Помоги проекту - поделись книгой:
В Ленинграде мое внимание привлекла оригинальная цирковая афиша. На зеленоватом фоне цыганской кибитки были изображены пять бубенчиков ландыша. Внизу крупные буквы кричали: «Четыре — Сохнора — четыре», а мелкие объясняли: «Цыганские игры и пляски, каскады фигур на лошадях. Спешите видеть!»
Бубенчики ландыша на зеленом фоне вызвали в памяти печальные события детства. Какой художник рисовал эту афишу? Где он видел эти белые бубенчики без стебля? Надо разжиться деньгами и обязательно сходить в цирк, решил я. Не школьные ли это друзья? Не могла же фантазия подсказать художнику точно такие же детали цветка.
— Ну, мальчуганы, вам пора уже в школу, хватит лоботрясничать, — сказал приехавший из Питера отец. — Вымойтесь как следует и оденьтесь в чистое. Пойдем к учителю.
Анна принарядила мальчишек, и они вместе с отцом пошли в школу, которую все называли хуторской.
Деревянное вытянутое здание школы находилось почти у края леса. Оно желтело среди красноватых стволов высоких сосен.
У крыльца Громачевых встретила толстая сторожиха с подоткнутым подолом. Она мыла коридор.
— Вам к господину директору надо… Они в учительской, — сообщила старуха и, расстелив у порога мокрую тряпку, добавила: — Только ноги вытирайте… у нас строго.
Директором школы оказался небольшой и щуплый очкарик, носивший темный костюм и крахмальную манишку с бабочкой.
Поглядев на замасленную куртку железнодорожника и босоногих мальчишек, директор уверенно сказал:
— Вам наша школа не подойдет. Она предназначена для зажиточных хуторян. У нас платят за обучение и за пансионат. Кроме того, родители завозят дрова и продукты питания.
— Значит, для богачей существуете?.. Кулацких сынков учите? — переспросил старший Громачев. — А где же для нас, пролетариев?
— В городе есть приходская школа, гимназия и реальное училище, — охотно принялся пояснять очкарик.
— Но это же где-то у моста? Мальчишкам придется через железную дорогу бегать. Чего доброго, под поезд попадут.
— Да, конечно. Я вам сочувствую, но ничем помочь не могу.
— Так что же, выходит, мы зря революцию делали? Здесь остаются старые порядки — наши дети опять образования не получат?..
— По этому поводу поговорите с властями, — посоветовал директор. — Я не уполномочен отвечать на подобные вопросы.
— Поговорю, конечно, так не оставлю, — погрозился отец.
Отослав мальчишек домой, Громачев отправился в исполком. И там в отделе народного образования он шумел долго, пока не добился решения открыть в школе за железной дорогой бесплатные классы для местной бедноты.
Директор школы, конечно, был недоволен решением властей. Главными учениками у него по-прежнему оставались хуторяне. Они жили в левом крыле здания и, появляясь в классах за пять минут до звонка, усаживались за первые парты и ждали повышенного внимания к себе. Так оно и повелось: к доске учителя чаще всего вызывали деревенских, а местных лишь изредка.
Закон божий уже был отменен в школах. Вместо молитв поп-расстрига учил ребят пению. Собрав всех в большой класс, он стучал смычком по кафедре, требуя внимания. Затем, как бы для себя, вполголоса напевал: «Дай-нарай, не дай на хлеба-а-а!» И, уловив нужный тон, начинал энергично пиликать на скрипке «Во поле березонька стояла…». Мальчишки подхватывали песню и орали так, что лицо учителя болезненно кривилось, словно в его чуткое ухо влетела жужелица.
Сердито грозя смычком, он говорил:
— Не рвите глотки! После вашего пения даже ослиный рев может показаться ангельским благовестом.
Постепенно он разделил ребят на «козлов», не имевших ни слуха, ни голоса, на «хористов», обладавших слабыми голосишками, и на «солистов», разливавшихся соловьями. Мальчишки, если это были не маменькины сыны, норовили попасть в козлы. Козлов, чтобы они не мешали поющим, часто выставляли за двери. А там можно было выскользнуть на улицу и повоевать шишками, которых было полно под соснами.
Первое, что потрясло Ромку в школе, — это чудо превращения букв в слова. Молчаливые закорючки, похожие на букашек, вдруг заговорили по-человечьи.
Ромка практиковался складывать буквы повсюду: с упоением читал вслух вывески на улицах и про себя надписи на заборах, так как знал о существовании слов, за произнесение которых взрослые дерут уши.
Как-то зимой за три пулеметных патрона он выменял сказку об Иванушке-дурачке. Сказка была смешной, она так понравилась братьям, что они стали охотиться за цветастыми книжечками, не жалея для обмена самодельных игрушек.
Раздобыв книжку, Громачевы сперва подолгу рассматривали картинки, а затем, примостясь на краешке стола, где горела лампа, Ромка вполголоса читал ее братишке. Димка обычно сидел против него и с горящими глазами ловил каждое слово.
— А ты громче читать не умеешь? — как-то спросила мачеха. Оказывается, Анна тоже прислушивалась к чтению.
Ромка стал читать громче. Сказки увлекли и мачеху. Если вечером не было книжки, она спрашивала:
— Что ж это вы не позаботились?
— Нам не на что обменивать, — жаловался Ромка.
— Ладно, я вам помогу, — пообещала Анна.
Однажды она принесла три потрепанные книжки: сборник стихов разных поэтов, сказки Андерсена и братьев Гримм.
Боясь, что ребята порвут книжки, Анна спрятала их на верхней полке шкафа и сказала:
— Без меня не читать. Если будете трогать — выпорю.
С этого дня Ромка и Димка с нетерпением ждали того часа, когда Анна освободится от своих дел, вычистит ежиком стекло семилинейной керосиновой лампы и зажжет свет.
Получив книжку, Рома с замирающим сердцем усаживался за стол, так как не знал, в какой сказочной стране в этот раз будет путешествовать. Читал он не торопясь, стараясь четко выговаривать слова. А его слушатели сидели рядом и тоже вглядывались в текст, точно следили, чтобы он чего-нибудь не пропустил.
Сказки были о незнакомых странах, о троллях, волшебниках, принцах и принцессах, о королях, пиратах и разбойниках. После чтения мальчишки долго рассматривали картинки.
Если ночь была вьюжной, Рома с Димкой, как только гасла лампа, натягивали на головы одеяла и прислушивались к вою ветра, который, как злой дух, колотился в дом, бренчал вьюшкой в трубе, стучал ставнями, тряс и скреб стекла окон. Казалось, что в дом, окруженный разбойниками, пытаются пролезть колдуны и ведьмы.
Мальчишки так и засыпали, прижавшись друг к другу, боясь высунуть голову наружу.
В лунные ночи Рома долго не мог заснуть, потому что грезил: видел себя то на белом коне, то дровосеком, то принцем, то храбрым и добрым разбойником, помогавшим бедным людям. И на его шляпе развевалось белое страусовое перо. Он храбро дрался со злыми, закованными в латы рыцарями, отбивался от косматых колдунов, топтал конем и колол пикой волков, спасая тоненьких, почти невесомых принцесс, одетых в легкие, как паутинка, одежды.
Окруженный врагами, Рома шел с гордо поднятой головой на плаху. Вокруг плакали люди. Но он не просил пощады, а, поднявшись на помост, бросал золотое кольцо палачу и говорил: «Будь мужчиной, пусть твоя рука не дрогнет». После таких слов площадь оглашалась рыданиями и молитвами. А Рома стоял невозмутимо, хотя его взор был затуманен… Гонец обычно запаздывал… Он еще издали кричал: «Остановите казнь, принц Ромуальд помилован!»
И тут уже Ромка по-настоящему плакал, умиленный своей стойкостью и выдержкой.
Сказки облагораживали души ребят. Даже Анна, щедрая на затрещины и оплеухи, не хотела походить на несправедливых, озлобленных мачех и сдерживала себя. Она так пристрастилась к вечерним чтениям, что огорчалась, если не было новой сказки, и просила прочесть «Девочку со спичками». Видно, она воображала себя девочкой, замерзающей под Новый год, потому что, не стесняясь ребят, хлюпала носом.
Разбитая армия генерала Юденича давно откатилась в Эстонию, но остатки ее — дезертиры, называвшие себя зелеными, и не успевшие бежать белогвардейские офицеры — прятались еще на хуторах и в лесах. Чтобы поживиться чем-нибудь, они устраивали неожиданные набеги на деревни и окраины города.
По ночам нередко раздавались пронзительные гудки депо или лесопилки, вызывавшие по тревоге чоновцев-комсомольцев, получивших для борьбы с бандитами винтовки и охотничьи ружья. До утра порой слышалась пальба. А днем обыватели узнавали об ограбленных и убитых.
Опасаясь ночных нападений, зажиточные хозяева возводили высокие заборы с деревянными кронштейнами, хитро опутанными колючей проволокой, окна наглухо закрывали ставнями, ворота держали на запоре, а во дворах держали на цепи злобных псов.
Мальчишки в те годы чаще всего играли в казаков-разбойников, в красных, зеленых и белых. У них были деревянные сабли, рогатки, пращи и подсумки для камней.
На Тверской улице сколотилась ватага отчаянных девчонок и мальчишек для набегов на чужие сады. Днем ребята приглядывались, где растут вкусные яблоки, а как только наступали сумерки, отправлялись за добычей.
Обычно четверо мальчишек со школьными сумками пробирались в сад, а остальные оставались за забором, чтобы поглядывать по сторонам.
Наполненные яблоками сумки немедля перебрасывались через забор девчонкам, а те, не мешкая, уносили их в безопасное место. В случае погони без сумок легче было удирать, и добыча никогда не пропадала.
Порой яблок у ребят оказывалось столько, что съесть их в один вечер было невозможно. Приходилось делить добычу на равные части и прятать. Ромка с Димкой опасались приносить яблоки домой, обычно оставляли их за дровами в сарае.
Однажды Анна позвала их и стала допытываться:
— Вы куда прячете ворованные яблоки?
Мальчишки, конечно, стали отпираться и делать вид, что не понимают, о каких яблоках идет речь. Анна взяла ремень.
— Сейчас же принесите все! — приказала она.
— У нас нет ничего, — хныкая, продолжал отпираться Ром ка.
— Мы не воровали, — вторил ему Димка.
Анна принялась стегать мальчишек ремнем, приговаривая:
— Не врите… не врите!.. Фрида созналась матери и про вас сказала.
Фрида и Антон были детьми польки Анели, которая чаще других соседок забегала к Анне просить чего-нибудь в долг.
«Значит, Фридка предала, — понял Ромка. — Ну, это ей так не пройдет!»
Дольше отпираться и злить мачеху было рискованно. Братья покорно пошли к тайнику, принесли немного яблок и положили на кухне на стол.
— Это все? — спросила Анна.
Пришлось сходить второй раз и принести все, что осталось.
«Что же теперь она сделает?» — в страхе думали мальчишки, полагая, что Анна изобьет их до полусмерти. А мачеха и не собиралась наказывать. Повесив ремень на гвоздь, она отобрала самые крупные яблоки, уложила их в корзинку и сказала:
— Идите на вокзал к скорому поезду… и продайте их.
Ромка обрадовался, что не будет порки, и спросил:
— А какими деньгами брать?
В те времена было выпущено множество бумажных денег. Все они имели свои клички (лимоны, дензнаки, червонцы) и беспрерывно обесценивались. Запутаться в расчетах было нетрудно.
— Берите дензнаками, по десять тысяч за штуку, — сказала Анна. — Соседские Фрида и Антон тоже пошли. Приглядывайтесь, как они торгуют, и делайте то же самое.
Дальние поезда стояли на станции минут по двадцать. Пока смазчики обстукивали длинными молотками колеса и паровоз набирал воду и уголь, пассажиры выскакивали из вагонов и покупали у местных теток соленые огурцы, печеные яблоки, ржаные лепешки, простоквашу, молоко, творожные катыши, яйца.
Дальний поезд запаздывал. Ромка с Димкой стали искать место в длинном ряду торговок, выстроившихся невдалеке от вокзала у палисадника. Сердитые тетки не давали им пристроиться, выталкивали и говорили:
— Не путайтесь под ногами! Огольцы у вагонов торгуют.
Фрида и Антон тоже не нашли себе места, они уныло сидели около водокачки с корзинкой и ждали поезда. Братья подошли к ним.
— У-у, предательница! — сказал Ромка Фриде. — Ты зачем своей матке про яблоки рассказала?
— Матка сама увидяла бялый налив. «Кто дал?» А цо мне мувить? Я отповедяла: «Ромка дал». Я не знала, цо она до вас пуйде.
— В следующий раз не возьмем с собой, так и знай! — пригрозил Ромка. — А ябедничать будешь — вздуем.
— Я венцей не бенде, — пообещала Фрида.
В это время с грохотом подкатил поезд. Ребята бегом устремились к вагонам. Пассажиры с чайниками, бутылками, флягами в руках соскакивали с подножки и мчались, кто к кипятильнику, кто к торговкам. На ребят пассажиры не обращали внимания. Только старуха, боявшаяся далеко отойти от вагона, заглянула к ним в корзинку и скривилась:
— Зеленые. Энтих не прокусишь.
Мальчишки полезли под вагон на другую сторону состава и стали предлагать яблоки пассажирам, выглядывавшим из открытых окон. Те приценивались и возмущенно говорили:
— Такие маленькие, а уже шкуродеры.
Молодая женщина в очках, узнав, какой сорт яблок, спустила на пояске сумочку с деньгами. Ромка выбрал пяток самых крупных.
Из соседнего окна высунулся наголо обритый мужчина.
— А сколько за все возьмете? — весело спросил он.
— Двести тысяч! — подсчитал Димка.
— А за половину не пойдет?
— Нет, не велено!
— Ладно, покупаю все. Давайте свою корзинку.
Обрадовавшись, мальчишки поспешили поднять корзину вверх. Пассажир с обритой головой подхватил ее рукой и скрылся в вагоне.
Ромка с Димкой терпеливо ждали, когда покупатель вернет им корзинку и заплатит деньги, а он словно забыл про них, не показывался ни на площадке, ни в окне.
Уже к составу прицепили пыхтящий паровоз, смазчики перестали проверять буксы и стучать по колесам. Пассажиры бегом возвращались на свои места в вагоны. Тут ребят охватило беспокойство.
— Дяденька, скорей! — крикнул Ромка. — Сейчас поезд тронется!
А бритоголовый все не показывался. Братья поняли, что он нарочно медлит, так как намерен оставить корзинку и яблоки у себя. Это их напугало. В два голоса принялись они голосить:
— Дяденька, миленький, отдай корзинку! Нам попадет… нас будут бить… Отдай!
Паровоз выпустил облако пара, дернул вагоны и медленно начал набирать скорость. Мальчишки побежали с вагоном рядом и в два голоса заплакали.
Пассажирам, видно, стало жалко ребят. Ромка слышал, как, возмутясь, они принялись стыдить бритоголового. И это заставило того высунуться из окна.
Поделиться книгой: