Народ без элиты

Ещё ниже по должности стояли генералы – командиры бригад.

«В мое время каждая пехотная дивизия состояла из 4 полков и двух бригад, по два полка в бригаде. Если у начальника дивизии было сравнительно немного работы, то командиры бригад уже вовсе ничего не делали, вися, так сказать, в воздухе. У них не было даже штабов. Хозяйственная жизнь полков их совершенно не касалась, вмешиваться в строевое обучение их не пускали полковые командиры. Таким образом, единственным их делом было являться на смотры и парады за десять минут до начальника дивизии и от времени до времени приезжать завтракать в офицерское собрание. И все это в ожидании получения дивизии или отставки».

Теперь о командирах лейб-гвардии Семёновского полка, которые в гвардии тоже были генералы.

«Об убийстве Мина в августе 1906 года я узнал из газет, сидя в отпуску в деревне. Когда я вернулся, я узнал, что на другой же день в виде особой милости полку царь послал узнать, кого бы мы хотели себе в командиры. Ему ответили, что хотим генерала Шильдера.

В 1873 году он вышел в наш полк из Пажеского корпуса и на турецкой войне сражался в чине поручика. …К тому времени, когда его неожиданно вызвали в Петербург принимать наш полк, он уже несколько лет состоял директором Псковского Кадетского корпуса, от роду имел 55 лет и из строя отсутствовал лет двадцать. Вот это-то последнее немаловажное обстоятельство, прося его себе в командиры, наши как раз и упустили. 20 лет – большой срок. И те, которые все еще рассчитывали увидеть «орла», увидели старую курицу. Главное зло было даже не годы. Его современник Лечицкий был не моложе. Главное зло был преждевременный старческий маразм, в который впал почтенный человек, не имевший мужества отказаться от должности, к которой он был явно неспособен. Командовал он нами всего год, но год этот был сплошной анекдот.

…Был он неплохой человек, джентльмен и все такое, и в свое время служил добросовестно и с пользой, но в том физическом и умственном состоянии, в котором он тогда уже находился, годился он в лучшем случае заведовать каким-нибудь инвалидным домом, а то и прямо в чистую отставку. Все же после Семеновского полка царь предложил ему принять… Министерство народного просвещения! От министерства Шильдер имел благоразумие отказаться и попросил Пажеский корпус и получил его. …Самое удивительное было то, что после Пажеского корпуса, где он безнадежно провалился, Шильдеру дали в управление Александровский лицей (Пушкинский), в котором он директорствовал целых семь лет вплоть до самого его закрытия. Говорили потом, что за всю столетнюю историю этого учебного заведения, которое дало России Пушкина и Щедрина, по распущенности лицеистов и общему беспорядку время Шильдера было самое упадочное».

«Полковник наш рождён был хватом…»

О командирах полка Макаров написал выше: «На командиров полка нам определенно не везло», – и этим всё сказано. Однако о командирах семёновцев, с которыми Макарову пришлось воевать, – выходце из немцев, И.С. Эттере, и выходце из французов П.Э. Тилло, – надо всё же написать.

«…за несколько месяцев до начала войны, которую, как водится, у нас никто не ждал, полк наш принял Иван Севастьянович Эттер. Высокий, с бородкой под царя, элегантный блондин, он принадлежал к самому большому Петербургскому свету и по себе, и по жене.

…В небольшом кругу большого Петербургского света, где все друг друга знали с детства, искони было принято сохранять на всю жизнь за людьми их детские имена и прозвища. В литературе знаменит «Стива Облонский». В мое время пожилая графиня Шувалова всю свою жизнь называлась «Бетси». Высокий и грузный генерал-адъютант Безобразов носил кличку «бебэ». Жердеобразный Врангель ходил под именем Пит Врангель. На том же основании Эттера называли «Ванечкой». Из Пажеского корпуса, где Ванечка учился неважно, – был ленив, – он вышел в полк, которым несколько лет командовал отец. …Он был скромный, воспитанный юноша, с прекрасными манерами и с хорошими средствами, что всегда ценилось в гвардии. Свободно говорил по-французски и по-английски. Даже на родном российском языке говорил с легким иностранным акцентом. И не с вульгарным немецким, с которым говорило немало русских немцев на военной службе, а с особенным великосветским, петербургско-английским.

…Когда 19-летний Ванечка вышел в Семеновский полк, было естественно, что его назначили служить в Его Величества роту, самую показную и парадную. Номинально он обучал молодых солдат. В действительности это делали «учителя», бравые и расторопные унтер-офицеры.

…В положенный срок, т. е. четыре года, Ванечку произвели в поручики, и он женился. Женился на очень симпатичной, очень доброй, очень богатой и очень знатной девице, графине Клейнмихель.

У Льва Толстого, который написал о войне и о военной жизни необычайные по красоте и правдивости страницы, но который военное сословие теоретически презирал, одна глава начинается объяснением, почему военная профессия так привлекательна. Объяснение – законная праздность. Объяснение это давно устарело. Но в 80-х годах прошлого столетия, когда Ванечка начинал службу в Семеновском полку, оно было еще в полной силе.

…С производством в поручики служить стало еще легче. От времени до времени караулы или дежурства по полку. Раза четыре в неделю в полк можно было не являться вовсе.

…На 11-й год службы Ванечка был произведен в капитаны. Это было не очень приятно, так как ротному командиру в роту хотя бы на час, но полагалось являться каждый день. Были такие, которые и этого не делали, но границ общепринятого приличия Ванечка ни в чем и никогда не переступал. И вот между 10–11 часами утра к калитке 1-го батальона стал ежедневно подкатывать серый полурысак и в санках офицер с бородкой и в николаевской шинели. В роте Ванечка принимал рапорт дежурного и здоровался. Дневальный почтительно снимал с него шинель, после чего он прямо проходил в канцелярию, где садился к столу и закуривал папиросу. Старый, умный и насквозь знавший Ванечку фельдфебель становился напротив и начинал докладывать. …После каждого доложенного случая фельдфебель поглаживал бороду и говорил: «Я полагал бы, Ваше Высокоблагородие, поступить так…» И солидно излагал свое мнение. И как всегда, решение это было самое разумное, и, как всегда, Ванечка с ним соглашался. За этим следовало: «Вот, Ваше Высокоблагородие, извольте подписать…» И Ванечке подавались на подпись списки, ведомости, рапортички, требования… В мирное время в полках Российской армии любили канцелярщину. Все четвертушки бумаги Ванечка аккуратно подписывал, а стоявший рядом ротный писарь хлопал по ним ротной печатью. Дело шло как по маслу.

…После часа напряженной работы в ротной канцелярии Ванечка вынимал из золотого портсигара вторую папиросу, потягивался и усталым голосом говорил:

– Ну, это все? Больше ничего нет?

– Никак нет, Ваше Высокоблагородие, пока нет больше ничего…

– Ну,= так я поеду.

– Так точно, Ваше Высокоблагородие, счастливо оставаться, Ваше Высокоблагородие…

…Внизу другой дневальный отстегивал полость санок и помогал Ванечке удобно усесться. Бородатый кучер поворачивал голову и почтительно спрашивал:

– Домой прикажете?

– Домой, – бросал Ванечка и крепче закутывался в шинель. Рабочий день его был окончен.

…Читал Ванечка много и охотно на трех языках. Ничего головоломного. Мемуары, биографии, романы. Все те книги этого сорта, которые в данное время «делали шум» и о которых говорили в том кругу, где он бывал, Ванечка считал своей обязанностью прочесть.

…На 19-й год службы Ванечка получил чин полковника и в командование 1-й батальон.

…В 1906 году в Российской армии подуло свежим ветром. Переменилось высокое начальство. Наехали генералы с Дальнего Востока, герои Японской войны. Первую гвардейскую дивизию получил генерал Лечицкий.

Для командира 1-го батальона л. – гв. Семеновского полка полковника фон Эттера генерал Лечицкий был столь же чуждое и непонятное существо, как и Семеновские солдаты, все эти Остапчуки, Еременки, Сидоренки и т. п. С той лишь неприятной разницей, что Ефименки стояли перед ним, полковником фон Эттером, смирно, а тут ему приходилось стоять смирно перед неизвестно откуда взявшимся маленьким генералом, с седыми усами и с царскими вензелями на погонах. Как и следовало ожидать, у полковника фон Эттера с генералом Лечицким сродства душ не оказалось.

…Лечицкий к нему:

– Вы сами когда-нибудь стреляли с колена?

С высоты своего роста Эттер любезно-удивленно смотрит на маленького Лечицкого и со своим петербургско-английским акцентом цедит:

– Я, Ваше Прев-во, с колена… Никогда.

После этого короткого, но выразительного разговора отношения между генералом и полковником установились твердо и навсегда. Останься у нас Лечицкий дольше, аттестацию на командира полка он бы Эттеру не пропустил. К сожалению, через год Лечицкому дали повышение, а следующий начальник дивизии Мрозовский старший офицерский состав своих полков знал плохо.

…Когда в полку узнали о назначении нам командиром Эттера, некоторые старые его сослуживцы по 1-му батальону обрадовались, другие не очень. Как-никак, чтобы командовать полком в городе Санкт-Петербурге и в лагерях под Красным Селом, Ванечка имел свои достоинства. У него были прекрасные связи и импозантная внешность. Он был «свой» и по-своему очень предан полку.

…И все это было бы ничего, если бы с Ванечкой пришлось нам проходить церемониальным маршем на Марсовом поле или в крайнем случае атаковать Пулковскую обсерваторию…».

Но под Ванечкиной командой полк целый год участвовал в боях, и сняли генерала Эттера только «в конце июля 15-го года. Он оставил полк на отходе, когда все более и более долгими ночными маршами мы старались оторваться от наседавших на нас немцев.

…Кто-то из военных авторитетов, чуть ли не сам Наполеон, сказал: «Лучше стадо баранов, предводимое львом, чем стадо львов, предводимое бараном». С соблюдением всех пропорций можно сказать, что в 1914–1915 году наш полк представлял из себя вторую, менее выгодную комбинацию».

Правда, и остальные кадровые офицеры были те ещё львы, но тут Макаров ведёт сравнение с ними и, соответственно, с собой, и, надо думать, компетентно. Ну и последний командир полка, которого Макаров видел на фронте.

«…в июне 16-го года у нас был новый, последний назначенный царем командир, генерал-майор Павел Эдуардович Тилло. Это был еще молодой, 45-летний мужчина, сухощавый с квадратной бородкой, выше среднего роста.

…На русской службе вообще, а на военной в частности служило множество потомков людей всевозможных национальностей. Надо полагать, что, как и Соваж, Тилло был происхождения французского. Но, если Соваж получил от своих предков «острый гальский смысл» и много французской живости, Тилло от своих не унаследовал ровно ничего. По характеру и по натуре это был типичнейший «хохол», ленивый и невозмутимый. Самое излюбленное его времяпрепровождение было лежать на бурке у себя в палатке, в блиндаже или в землянке, смотря по тому, где ему быть полагалось, и курить. По стилю надлежало бы ему курить трубку, «люльку», но он почему-то курил папиросы. Когда надоедало спать или просто лежать, он читал французские романы. Кутузов на войне тоже читал французские романы, но то был Кутузов. За свое постоянное лежанье пластом от офицеров он получил прозвание «пластун». Когда ему надоедало читать и «отдыхать лежа», он занимался ловлей мышей в мышеловку и на стене в землянке отмечал крестиками количество жертв.

В делах службы Тилло держался старой гвардейской традиции, без приглашения к подчиненным не являться и зря не беспокоить ни людей, ни себя. Строевым обучением полка он совершенно не занимался. В противоположность Соважским временам, если что-нибудь в этом направлении и делалось, то делалось исключительно батальонными и ротными командирами по собственной инициативе.

В мой последний приезд на войну я командовал ротой около полутора месяца. И ни разу ни у себя, ни в соседних ротах я командира полка не видал. Не видал его и в окопах».

Главный военный вождь России

Рыба гниет с головы.

По самому смыслу абсолютной монархии главным военным вождём являлся царь, к 1904 году население Российской империи составляло более 142 миллионов человек при наличии практически всех минеральных ресурсов в неограниченном количестве. К этому времени население Японии составляло 46 миллионов человек при практически полном отсутствии минеральных ресурсов. И к 1905 году Российская империя Николая II с треском и позорнейшим образом проиграла войну с Японией, причём трусость и неумение воевать продемонстрировали и флот, и армия.

А в 1856 году император Николай I проиграл войну (Крымскую) Османской, Британской, Французской, Австрийской империям, королевствам Пруссия и Сардиния и Шведско-Норвежской унии, то есть противникам многократно более сильным только численно. И действительно, есть вероятность, что Николай I, не выдержав позора, отравился. В любом случае Николай I вёл аскетический и здоровый образ жизни, не курил, не употреблял крепких напитков, много ходил пешком, строго следовал распорядку дня. При такой жизни нужно было иметь веские причины умереть на 58-м году жизни.

Казалось бы, что от такого неслыханного поражения и Николай II имел все основания отравиться или по меньшей мере забыть обо всём и лично заняться совершенствованием армии и флота. Ну, Николай II и занимался армией, но как!

Макаров, к тому времени лично участвовавший в манёврах войск, проводимых царём и дядей царя, председателем Совета государственной обороны России и одновременно главнокомандующим гвардией, великим князем Николаем Николаевичем, так описывает это совершенствование царской фамилией русского военного мастерства после поражения в Японской войне.

«Нужно заметить, что вообще гвардейские «малые маневры» в период до и сразу после Японской войны были сплошной анекдот. Первые три-четыре дня войска занимались передвижениями, совершая переходы, иногда довольно утомительные. Все это была подготовка к последнему дню «генеральной атаки», которая с двух сторон в определенный час начиналась и велась всегда на определенный и заранее всем известный пункт – царские экипажи, около которых разбивалась царская палатка. В последнюю минуту вблизи этой палатки, стоя обыкновенно на пригорке, в самом центре сражения, с биноклем в руках, государь Николай II мог любоваться, как с двух противоположных сторон на него идут густые цепи рослых гвардейцев, готовясь к финальной сшибке. Приблизительно за 100 шагов до экипажей офицеры, размахивая шашками, с криком «ура» увлекали свои войска в лаву, и люди, смыкаясь с начальником, самоотверженно бросались вперед. Очень увлекаться и набегать на царские экипажи со штыками наперевес, впрочем, тоже не рекомендовалось. В самый решительный момент, когда вот-вот произойдет свалка, царь подавал знак. Стоявшие рядом с ним два лейб-трубача конвоя подымали свои серебряные рожки, и раздавались мелодичные звуки «отбоя». Войска останавливались как вкопанные, и маневр, к общей радости, был кончен. Минут 20 занимал «разбор маневра», на который вызывались старшие начальники, а затем, никогда не позже 2 часов дня, самое обеденное время, все большое начальство, включая командиров полков, шло закусывать в царскую палатку. Для прочих фицеров около палатки на траве расстилались скатерти, на которых были расставлены тарелки с хлебом, ветчиной и холодным мясом и бутылки с пивом и вином. Чины питались из своих походных кухонь. В этот день холодным завтраком царь угощал больше 1500 офицеров. Кстати сказать, разборами маневров не всегда все начальство оставалось довольно. Рассказывали, как раз один большой генерал был до глубины души возмущен тем, что по распоряжению какого-то рьяного генштабиста ему пришлось радикально изменить план наступления вверенных ему частей.

– Я каждый год, – сердился генерал, – вот уже 15 лет наступаю с северной стороны на Большие Рюмки (было такое село), а теперь какой-то молокосос велит мне делать чёрт знает что!»

Вот так примерно царь и его генералы готовили армию к войне.

Теперь обсудим, как готовились сами офицеры.

Военное дело кадровым военным было неинтересно

О чём бы автор ни писал, он всегда пишет о себе, – это объективное свойство литературы, не относящейся к науке и технике. Действительно, по тому, как автор смотрит на те или иные явления, можно много сказать об авторе даже романа. И уж тем более как на ладони становится виден мемуарист.

Что интересно в этих мемуарах Ю. Макарова и о чём я буду говорить – в мемуарах этого царского офицера начисто отсутствует даже малейший интерес к собственно военному делу – к победе над противником в возможной войне.

Начиная с детства и кадетского корпуса, в мемуарах нет и намёков на тот интерес к военному делу, которым отличалось детство ещё одного семёновца – будущего генералиссимуса А.В. Суворова. Нет и намёка на игру в солдатики или иную игру на военные темы. Все годы учёбы кадетом и юнкером ни у кого из описываемых Макаровым персонажей не было ни малейшего интереса к тому, как им надо будет воевать, если вдруг начнётся война. То же самое было и в лейб-гвардии Семёновском полку, и это весьма показательно, поскольку Макаров поступил в полк за несколько месяцев до того, как Российская империя позорно сдалась в Русско-японской войне.

Тут уместно сравнение с немецкой армией.

Через полтора десятка лет, в 1918 году, по итогам Первой мировой войны сдалась Германия, победители запретили ей иметь полноценную армию и Генеральный штаб. С 1920 года командующим 100-тысячными остатками немецкой армии был генерал фон Сект, и американский историк Д. Корум так пишет о том, чем под руководством этого генерала занялись немецкие офицеры, испытавшие горечь поражения в войне.

«Спустя неделю после официального роспуска генерального штаба и набора сотрудников в Войсковое управление фон Сект инициировал всеобъемлющую программу по сбору и анализу информации о событиях Первой мировой войны с целью разработки новой военной доктрины для Рейхсвера. В директиве, предназначенной вниманию Войскового управления, Управления вооружений, инспекций родов войск и всех основных ведомств Рейхсвера, а также отдельным офицерам, Сект обозначил программу создания 57 комитетов и подкомитетов из офицеров с целью объединения исследований в области тактики, инструкций, вооружения и военной доктрины. Как написал Сект, «абсолютно необходимо собрать и широко осветить опыт войны, пока еще свежи впечатления, полученные на поле битвы, и пока значительное количество имеющих боевой опыт офицеров занимает руководящие должности». Офицеры, назначенные в состав комитетов, должны были написать «небольшие, сжатые исследования практического опыта недавней войны и рассмотреть следующие моменты: а) какие новые ситуации возникли в войне, которые не изучались перед войной? б) насколько эффективными оказались наши довоенные представления, столкнувшись с данными ситуациями? в) какие новые тенденции появились с использованием новых видов вооружений? г) какие новые проблемы, выдвинутые войной, еще не нашли своего решения?»

Директива Секта сопровождалась списком из 57 различных аспектов войны, которые должны были быть изучены – от вопросов военного правосудия до вопросов морали боевых подразделений, применения огнеметов, форсирования рек и военной метеорологической службы».

Как видите, профессионалам поражение было обидно, и они пытались найти способы, как выиграть следующую войну. Профессионалам…

Как царь и будущий первый главнокомандующий русской армией в Первой мировой войне великий князь Николай Николаевич использовали в манёврах опыт поражения в войне, я чуть выше показал на примере манёвров гвардии. Но это начальство, однако, и среди кадрового офицерства русской армии не возникло ни малейшего желания хоть как-то совершенствовать армию и тактику боя по итогам проигранной войны. Ни малейшего желания даже думать об этом.

В Собрании лейб-гвардии Семёновского полка была библиотека с поступающими военными изданиями, но в мемуарах Макарова нет и слова о конкретном примере того, что эти издания им или другими офицерами хотя бы просматривались, не говоря уже о том, чтобы обсуждать даваемые в литературе материалы на военные темы. Ни слова о том, что офицерами обсуждалась тактика японцев, приведшая к победам, или тактика русской армии, вызвавшая поражение.

Ну, к примеру, описывая уже Первую мировую, Макаров пишет: «Еще в японскую войну тактика под обстрелом была такая: как бы ни стреляли, сиди и ни с места. В Великую войну практика показала, что иногда нужно шевелиться. Часто немцы довольно интенсивно обстреливали узенькие, шагов в сто участки. Тогда, не иначе, конечно, как по приказанию офицеров, люди раздавались в обе стороны и этим избегали ненужных потерь».

А почему после японской войны вы не обсудили целесообразность «сидеть и ни с места»?

Японская война явила пулемёты, мало этого, Лечицкий и добился введения в состав полков пулемётных команд, а Макаров сообщает: «Лечицкий собирался ввести обязательное обучение пулеметному делу для всех офицеров в полку и большинства унтер-офицеров. Из проекта этого, увы, ничего не вышло. Пулеметному делу, каждый на свой страх, мы учились уже на войне». А почему?

Да и утверждение, что они учились пулемётному делу во время войны, тоже сомнительно.

И война учила плохо

Вот Макаров второй раз появляется на фронте. И сразу же:

«Июль 1916 года. Штаб Особой армии ЮЗФ

Налетело 15 аэропланов. Сбросили до 50 бомб. И хотя потери были и в офицерском составе, и среди солдат, но в общем не превышали 20 человек. Материальная порча – совершенно незначительная. Железнодорожный путь целехонек. И все это при условии, что не только наши аэропланы не пытались им мешать, но по налетчикам не было дано ни одного выстрела.

Спускаясь так низко, что можно было видеть фигуры людей, немцы бомбардировали штаб армии с таким же удовольствием безнаказанности, как какую-нибудь польскую деревушку далеко за фронтом…».

Мало этого, немецкие самолёты отбомбились и по штабу корпуса, когда Макаров туда приехал, мало этого, и когда раненый Макаров следовал в лазарет, немецкий самолёт и тут по нему отбомбился.

Как так? Война идёт два года, но нет ни малейших попыток научиться борьбе с немецкой авиацией? Чёрт возьми! Почему не стреляли хотя бы из пулемётов и винтовок? Ведь самолёты тогда летали со скоростью 100 км в час и были вполне доступны ружейному огню.

И вот испытавший все эти бомбёжки Макаров принимает в полку 12-ю роту и начинает её учить. Чему? Как вести огонь по воздушным целям? Отнюдь!

«В окопах и в резерве роты проводили по 4 дня. В резерве начиная со второго дня полагалось производить занятия не изнурительные, не более 2 часов, только чтобы не разбалтывались.

Начали мы с гимнастики и бега, потом отдание чести, просто и становясь во фронт, явки, рапорты и т. д. Затем без ружей сомкнутое ротное учение? и кончили церемониальным маршем».

Как видите, занятия не изнурительные и для войны очень-очень полезные.

Что тут сказать? Кадровый офицер и рад бы чему-то полезному научить солдат, а вынужден был учить только тому, что сам умел.

Ну и что касается авиации, то уместно привести цитату приказа командующего 1-й армией генерала Ренненкампфа от 17 сентября 1914 года – через полтора месяца после начала войны. В своё время он отличился при подавлении революции 1905 года и начал быстро расти в чинах, но его действия на посту командующего этой армией таковы, что даже администрация царя сочла их предательством, и уже в ноябре 1914 года Ренненкампфа убрали с этой должности. В любом случае на дату издания этого приказа вверенная ему армия уже вовсю удирала от немцев в Восточной Пруссии:

«В армию прибыли новые быстроходные аэропланы, по фигуре весьма похожие на немецкие, без всяких отличительных знаков. Принимая во внимание, что при таких условиях отличить наш аэроплан от немецкого невозможно, строжайше воспрещаю, под страхом немедленного расстрела, какую бы то ни было стрельбу по аэропланам. Всех виновных в стрельбе по аэропланам прикажу расстреливать на месте преступления, не обращая внимания на его звание; при невозможности же выяснить, кто первый открыл огонь, – расстрелять всю команду. Приказ этот прочесть и объявить буквально всем чинам. В целях собственного скрытия от взоров с неприятельских аэропланов следует при появлении аэроплана прижиматься к лесу, прятаться в дома, при движении – останавливаться, ложиться на землю; при необходимости ставить палатки – располагать таковые во дворах, в садах, в лесу; орудия, пулеметы, зарядные ящики, повозки маскировать, закрывая их сверху ветвями».

Невозможно отличить! Кадровый военный неспособен отличить свою технику от техники противника!

То есть, вместо того чтобы нанести на русские самолёты хорошо видимые опознавательные знаки и раздать войскам альбомы с картинками своих и немецких самолётов, Ренненкампф вообще запретил по ним стрелять!

Но то было начало войны, а Макаров описывает ситуацию, когда она шла уже два года. Уже даже были сконструированы и начали выпускаться зенитные орудия, но войска, как видите, по-прежнему были неспособны сопротивляться немецкой авиации – не предпринимали никаких мер к отражению её налётов и даже не учились этому.

Их служба

Последним начальником 1-й гвардейской дивизии царской армии был граф Н.Н. Игнатьев, а его кузен А.А. Игнатьев в своей книге «50 лет в строю» отзывается о нем весьма презрительно, называя его «толстым Колей» и обвиняя в бессмысленной гибели гвардии под Стоходами. Защищая гвардейцев, Макаров, в свою очередь, лягнул этого Игнатьева тем, что высмеял название его книги: «Недавно мне попалась в руки изданная в Советском Союзе книга графа А.А. Игнатьева “50 лет в строю”. При ближайшем рассмотрении оказалось, впрочем, что в строю им было прослужено 4 года, а 46 лет – в штабах, в управлениях и заграницей».

Строго говоря, сам Макаров «в строю» был ещё меньше времени, но нам интересно, в чем заключалась служба кадровых царских офицеров «в строю». Младшим офицерам рот ещё надо было если и не учить солдат, то время от времени присутствовать в ротах, когда унтер-офицеры учили солдат, да пару раз в год сходить в караул. Остальным офицерам и это было необязательно. Я выше уже давал цитаты, показывающие службу будущего командира полка Эттера, а вот Макаров, стыдливо не называя фамилию, описывает службу офицера, который и соблазнил его поступить в лейб-гвардии Семёновский полк.

«Капитан П-в был примечательная личность главным образом потому, что всю свою жизнь никогда ничего не делал и никогда не имел ни минуты свободного времени. Когда-то он кончил Московское Александровское военное училище, но к тому времени, как я его узнал, ни московского, ни военного, кроме военной формы, у него не осталось ни одной черточки.

Расписание дня его было приблизительно такое. Вставал никогда не раньше девяти и около часа в своей прекрасной белого дерева спальне мылся, брился, причесывался и наводил на себя красоту. Тут же в спальню ему подавался кофе. Иногда часов в 11 он отправлялся в роту на часок, но еще чаще оставался дома, т. к. в нездоровом петербургском климате выходить по утрам из дому без крайней нужды не любил.

…П-в был не чужд и изящной литературе. Он на собственный счет, “на правах рукописи” напечатал книжку своих стихотворений. Издание было прелестное, на самой лучшей толстой матовой бумаге и с очень красивой кремовой обложкой. Содержание было много хуже. Все больше о неразделенной любви, сентиментальная дребедень и небезукоризненной формы. Из пятисот напечатанных экземпляров около двухсот он роздал своим знакомым. Порядочная стопка всегда лежала в Собрании, наготове для раздачи. Молодые офицеры принимали и вежливо благодарили. Офицеры постарше говорили: “Ты хочешь мне подарить свои стихи? Но ты забыл, ты мне уже дал одну книжку и с очень милой надписью. Может быть, это твоя вторая? Ах, та же самая… Так у меня она уже есть, спасибо…”».

Даже если не принимать во внимание этого безделья (а не принимать его во внимание нельзя), то и тогда вся эта «служба» имела вид чего-то ненастоящего. Ведь если кадровые офицеры не стремились к ВОЕННОМУ совершенству – к тому, чтобы стать такими профессионалами, которые могут разгромить любого врага, – то зачем все эти их телодвижения, обозначавшие «службу в строю»?

Вся эта служба в строю» превращалась в какую-то никчемную игру, по сути не нужную ни царю, ни самим играющимся.

Что их увлекало

Но если в книге гвардейского офицера ничего нет о военном деле, то о чём Макаров пишет почти на 500 страницах? Чем пытается удивить потомков?

В целом – о бытовых подробностях службы, которые сами по себе интересны, но которые трудно перечислить даже в общих чертах. К примеру, о денежном содержании и о стоимости жизни и службы – от цены на форму и эполеты до мельчайших подробностей экипировки – этом любимом деле генералитета русской армии во все времена.

«В 1908 году военный министр Сухомлинов, человек пустой и легкомысленный, убедил императора Николая II, которого убедить во всем, что не касалось ограничения самодержавия, было чрезвычайно легко, ввести в войска старые формы времен Александра II. Казалось бы, в то время имелось в нашей армии немало других нужд, которые следовало спешно удовлетворить, и много других вопросов, которые требовали скорого разрешения. Можно было бы, например, заняться увеличением числа тяжелой артиллерии или пулеметов, но с этим решено было повременить. Было спешно приступлено к переодеванию всей армии, и сколько на этот маскарад было зря выброшено казенных денег – страшно подумать. У солдат хоть нижняя часть туловища осталась неприкосновенной. Офицерам же всю парадную форму пришлось переменить с ног до головы. На головы вместо барашковых шапок надели кивера с белыми султанами, которых единственное оправдание было то, что они были исторические. “Кто кивер чистил весь избитый”… и “веют белые султаны как степной ковыль”… Но ведь историческими были в свое время и петровские треухи и павловская пудра и косы… Туловище одели в тесный, короткий двубортный мундир, с двумя рядами пуговиц. В парадных случаях на этот мундир нацеплялся красный лацкан. Старые мундиры всем пришлось выбросить, т. к. переделывать их на новые было невозможно. Пришлось выбросить и шаровары. При старой форме они носились очень широкие. При новой – это были почти рейтузы. Пришлось выбросить и сапоги».

Да, кадровый генералитет во все времена любил обновлять гардероб, нынешние генералы Рашки тому пример, но особое внимание уделялось этому вопросу у царских офицеров. И у Макарова вы узнаете, что офицеры любили высокие воротники на кителях, а начальство требовало не выше двух пальцев, в результате богатенькие офицеры для службы имели кителя с низким воротником, а для дам – с высоким. И много подобных подробностей, скажем: «Забыл еще сказать, что по военным канонам красная подкладка на мундире и на сюртуке должна была быть не шелковая, а шерстяная, кашемировая. Это было очень неудобно, так как благодаря этой подкладке при ходьбе, особенно в шашке и в пальто, полы сюртука неукоснительно сбивались наперед, и их постоянно приходилось обдергивать. Но ничего нельзя было поделать. Таково было неписаное правило. И когда раз из Москвы к нам приехали молодые офицеры с шелковыми подкладками на сюртуках, им их велено было переменить».

Вообще, переодевание армии – «это наше всё». И в конце Первой мировой войны на фоне дико убогих поражений на фронтах царь решил переодеть армию, для чего начали шить миллионы комплектов формы и головных уборов (известные «будёновки»), которую потом использовала Красная армия.

Есть, конечно, у Макарова и интересная информация, которую я раньше не встречал. К примеру, в составе 2-й гвардейской дивизии был лейб-гвардии Финляндский полк, в котором «все солдаты и офицеры были финны и где все разговоры велись по-фински. По-русски подавались только строевые команды. Царя они величали “высочеством”, так как для них он был “Великий князь финляндский”». Или, к примеру, совершенно непонятная мне традиция (не закон, а традиция в ранге закона!), по которой вышестоящий командир в гвардии не имел права являться в полк без приглашения. Лучшего за всю историю командира гвардейской дивизии, генерала Лечицкого, многие семёновцы не любили именно за это – выходец из армии, он никаких гвардейских традиций не знал и являлся в полк не по приглашению, а когда сам считал нужным.

Но в целом вы будете читать о том, как, когда и что Макаров ел. Вот уж о чём вы узнаете досконально! Начиная от вида закусок и размера закусочного стола, кончая тем, что вино семёновцы заказывали бочками во Франции. Не военную литературу, а вино! Что смешно, даже описывая, скажем, своё хождение в караул, Макаров разницу караула в Зимнем дворце и Государственном банке видит не в каких-то особенностях караульной службы, а в том, что в Зимнем дворце офицеров караула кормили из царской кухни и давали из царского погреба по две бутылки вина в сутки на каждого офицера (солдатам привозили еду из ротных кухонь полка), а в Госбанке офицерам давали только чай.

Я сделал небольшую статистику мемуаров этого кадрового офицера Российской империи, благо современный компьютер позволяет данные для неё легко подсчитать. Так вот, в мемуарах этого «военного» понятие «винтовка» упоминается 50 раз, понятие «пулемёт» (во всех смыслах – от «пулемётного огня» до «пулемётной команды») – 46 раз, понятие «пушка» – 5 раз, понятие «снаряд» – 22 раза. А понятие «чай» упоминается 62 раза, «завтрак» – 75 раз, «обед» – 166 раз, понятие «ужин» – 39 раз. Причём описания приема пищи даются, как вы выше должны были понять, с мельчайшими подробностями – даже с цветом рюмок для рейнвейна.