянщиков, сапожников, гончаров, древообделочников. Появились кустарные папиросы «Пушка», леденцы, сахарная вата, пирожные…

В центре городка открылись частные пивные, ресторан с бильярдной, два кинотеатра и карусель. Новых хозяйчиков называли нэпманами.

Владелец ресторана «Пале-Рояль», отведав на рынке пирожков Анны и Анели, пригласил обеих к себе на работу. Анеля тотчас же согласилась, а Анна, не желая терять самостоятельность, отказалась. Муку она стала добывать у мельника Лийва, которого крестьяне называли Ян Янычем.

Обрусевший эстонец походил на моряка-голландца. Он начисто брил усы, а сивую бородку оставлял почти на шее под подбородком.

Лийв всегда был запачкан мучной пылью, сосал погасшую трубку и говорил по-русски с сильным акцентом. Вместо «б» и «в» произносил «п» и «ф», коверкал слова.

Продавая муку, Ян Яныч разрешал Анне брать осевки и сметать мучную пыль с лотков и сит.

Отправляясь на мельницу, Анна всякий раз брала с собой Ромку, чтобы Ян Яныч поменьше распускал руки. Мельник то и дело щипал ее за бока. Анна, не желая ссориться, терпела ухаживания и лишь иногда с укоризной скашивала глаза в сторону Ромки: нехорошо-де, мальчик видит.

Однажды Ян Яныч попросил Анну и Ромку помочь ему поохотиться на голубей. Набрав в карманы зерна, Лийв рассыпал его узкой дорожкой, ведущей к мельнице. Затем распахнул створки ворот и спрятал за одной Анну, за другой — Ромку.

Голуби не заставили себя долго ждать. Они слетелись к мельнице со всех сторон и сразу же набросились на рассыпанный овес.

Ромка слышал, как птицы хлопали крыльями и клевали зерно. Некоторые из них так увлеклись добычей, что, забыв об опасности, перескакивали порог, пробираясь к лоткам.

Тут раздался негромкий свист Лийва. Одновременно Анна с Ромкой толкнули створки ворот и с грохотом их захлопнули. Птицы, оставшиеся на мельнице, заметались, стремясь вырваться из западни, но было уже поздно.

Вместе с Громачевыми Лийв прошел через небольшую калиточку внутрь мельницы. А там, схватив длинную палку, начал глушить голубей.

Ошалевшие птицы метались меж балок, бились в запыленные стекла окон, стремились пролететь в люки, пролезть в любую дыру, лишь бы увернуться от ударов палки и вырваться на волю.

Лийв ловко сбивал их на землю, двумя пальцами откручивал им головы и велел Анне подбирать тушки в мешок.

Нескольким голубям удалось удрать от преследования через открытый люк на чердак. Ян Яныч послал Ромку наверх поймать их живыми.

Обрадованный поручением, мальчишка по лестнице поднялся на чердак и начал охотиться за перепуганными птицами. Но их не так-то легко было поймать. Голуби перелетали с балки на балку и поднимали такую пыль, что Ромка чихал.

Наконец ему удалось загнать их в тесный угол, под накат крыши, здесь птицы уже не могли увернуться от его рук. Схватив двух сизых самцов, Ромка прижал их к груди и счастливый спустился вниз. Но там никого не было. Мельник и Анна куда-то исчезли.

Остановясь около жерновов, мальчишка настороженно стал вслушиваться, но, кроме журчания воды под полом и поскрипывания колеса, ничего больше не услышал.

Не найдя ни Анны, ни мельника, Ромка выпустил голубей и ушел домой.

Анна вернулась часа через два.

— Куда же вы делись? — спросил Ромка.

— А мы тебя искали, — ответила Анна.

Но он понял, что она солгала. Это видно было по глазам.

Анна принесла в мешке более двух дюжин голубей. Переодевшись, тут же принялась ощипывать мертвых птиц, а Ромке с Димкой велела принести сухих дров и растопить плиту.

Выпотрошенных голубей Анна опалила над пламенем и натерла солью. Потом тесно уложила одна к другой тушки на противни и поставила в духовку.

По всей кухне вскоре распространился запах жаркого. Зарумянившиеся, поджаристые голуби оказались очень вкусными. Ромке с Димкой досталось только по крылышку, потому что весь улов Анна решила продать.

Рано утром, уложив противни в санки, она увезла голубей на рынок.

Вернулась Анна раньше обычного, румяная и веселая.

— Вот это товар! — восхищалась она. — Нарасхват брали! Надо еще к Яну Янычу сходить.

Ромку она с собой больше не взяла. Вернулась Анна поздно вечером. Бросив мешок с голубями на пол, она пожаловалась:

— Устала я. А ну-ка, Ромка и Димка, садитесь к лохани, ощипывайте. Мне одной не управиться.

Безголовых голубей неприятно было ощипывать. Пух летел по кухне, лез в нос, забивал дыхание.

Мальчишки возились с голубями долго. Лишь к ночи Анна поставила тушки жариться в духовку.

Утром братья ушли в школу невыспавшиеся и голодные. Анна пожалела дать им по крылышку. Такой она стала жадной.