Помоги проекту - поделись книгой:
Перед станцией “Оловянная” железная дорога, зажатая с одной стороны рекой Онон, а с другой – нависающими над ней сопками, долго и нудно бежит вдоль течения, чтобы потом, аккурат напротив распадка, сделать резкий поворот на девяносто градусов и перепрыгнуть через стремнину.
Разведчиков генерала Куроки, уже привыкших к разобранным или другим образом испорченным переправам, удивило, что железнодорожный мост на этот раз был цел. Инженеры, аккуратно исследовавшие конструкцию, не нашли никаких видимых повреждений, а также следов противника. Впервые по сапёрам на переправе не стреляли. Это успокаивало и внушало оптимизм.
Беглый осмотр ближайших сопок также не выявил ничего подозрительного. Создавалось впечатление, что русские просто не успели зацепиться за естественную преграду и организовать сопротивление.
Надо было пробовать. Нещадно коптя небо, через речку пополз второй британский бронепоезд, предшественник которого лежал вверх колёсами у хребта Адун-Челон. Защищенные бронёй стрелки зорко смотрели по сторонам, имея приказ подавить огнём любые попытки помешать переправе армии.
Артиллерия, заблаговременно размещённая на склонах сопки, нависающей над рекой, мостом и железной дорогой, тоже была готова в любой момент открыть огонь и перепахать смертоносной “шимозой” позиции снайперов, если таковые будут обнаружены.
Пока всё было спокойно. Бронепоезд, пыхтя и постанывая, дополз до полустанка и застыл, окутавшись паром. Станция оказалась пугающе безлюдна. Во дворах редких домов, стоящих за ней, даже не лаяли собаки. И только километрах в трех на западе виднелся столб дыма от движущегося сюда железнодорожного состава.
– Десанту покинуть бронепоезд и рассредоточиться, – скомандовал капитан Барт, не отрывая глаз от бинокля.
Выполнить приказ не удалось. Боковым зрением англичанин увидел, как с грохотом падает стена одной из крестьянских изб, открывая артиллерийскую позицию с уже наведенным на него хоботом морской пушки.
Сорокасемимилиметровые орудия Гочкиса, продемонстрировавшие свою немощь в морских сражениях, оказались незаменимы на суше при поражения бронированных целей. Имея невиданный для сухопутной артиллерии того времени темп стрельбы – пятнадцать выстрелов в минуту, четыре таких орудия, ведя огонь почти в упор – с расстояния в триста шагов, всего за три минуты наделали в бронепоезде две сотни дырок, после чего он перестал существовать, как боеспособная единица.
Ахнувшие со склонов сопки японские пушки с третьего залпа накрыли артиллерийские позиции противника, расчёты которых к тому времени уже покидали свои места, скрываясь в укрытиях и заваливая орудия заранее заготовленными мешками с песком.
А с запада, со стороны станции с игривым названием Ага, уже приближался русский бронепоезд, хищно водя хоботами трехдюймовок Обуховского завода образца 1902 года. Эта пушка имела почти такой же калибр, как и японская «Арисака» – 76,2 мм. Но была более дальнобойной и скорострельной, закидывая до двенадцати шестикиллограмовых гранат в минуту на расстояние почти девять вёрст.
Японская пушка была компактнее русской, но противооткатных устройств не имела вообще, а неудобный затвор и раздельное заряжение снижали скорострельность до пяти выстрелов в минуту с дальностью стрельбы не более шести километров.
Артиллерия генерала Куроки, развернутая на склонах холма была гораздо многочисленней русской. Прикрывающий переправу полк двухдивизионного состава имел в наличии аж тридцать шесть стволов. Но что это значило при такой разнице в тактико-технических данных? Подойдя на дистанцию, на которой японские орудия не могли до него дотянуться, русская стальная гусеница остановилась, а её коммендоры открыли беглый огонь по выявленным артпозициям противника.
Глядя, как почем зря пропадает приданный ему бронепоезд и гибнут развёрнутые на склонах сопки батареи, японский генерал приказал скопившимся у моста подразделениям форсировать движение через мост и атаковать станцию, заставив русских прекратить огонь или хотя бы отойти на почтительное расстояние.
Серо-зелёный поток вооружённых людей хлынул через пролёты моста, затопил его, скрестился с синим течением реки, перевалил на другой берег и будто наткнулся на невидимую преграду…
Долговременные огневые точки, сокращённо – доты, развёрнутые боком к противоположному берегу, бойницами – к переправе, замаскированные в подвалах станционных зданий и на склонах возвышенности, одновременно ощетинились пулемётными очередями, заливая фланкирующим огнём всё предмостовое пространство и сам мост, а точнее – абсолютно беззащитные на нём толпы военнослужащих.
Два… четыре… семь… не отрывая глаз от бинокля, пересчитал пулемёты противника японский генерал, как косой срезающие переправляющуюся пехоту. Беглый огонь японской артиллерии по вскрытым пулемётным позициям русских продемонстрировал, насколько беспомощен может быть “бог войны” перед бетоными сводами и перекрытиями в три наката с глубоко утопленными бойницами, развёрнутыми боком к к противоположному берегу, что лишало даже теоретической возможности прямого поражения снарядом.
Немногочисленные счастливчики, прорвавшиеся через огневой мешок и добравшиеся до станции, узнали, что бронепоезд тоже вооружён не только пушками, но и “крепостными” пулемётами системы “Максим”, консолидированный кинжальный огонь которых обессмысливает даже теоретическую возможность успешного развития лобовой атаки.
Тяжело вздохнув, генерал приказал батальонам оставить заваленный трупами мост и отходить по впадине между сопками, чтобы затем перегруппироваться и охватить защитников станции с флангов…
Трое суток инженерные части армии вторжения наводили переправы через Онон ниже и выше по течению этой проклятой станции. Трое суток авангард непрерывно хоронил инженеров, сапёров, офицеров и фельдфебелей, погибающих от пуль снайперов каждый раз, когда они неосторожно приближались к реке и каким-то образом выдавали свою принадлежность к войсковому начальству.
Трое суток гремели пушки русского бронепоезда, разрушая только что наведенные переправы, пока японские инженерные части не забрались на севере до старейшего на территории Забайкальского края буддийского монастыря – Цугольский дацан, а на юге – до 73-его разъезда, у которого через 70 лет будет построен посёлок Ясногорск.
Бой в условиях сильно пересечённой местности трое суток напоминал японскому военачальнику, каким образом античные 300 спартанцев могли сдерживать многотысячное персидское войско. В ХХ веке ничего не изменилось. На ограниченном пространстве совсем неважно сколько у тебя имеется солдат и пушек. Имеет значение только то, сколько из них сможет принять непосредственное участие в сражении.
Армия Куроки, зажатая с одной стороны водной преградой а с другой – нависающими над дорогой горами, не могла ввести в бой одновременно более одного полка, причём атакующие подразделения чувствовали себя дискомфортно сразу по трём причинам.
Первая – это почти полуторакратная дальность эффективного винтовочного огня противника за счет оптических прицелов, которые имелись у всех без исключения стрелков князя.
Вторая – заранее подготовленные, хорошо оборудованные и замаскированные блиндажи пулемётчиков на господствующих высотах, недоступные не только из-за правильной фортификации, но и за счет щедрого минирования всех возможных подходов.
Третья – господство на поле боя русской артиллерии, стреляющей дальше и чаще, при этом являющаяся крайне неудобной, постоянно маневрирующей, да к тому же бронированной, целью.
Эффект неожиданности, всегда являющийся привилегией того, кто точно знает, куда направляется противник и где его ждать, усугублял все три вышеуказанные факторы, умножая потери и снижая моральный дух атакующих батальонов.
Когда переправы были наведены, обстрелы прекратились и на западный берег реки Онон потекли ручейки армии вторжения, генерал Куроки отнюдь не радовался. Перед ним лежали списки потерь в личном составе. Если брать общие цифры, то эти потери были приемлемы. Но это только если не начинать их анализировать.
На пехотный батальон вместо тридцати офицеров теперь приходилось в среднем пять, на артиллерийский дивизион вместо одиннадцати – семь. Больше всех пострадали инженерные части, где в каждом батальоне оставалось не более трёх офицеров вместо положенных двадцати, а нижних боеспособных чинов – не более двухсот из полагающихся по штату пяти сотен.
А впереди, судя по карте, после небольшого степного участка, от посёлка Ага и вплоть до Читы тянулась изрезанная сопками и речушками лесистая местность, являясь раем для организации внезапных нападений и сущим адом для наступающих.
Обескураживающий эффект принесли карательные операции, в ходе которых погибшими, ранеными и пропавшими без вести было потеряно уже почти три полных батальона пехоты и два эскадрона кавалерии. Даже с учётом десятка уничтоженных снайперов противника и пары сотен выловленных местных жителей, результат являлся строго отрицательным.
Одним словом, победа была явно пиррова. Генерал покрутил листок в руках, прошёлся по помещению станционного смотрителя, превращенному во временный штаб, зацепился взглядом за сопку, с вершины которой вёлся убийственный огонь по его солдатам и вызвал адъютанта:
– Запросите штаб о срочной отправке пополнения. Остро требуются командиры взводов, рот, батальонов, сапёры и далее – всё по прилагаемому списку.
– Простите, сёкан, – поклонился адъютант, – связь с Харбином ещё вчера потеряна. Причины выясняются…
Лето 1904 года. Харбин.
Причиной потери связи с Харбином был великий князь Александр Михайлович, одновременно атаковавший японский гарнизон с двух направлений – с юга от реки Сунгари и со стороны Владивостока. Ввиду численного превосходства противника штурм города решено было провести ночью, опираясь на добровольных проводников – жителей Харбина, бежавших накануне от оккупационной армии микадо.
В заранее намеченный предрассветный час в местах дислокации японского гарнизона бухнули первые пристрелочные выстрелы. Корректировщики Первой Тихоокеанской бригады морской пехоты, как назвал свой отряд Александр Михайлович, заранее занявшие места на крышах и колокольнях, отсемафорили поправки. После чего 16 орудий двух бронепоездов и 22 пушки кораблей амурской флотилии начали непланово и бегло будить солдат японской армии.
Снайперы, прикрывавшие корректировщиков, не забывали о своём основном предназначении и усердно прореживали командный состав противника, прекрасно просматриваемый на фоне разгоравшихся пожаров. После часа непрерывного геноцида, на набережную реки Сунгари и на центральную станцию был выброшен десант. Корабли отправились захватывать мосты, а бронепоезда – блокировать возможный подход подкреплений.
Японские солдаты не были трусами. Офицеры были достаточно грамотны. Но что они могли сделать против тактики штурмовых групп Советской армии образца 1945 года с массированным использованием ручных гранат, пулемётов, снайперов и десантных пушек Барановского, оказывающих непосредственную поддержку атакующим и имеющих оперативную радиосвязь между подразделениями.
За полгода, минувшие с первого знакомства князя с мемуарами героев Отечественной войны 1941-45 годов – генералов Чуйкова и Галицкого, князь успел наизусть выучить их наставления, купленные потом и кровью в сражениях, которые дай Бог, удастся теперь предотвратить:
“Защитники Сталинграда создали штурмовую группу особого типа. Она возникла как орудие городского боя. Гибкая, максимально маневренная, грозная своими средствами, эта группа прошла испытания и активной обороны и наступления. Ее удар короток, действия быстры, дерзки… Успех штурма сталинградского «Дома железнодорожников» решили три группы, по 6–8 человек каждая. … Время и внезапность – два важнейших фактора успешного манёвра штурмовой группы. "Дом железнодорожника" был атакован в 10 часов утра. Для броска атакующие группы командира Елина располагали тремя минутами. Это было время, оставшееся с момента последнего выстрела пушки и последней очереди пулемётов по огневым точкам противника до момента возможного оживления этих ОТ. Бойцы ворвались в дом ещё до того, как противник оправился от губительного огневого воздействия. Через 30 минут пали все очаги сопротивления этого опорного пункта, был взят первый пленный, а гарнизон, состоявший из двух рот пехоты и роты тяжёлого оружия, полностью уничтожен. Таково значение фактора времени.… Ночью бойцы гвардии старшего лейтенанта Седельникова атаковали "Г-образный дом" без предварительного огневого воздействия. Одна за другой штурмующие группы врывались в этот дом через окна, на ходу бросая туда гранаты. Противник не мог сделать ни одного выстрела. За 20 минут атакующие прошли треть шестиэтажного здания, занимавшего два квартала. Таково значение фактора внезапности.”
Вооруженные “ноу-хау” командиров РККА Елина и Сидельникова, Маузерами К96 на 20 патронов и изготовленными в мастерских Владивостока гранатами системы Милса (которую ему ещё предстоит изобрести через 10 лет), осатаневшие от ежедневных тренировок "сопка ваша – сопка наша", морпехи князя воплощали на практике наставления из будущего, зачищая Харбин от застигнутого врасплох контингента противника.
К рассвету организованное сопротивление оккупационного гарнизона было подавлено. Сдав позиции в Харбине казакам Амурского войска, бригада перекрыла железную дорогу на Порт-Артур и Читу. Армия вторжения в Забайкалье с этой минуты оказалась отрезанной от связи, снабжения и пополнений.
Стратегическая диспозиция после освобождения Харбина представляла восхитительный слоёный пирог. На Ляодунском полуострове окопался Куропаткин, радующийся, что его перестали давить японские генералы. На севере русские войска полукругом охватывал генерал Нога во главе 90-тысячной армии. Его сил с лихвой хватало для блокирования полуострова, но явно недостаточно для уничтожения противника и взятия Порт-Артура.
Ещё севернее – от Мукдена до Харбина и от Харбина до Хингана “безобразничала” первая Тихоокеанская бригада князя Александра Михайловича, а западнее – в сторону Читы с яростью раненого бизона ломились армии Куроки и Оку, имея при себе в качестве чемодана без ручки британский экспедиционный корпус.
Их растянутые вдоль Транссиба коммуникации непрерывно долбили диверсионные группы Николая Михайловича, переключившиеся с карателей на интендантов. Снаряжение и боеприпасы, которые с удвоенной энергией расходовал авангард, жизнерадостно взрывались, сжигались, пускались под откос и уничтожались самыми затейными способами.
Глава 3. Революция опять требует жертв…
Всех этих новостей в России ещё не знали. В Петербурге было известно, что флот и армия Куропаткина безнадёжно блокированы у Порт-Артура, сдан Харбин и японские войска уже в Забайкалье.
– Что делает в Китае русская армия? Зачем Куропаткин стережёт чужое побережье, если враг уже гуляет по нашей территории? – возмущались практически все столичные газеты.
Военные неудачи, очевидная некомпетентность военачальников угнетающе действовала на умонастроение российского общества. Существовавшая в начале войны уверенность в непобедимости русского оружия была жестоким образом обманута. Разочарование и горечь усиливались тем, что поражение наносились “маленькой и отсталой” азиатской страной.
Шок переходил в ропот. Ропот – в беспорядки и акты неповиновения.
Отвечая на вопрос о своей профессиональной деятельности во время Всероссийской переписи 1986–1897 гг., тридцатилетний Николай II написал своим четким почерком – «Хозяин земли русской». В своем дневнике министров и генералов он без смущения называл: «мои слуги».
Но вот именно этого – хозяйской руки – с воцарением Николая II Россия не чувствовала. Если бы тогда была известна терминология ХХI века, то Николая II назвали бы “эффективным менеджером” со всем сарказмом, который только можно вложить в эти слова.
Руководитель, это ведь не тот, кто руками водит. Хозяин – это не тот, кто “милостиво повелевать соизволит.” Хозяин – это тот кто имеет мужество принимать самые непопулярные решения, а не ждать, “когда оно само образуется” и не перекладывать бремя решений на плечи своих подданных. А если этого не происходит, то тогда рыба начинает гнить с головы, а государство – с правительства, хотя воняет больше всего почему-то от интеллигенции…
Люди, называющие себя русскими интеллигентами, слали приветственные открытки императору Японии. Дальновидные политики, для которых вовремя предать – значит предвидеть, искали контакты с японской разведкой.
В мае 1904 г. заведующий экспедицией РСДРП В. Д. Бонч-Бруевич обратился в газету «Хэймин Симбун» с просьбой помочь в переправке социал-демократической литературы русским военнопленным. Редактор «Хэймин Симбун» весьма сочувственно отнесся к этому предложению (письмо Бонч-Бруевича было даже опубликовано в одном из номеров газеты) и вскоре известил Ленина об отправке полученной литературы по назначению.
После поездки Юзефа Пилсудского в Японию активизировалась его боевая организация. Крупнейшей акцией польских социалистов стала Кровавая среда. В этот день в девятнадцати городах Царства Польского был проведён одновременный террористический акт, направленный на представителей российской власти и просто русских. В Варшаве в этот день пострадало около ста человек гражданского населения, пятьдесят полицейских и было убито около двухсот российских военнослужащих.
Маршал Джан-Джакопо Тривульцио (1448–1518) на вопрос Людовика XII, какие приготовления нужны для завоевания Миланского герцогства. ответил крылатой фразой, ошибочно приписываемой Наполеону: “Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги”. Смею утверждать, что у революции требования точно такие же. В канонической истории революция 1905 года, которая пылала на территории всей империи, всего за год сошла на нет и рассосалась, как только цели спонсоров были достигнуты и внешнее финансирование остановлено.
Теперь же, после памятной встречи в лондонском клубе для джентльменов, деньги на дело революции в России пошли полноводной рекой. В занимавшееся пламя войны с самодержавием анонимные “кочегары” с берегов Темзы щедро подбрасывали уголька. катализируя не только саму революцию, но и трагические события, ей сопутствующие. Поэтому, с опережением, не в 1917 м, а уже в 1904 м в империи взрывообразно рос сепаратизм и окраинный национализм под одинаковым лозунгом:
Смерть русским!
Весь ХХ век во время революций так называемые окраинные народности, что в Российской империи, что в СССР, боролись за свою национальную идентичность чрезвычайно примитивно и однообразно – вырезая, выдавливая или каким-то образом ущемляя русское население.
Причем оправдание при этом находится самое что ни на есть революционное:
В своей книге “Социализм и война” революционный вождь пролетариата Ульянов-Ленин назвал Россию колониальной державой № 2 (После Британии), а русских (великороссов) – главными угнетателями планеты.
По вопросу угнетателей-великороссов, Владимир Ильич был чрезвычайно последователен. Гораздо последовательнее, чем по вопросу "Земли-крестьянам" и "Власти – Советам". Практически в каждой работе по национальному вопросу он рефреном повторяет «Великоросы в России нация угнетающая…» («О праве наций на самоопределение»).
Что же это было за угнетение? Каким образом русский крестьянин и рабочий грабили и угнетали инородцев?
В 1890-х годах государство тратило на Кавказ до 45 млн руб. в год, а получало только 18 млн: естественно, дефицит в 27 млн покрывала Великороссия.
В рапорте управляющего Бакинской казенной палатой А.А. Пушкарева (начало 80-х годов) говорится: «Несравненно богатейшие жители Закавказского края по сравнению с какой-нибудь Новгородской или Псковской губерниями, жители которых едят хлеб с мякиной, платят вчетверо меньше, в то время как голодный мужик северных губерний обязывается платить за богатых жителей Закавказья все не покрываемые местными доходами потребности по смете гражданского управления, не считая военной».
С 1868-го по 1881 год из Туркестана (Казахстан, Узбекистан, Туркмения, Киргизия, Таджикистан) в Государственное казначейство поступило около 54,7 млн рублей дохода, а израсходовано на него – 140,6 млн, то есть почти в три раза больше. Разницу, как говорилось в отчете ревизии 1882-1883 годов, Туркестанский край «изъял» за «счет податных сил русского народа». В 1879 году полковник А.Н. Куропаткин (будущий министр) сообщал в отчете Военному министерству: «Оседлое население Туркестанского края по своему экономическому положению стоит в значительно лучших условиях, чем земледельческое население России, но участвует в платеже всех прямых и в особенности косвенных сборов в гораздо слабейшей пропорции, чем русское население».
В 1868–1871 годах русские центральные земледельческие районы, приносившие 10,39 % дохода, расходовали только 4,6 % от общего бюджета, а в 1879–1881 годах показатели доходов и расходов были 11,1 и 5,42 % соответственно. Центральный промышленный район давал бюджету в 1868–1871 годах 6,2 % дохода, а расходов на него приходилось 3,3 %, в 1879–1881 годах эти показатели составляли 6,34 и 2,83 %.
Получалось, что в среднем на душу населения в губерниях Европейской России приходилось в 1,3 раза больше прямых податей, чем в Польше; в 1,6 больше, чем в Прибалтике; почти в два раза больше, чем в Средней Азии; в 2,6 раза больше, чем в Закавказье. Коренное население Сибири платило государству в 10 раз меньше, чем русские крестьяне в тех же регионах.
По некоторым подсчетам, население окраин ежегодно «обогащалось» в среднем на сумму от 12 до 22 рублей на одну душу мужского пола. В среднем налогообложение великорусских губерний в сравнении с национальными окраинами в конце XIX века было больше на 59 %. «Казна больше берет с населения [Центра], чем дает ему», – признавал в начале XX столетия крупный чиновник Министерства финансов П.Х. Шванебах. (Историк Б.Н. Миронов).
Знал ли об этом Ленин? Ну конечно же знал! Культурный человек – университет закончил. Однако “ничего личного, только бизнес”, сиречь “политика”… Поэтому он продолжал долбить с упорством дятла:
А в работе «О национальной гордости великороссов» вождь пролетариата просто припечатал:
Марксистские идеи в начале ХХ века были популярны, как звёзды Голливуда в спустя 50 лет, а Ленин был непререкаемый авторитетом, труды которого знали, любили и учили. А заучив – начинали претворять в жизнь.
Так что фины, поляки и прочие “угнетённые великоросами” народы грабили, вешали, убивали вроде как не русских, а своих угнетателей, которые одновременно были «откровенными и прикровенными рабами» (диалектика, однако). В их глазах вчерашние соседи-русские были, как и учил Владимир Ильич, «вызывающими законное чувство негодования, презрения и омерзения холуями и хамами».
Нет-нет! Ленин в своих работах отнюдь не призывал уничтожать русских. Он призывал уничтожить класс угнетателей. И сразу же называл имя этих угнетателей – великороссы. Ну а 1+1 умели складывать даже 100 лет назад. Вот оно и сложилось как сложилось…
Первой перестала поддерживать общественный порядок полиция в Финляндии, парализованная терактами и бунтом военных частей. Стихийно почти на всей территории княжества стали возникать отряды самообороны, именуемые «Финским охранным корпусом» (шюцкор), которые руководствовались не столько классовым, сколько откровенно националистическим, подходом. Они провозглашали построение не просто независимой, но и «этнически чистой» Финляндии, границы которой желательно раздвинуть до Урала, где и соединиться с победоносной японской армией.
В это время в финских газетах стали появляться такие призывы: «Если мы любим свою страну, нам нужно учиться ненавидеть ее врагов… Поэтому во имя нашей чести и свободы пусть звучит наш девиз: «Ненависть и любовь! Смерть «рюсси» [финское презрительное наименование русских]» Или: «Россия всегда была и останется врагом человечества и гуманного развития. Была ли когда-либо польза от существования русского народа для нас? Нет!»
Причину такого положения дел весьма четко сформулировал финский историк О. Каремаа: «Во время революции в Финляндии за разжигаемой русофобией, как представляется, стояло желание сделать русских козлами отпущения за все жестокости и тем самым обосновать собственные идеи», … без внешнего врага поднять массы на войну было бы сложно».
В итоге ненависть к русским вылилась в Финляндии в открытые этнические чистки. В Таммерфорсе после его занятия национальными революционными силами, было уничтожено около 200 русских, в том числе офицеров, число казненных в Выборге оценивалось в 1000 человек.
Выборгский архитектор Виетти Нюканен рассказывал, как в 3.30 или 4.00 часа Шюцкор захватил Выборгский замок: «Начиная с утра, они приводили в замок арестованных, среди которых было много людей с чинами и примерно десять человек из них позднее там же и расстреляли».
Один из жителей Выборга, так описывал происходившее в городе: «Решительно все, от гимназистов до чиновников, попадавшиеся в русской форме на глаза победителей пристреливались на месте; неподалеку от дома Пименовых были убиты два реалиста, выбежавшие в мундирчиках приветствовать революционных финнов; в городе убито 3 кадета… Кого расстреливали, за что, все это было неизвестно героям ножа! Убивали на глазах у толпы; перед расстрелом срывали с людей часы, кольца, отбирали кошельки, стаскивали сапоги, одежду и т. д. Особенно охотились за русскими офицерами; погибло их несть числа и в ряду их комендант, интендант, передавший перед этим националистам свой склад, и жандармский офицер; многих вызывали из квартир, якобы для просмотра документов, и они домой уже не возвращались, а родственники потом отыскивали их в кучах тел во рву: с них оказывалось снятым даже белье».
Поверенный из города Вааса Ёста Бреклунд, который лично участвовал в расстреле, рассказывал о случившемся:
«…Зрелище было неописуемо ужасно. Тела расстрелянных лежали как попало, кто в какой позе. Стены валов были с одной стороны окрашены запекшейся кровью. Между валами было невозможно двигаться, земля превратилась в кровавое месиво. О поиске не могло быть и речи. Никто не смог бы осмотреть такие груды тел».
Купец А. Ф. Вайтоя и домовладелец Юлиус Хяурюнен свидетельствовали: Убивали детей: «Самыми молодыми из убитых были 12-летний Сергей Богданов и 13-летний Александр Чубиков, которых расстреляли между валами. 14-летний сын рабочего Николай Гаврилов пропал. Возможно, это был тот самый мальчик, о котором рассказывал Импи Лемпинен: «я опять попал в группу, где шепотом говорили по-русски, было много русских. Там был и мой знакомый 14-летний мальчик, говоривший по-русски, который родился в Выборге. К группе устремился один изверг с веткой лапника на шапке и прокричал: «Разве вы не знаете, всех русских убивают?». Тогда этот молодой мальчик обнажил грудь и прокричал: «Здесь есть один русский, стреляйте». Изверг достал оружие и выстрелил, погибший мальчик был отважным русским».
Поделиться книгой: