Чумная [СИ]

Эльф докладывает о том, что люди и орки похищают пограничников, в основном женщин, и забирают их в рабство. Мы ничего с этим не можем сделать и нужно быть осторожными. С сегодняшнего дня разведчики присоединяются к пограничной службе, эльфов не хватает и нас становится все меньше и меньше, лекарства от чумы всё еще не нашли.

Когда он заканчивает — я замечаю на его коже характерные красные пятна. С ужасом понимаю, что осталось ему не больше десяти зим. В этот момент глаза опускаются на тонкие руки с правильными пальцами, и ровными красивыми ногтями, мои руки, и я вижу пару таких же пятен. Я чувствую обреченность.

«Нет-Нет-Нет!» — Кричу я вновь. — «Это не мои руки, это не я заболел!»

Время ускоряется, и меня переносит куда-то на окраину леса. Ливень, я смотрю на увядающие деревья-исполины, не моё сердце щемит. Понимаю, что стою так уже достаточно долго и не могу двинуться, даже моргнуть, глазам больно. Раздаётся звук удара — по звуку угадываю, что упал Элинель, следом еще одно тело падает рядом — Азалинэ, а потом настает и мой черёд — кто-то толкает с силой в спину и прямо лицом я рухнул в траву. Ничего не чувствую, только эмоции — страх, понимание что кто-то обездвижил нас магией.

— Хэнс, тут мужик один и две девки. — Слышу я сбоку хриплый и неприятный голос, который говорит на общем.

— Нормально, мужика на органы, а с девками как обычно. — Отвечает еще один голос, грубый и столь же неприятный.

Проходит немного времени, слышу звук расстёгивающихся ремней на броне Элинеля, его раздевают. Понять, что именно его, просто — у меня и Азалинэ всё обмундирование на заклёпках и пуговицах.

— Подождите, я усыплю его, иначе он всё будет чувствовать. — Говорит совсем еще мальчишеский голос.

«Это и есть маг». — Догадывается тот чьими глазами и ушами я сейчас ощущаю мир.

— Ишо чаго, я тебе накопители не для этого покупал, иди лучше ошейники приготовь. — Отвечает первый, хриплый голос.

Я слышу нож выходящий из ножен, очень острый нож, а потом неприятный хлюпающий звук. Накатывает страх и безнадёжность, в голове бьется одна мысль:

«Они заживо разделывают Элинеля, а он все чувствует, в стазисе он проживет до самого конца и даже не сможет потерять сознание!»

Всё заканчивается через час, тело моего кинооператора хватают, я по его воспоминаниям понимаю, что он начинает чувствовать тело — легкие неприятные покалывания в кончиках пальцев. Рядом несут Азалинэ.

Тела бросают в накрытую повозку, и начинают методично раздевать. После к Азалинэ подходит мальчишка в грязном сером балахоне, и осторожно одевает ей на шею металлический блестящий обруч, застёгивает какой-то хитрый замок и просто смотрит, на обруче через несколько секунд начинают проявляться символы, горят всё сильнее и наконец тухнут. Мальчишка снимает обруч, и я вижу след на шее — вязь каких-то рун.

«Гномских…» — подсказывает чужая память.

Парень подходит ко мне — понимаю, что он совсем молодой, лет шестнадцать, не больше, нос картошкой, полноватый, недлинные черные волосы. Моя очередь — ошейник занимает свое место, и через некоторое время я понимаю, что тот чьими глазами я смотрю — чувствует невыносимую боль, но ничего сделать не может. Наконец всё кончается и ошейник снимают.

Повозка движется, в конечности постепенно возвращаются чувства, и девушки начинают приходить в себя, рядом сидит мальчишка и когда Азалинэ пытается приподняться, он вскидывает руку и её скручивает боль, тело девушки валится в судорогах на пол повозки, она тихо стонет.

— Извините, я проверяю. — Говорит мальчишка. — Ошейник настроен на меня, господина Хэнса и господина Глоба.

— Очнулись, красавицы?! — Говорит хриплый голос Хэнса, я вижу его через край повозки.

Весь в черном — кожаная куртка, шерстяные штаны, грязный плащ за плечами, и огромные сапоги со стальными набойками на носах. Лицо с густой бородой, нос большой и бесформенный, очень похож на паренька-мага.

«Отец?» — Проносится у меня мысль.

Повозка останавливается, к проёму подходит еще один — видимо тот самый господин Глоб, ничего примечательного — недлинные светлые волосы, небольшого роста, с животом на выкате.

— Ну ка давай малой, иди отсюда погуляй вона, а мы с дядей Глобом немного поговорим с красавицами. — Приказывает Хэнс, и парень, выпрыгнув из повозки куда-то уходит.

Хэнс влезает к нам, и направляется в сторону Азалинэ, расстёгивает штаны, и грубо раздвигает ей ноги. Девушка кричит, пытается сопротивляться и даже один раз несильно бьет насильника, но руки ослаблены после аркана стазиса — руны на шее загораются и не дают ей даже права на сопротивление, тело расслабляется и позволяет делать Хэнсу то, что он и задумал.

— Вот так вота, милая, вот так вота. — Облизывается Хэнс, и слезает с Азалинэ. — Я же вижу, тебе еще и понравилось, я сразу понял, что это у тебя первый раз был хах.

Он натягивает штаны и вылезает из повозки, следом лезет Глоб, и направляется ко мне. Сбоку плачет и скулит Азалинэ.

«Не-е-е-е-ет!» — Кричу я.

Глоб проводит ладонью по моей щеке, и когда он наклоняется — кулак врезается ему в скулу, отбрасывая толстяка к борту повозки, и следом приходит боль, картинка воспоминаний подергивается, я вижу, как обозленный насильник что-то делает, и тело ослабевает не в силах больше сопротивляться, мне раздвигают ноги и…

«Не мне, нет, НЕ МНЕ, ЭТО НЕ Я!» — Кричу я пустоте, и ведь я не чувствую ничего, только понимания того, что чувствовала ОНА, та, в чьей я памяти.

Всё заканчивается, моя подопечная, молча и зло смотрит на Глоба, она не проронила ни звука во время всего действа и никак не пыталась сопротивляться, просто зло смотрела на него.

— Больная сука. — Бросает насильник и сплёвывает на меня.

Я понимаю, что он не закончил, не смог. И тут же мне становится больно, он поворачивается к скулящей Азалинэ. Девушка уже управляет телом и пытается встать, сопротивляться, но руны загораются, и она падает, а Глоб смеется:

— Вот это я понимаю, вот это по мне!

Он раздвигает ей ноги и наваливается всем телом, начиная насиловать девушку.

«Когда это закончится, зачем мне это видеть, почему так долго, остальные видения были быстрее?!» — Взмолился я.

Повозка движется, несколько раз останавливается — на этих остановках Хэнс насилует поочередно то одну то другую девушку, Глоб приходит только к Азалине, ему нравится, что она каждый раз пытается сопротивляться и плачет, а после скулит, свернувшись в клубок.

Последний час пути Азалинэ и та чьими глазами я вижу прошлое, полусидят в обнимку, и слышат Хэнса за повозкой:

— Ничего, продадим в бордель мадам Келхи, она из этих шалав сделает первосортных шлюх, даже эту злобную тварь выдрессирует, а если и нет — найдутся и на такое любители.

Азалинэ вздрагивает после этих слов работорговца, и я впервые слышу голос той, чью память наблюдаю, очень приятный голос:

— Прости, малышка.

Тонкая ручка нажимает несколько точек на шее девушки в определенном порядке, и удерживает пальцы в странной фигуре, Азалинэ чуть хрипит но даже не делает попытку сопротивляться, закрывает глаза и какое то время дёргается в конвульсиях, удерживаемая мной, и наконец затихает, умирая. Я в очередной раз чувствую горе, злость, ненависть, непонимание, ведь Азалинэ была по эльфийским меркам еще подростком, которая получила боевой лук и форму пограничника по причине дикой нехватки воинов, она еще даже не любила по-настоящему.

Когда о смерти одной из рабынь становится известно Хэнсу, он приходит в ярость — избивает девушку и насилует.

«Хватит! Стоп! Я не могу больше!» — Опять молю я неизвестно кого, и в этот раз наконец снова теряю сознание.

Глава 4

Сознание возвращается, и в этот раз нет никаких дурацких снов — я лежу на жесткой кровати, каждая мысль пронзает голову невыносимой болью, в темноте ничего не разглядеть. Пытаюсь подняться — не получается, руки ослабли, тело почти не слушается, трогаю голову на затылке — вроде всё цело.

«Что эти уроды со мной сделали?» — Бьется в больной голове.

Наконец скатываюсь с жесткого ложе, оказывается тут даже матрац есть, и покрывало, а на полу старый неприятный на ощупь ковер.

Осматриваюсь — в окно напротив полуторной кровати пробивается тусклый лунный свет, помимо неудобного ложе могу разглядеть неказистую деревянную тумбочку, зеркало на стене, стол и пару стульев, сбоку деревянная дверь из-за которой пробивается желтый свет. Сама комната небольшая, метров десять-двенадцать в длину и ширину. Меня снова мутит, непонятно от чего и рвёт прямо на ковёр, я тяжело дышу и снова пытаюсь встать — не получается даже присесть, руки не держат совсем.

«Ничего себе сотрясение, ну ничего, эти уроды мне еще заплатят, дайте только до телефона добраться!» — Зло думаю я, сплёвывая на пол возле себя.

Осматриваюсь — на мне непонятная длинная пижама без штанов, задираю её — ничего, только семейные грязноватые трусы. Внизу вдалеке слышатся много мужских голосов, наверное, нужно кричать о помощи, но из горла выбивается только хриплый еле-слышный писк.

«Да что такое».

Опять осматриваюсь — на груди два непонятных бугорка.

«Нет. Нет. Не-е-ет» — Бьется в голове паническая мысль, а сердце начинает разгон. — «Что они со мной сделали?!»

Панически ощупываю «пижаму» и понимаю, что это приталенное платье, а на груди вырез, где торчат верхушки двух небольших грудей. К горлу подкатывает ком.

«Второй размер, максимум. Не густо». — Проскакивает мысль, прежде чем я снова теряю сознание.

Открываю глаза, и первая мысль:

«Приснится же такое!»

А потом осмотревшись, понимаю, что нахожусь всё в той же комнате, а откуда-то издалека, снизу, так же доносятся голоса и гомон, за окном темнота, а значит без сознания я пролежал не так уж и много.

«Звать на помощь?» — Думая я.

«Не помогут, хуже будет» — приходит ответ из глубин памяти.

— Да что за хрень? — Шепчу я и не узнаю свой голос.

Опять ком в горле, опять сердце начинает разбег, появляются звёздочки перед глазами, кажется я могу снова потерять сознание — глубоко дышу.

«А старая владелица тела куда делась, в моём теле?» — Спрашиваю себя. — «Или я сожрал её душу?»

Память тут же предоставляет неприятные картины последних трёх дней — разум покинул девушку, она лежала в состоянии овоща, а хозяйка была очень зла что приходится выделять служек, что-бы убирать из-под неё нечистоты, пришлось снизить плату за «ночь с эльфийкой» до пары серебрушек, и вот уже три дня и три ночи это тело («это тело» — так спокойнее будет воспринимать) насилуют напропалую все — начиная от местных фермеров и заканчивая проезжающих рядовых королевской армии. Хозяйка не стеснялась обсуждать судьбу девушки прямо в её присутствии — или она испугается и придет в себя, или ей уже всё равно, и теперь я точно знал, что, когда тело девушки перестанет приносить прибыль — её разберут на органы, как печально известного Элинэля. Эльфийское сердце использовалось, например магами конструкторами для создания мощнейших големов и химер, из почек делали чудодейственный эликсир от всех болезней для орков, а лёгкие высушивались и протирались в порошок, из которого делали сильнейший наркотик, к которому не было привыкания. Глаза — вот глаза подходили всем, и на них было много желающих — эльфийский глаза видят намного лучше, чем зёнки других рас.

Меня снова вырвало — не знаю от чего больше, от картинок насилия несчастной девушки или от её воспоминаний о том зачем людям и другим расам нужны органы эльфов.

«Ну ничего, суки, я вернусь, всё сделаю что бы вернуться и убить вас, тварей, пусть даже придется за это получить пожизненное, и эту девку вашу тоже удушу, а вы смотреть будете». — Зло думал я, пытаясь подняться на ноги.

Когда мне это удалось, мир вокруг закружился, организм попытался опять извергнуть из себя все что было в желудке, а была там только желчь.

— Бля. — Выругался я, опять сплёвывая.

Стоять было тяжело, и я продолжал держаться за стену.

«Похоже центр тяжести по-другому расположен, ходить придется заново учиться». — Пришел я к выводу.

В этот момент дверь широко открылась, в комнате загорелся свет, мне пришлось прищурить глаза, а когда я смог рассмотреть гостя — сердце сжалось — толстый, в грязной мешковатой одежде, давно не мывшийся и воняющий так что даже в таком состоянии мне стало дурнее чем было.

— О! — Воскликнул толстяк, местный побирушка, как подсказала память, и продолжил: — А сказали, что полудохлая, да я сегодня везунчик — за одну серебрушку целую эльфийку оприходую!

Я широко раскрыл глаза, и вскрикнул:

— Нет!

— Чего ты там лопочешь, дура, давай в койку! — Весело сказал толстяк, закрывая за собой дверь, подхватил меня за шкирку и кинул на кровать, принимаясь развязывать веревку, которая исполняла роль ремня. — Я тебя на пол часа снял, мне хозяйка разрешила, хоть никому своих девушек меньше, чем на час не сдаёт.

Он навалился сверху, а я вдруг понял, что сказал: «Нет» на русском, и решил попробовать повторить на местном:

— Нет!

— Да что ты там опять, я вижу что хочешь, вот так, давай снимай портки.

Он стянул с меня трусы, и тут паника начала набирать обороты, я задёргался, пытаясь вырваться, а он уже начал пристраиваться, как вдруг посмотрел мне в глаза и остановился, испуганно куда то, вглядываясь с открытым ртом.

— Чумная? — Прошептал он, спрашивая то ли меня, то ли себя, а потом закричал: — ЧУМНАЯ! ЧУМНАЯ! ЧУМНАЯ!

Его как ветром сдуло, только дверь осталась болтаться на петлях, а я только слышал, как голоса снизу затихли, а побирушка всё громче кричал: «ЧУМНАЯ! ЧУМНАЯ ЧУМНАЯ!»

«И что он там увидел?» — Думал я, понимая, что встать не смогу.

А чужая память подсказывала что, если уж меня обозвали «Чумная» — ничего хорошего ждать не придется от местных.

Глава 5

Я лежал на холодном каменном полу подвала, свет падал только из зарешеченного окошка на запертой двери, рядом с которой стояло старое воняющее дерьмом ведро.

Когда меня пришли забирать из комнатки, я даже удивился — лица двух здоровых мужиков были наполовину прикрыты импровизированными масками из шарфов, а на руках обнаружились кожаные длинные перчатки. Пока слышал крики толстяка я всё раздумывал — что же он там увидел у меня на лице? Ощупав осторожно всю мордашку — ничего, не нашел, никаких тебе сифилитических шанкров и язв, и даже намёка ни на один прыщик. А вот когда меня осторожно взяв под мышки, не иначе боялись контакта с моей кожей, пронесли рядом с зеркалом я наконец увидел и, кажется, понял, чего испугался этот грёбаный побирушка — белки глаз были ярко желтые. Так же наконец смог рассмотреть свое лицо — худое, бледное, с небольшим вздернутым носиком, тонкими губами, синяками под глазами и светлыми, почти седыми волосами до плеч, которые сейчас представляли из себя жалкое зрелище. Глаза были ярко-фиолетовые, красивые, необычные. Хотя чужая память подсказывала что это скорее норма для эльфов, чем редкость.

Так, а почему у нас могут пожелтеть глаза?

«Желтуха» — сам себе ответил я, пока мою тушку тащили по лестнице вниз, как потом выяснилось — в подвальную камеру.

А почему желтуха появляется?

«Чаще поражение печени, реже крови», — опять проявил я чудеса сообразительности: — «Мда-а-а, дела, инфекция добралась до печени. И сколько мне осталось?»

Было неприятно копаться в чужих воспоминаниях, хоть иногда озарения происходили сами собой — язык, какие-то движения тела, ответы на вопросы, но вот если попытаться вспомнить что-то целенаправленно и конкретно — появлялось ощущение раздвоенности, я как будто переставал быть собой, становился отчасти этой несчастной девушкой. Но в этот раз было важно знать ответ.

После паузы и укола головной боли, я наконец смог узнать, что меня интересует — сначала поражаются кожные покровы, но быстро все возвращается в норму на неопределенный срок, потом поражается печень, дальше лёгкие и почки, заканчивается всё когда инфекция добирается до головного мозга, глаз и кожных покровов, которые покрываются невыносимо зудящими язвами.

«Твари, какие же твари!» — Вспоминал я очкарика и его друга, в ужасе понимая, что меня ждет.

Когда мою тушку наконец бросили на холодные и сырые камни импровизированной темницы в подвале, не-мои губы тронула моя презрительная ухмылка — люди и другие расы тоже болеют этой самой чумой, и у них все периоды болезни проходят ускоренно в несколько раз, а передается всё это добро от мужчины к женщине и наоборот, через кровь, и возможно даже посредством поцелуев.

Сколько же Хэнс и другие, подобные ему, уроды поставили в такие вот бордели зараженных девушек? Думаю, не трудно догадаться что что ждёт хозяйку — ведь скорее всего вестовой за клириком в замок местного барончика уже отправился, а когда он устроит тут допрос с пристрастием и узнает сколько прошло мужиков через это тело, хозяйку ждет плаха.

Злорадствовать, конечно, приятно, и даже мысль о том, что грязный толстяк скорее всего уже мертв, а тело сожжено — просто на всякий случай, не решала основной проблемы — меня тоже как разносчика сожгут, а вот это уже совсем не весело. При этих мыслях неприятно заныло в правом боку, я скривился и стал размышлять — была ли эта боль еще десять минут назад или пол часа, или это я себя уже накручиваю?

Меня не связывали, я просто знал, что ошейник не даст мне покинуть территорию этой моей комнатки, ошейник завязывался на хозяина, а когда раба отдавали в аренду — хозяин мог «сменить» владельца на определенный срок.

Послышались быстрые шаги, лязгнул затвор двери и в комнату вошли двое — хозяйка — полноватая женщина лет пятидесяти, с неприятным округлым лицом и короткими темными волосами, собранными в косу, а рядом один из верзил который тащил меня сюда, в руках у здоровяка была плётка.

— Сучка, ты всё испортила! — Заорала неприятным визгливым голосом эта видная дама.

Тело самопроизвольно, на инстинкте сжалось в комочек в ожидании боли, а с губ сорвался непроизвольный стон. Но боли не было, а я, догадавшись, стал трястись и стонать, всем видом показывая, что «всё как обычно», и надеясь на то, что моих актёрских способностей вкупе с доставшейся памятью, хватит что бы разыграть боль от ошейника.