Помоги проекту - поделись книгой:
Полковник японской разведки Мотодзиро Акаси был полностью доволен своей работой. Поставленная ему задача по дестабилизации обстановки внутри российской империи выполнялась успешно. По всем окраинам России полыхали пожары сепаратизма и русофобии. Под рукоплескания “прогрессивной общественности” террористы убивали чиновников, полицейских, солдат и просто случайных прохожих неправильного происхождения. Подкрепления, предназначающиеся для отправки на Дальний Восток, надёжно завязли на подступах к Красноярску.
Бунтовала крепость Свеаборг, поднял мятеж броненосец “Потёмкин”. За ним безуспешно гонялись по всему Чёрному морю. Закончилась дело тем, что на одном из перехватчиков «Георгии Победоносце» команда также подняла бунт и вернулась в Одессу вместе с «Потёмкиным» Кроме «Георгия Победоносца», попытка восстания произошла на броненосце «Екатерина II», а также на транспорте «Прут». Следом – севастопольский мятеж, которое всё это время готовили социал-демократы города, когда под руководством лейтенанта Шмидта удалось захватить сразу 12 кораблей.
Теперь полковник Акаси был уверен, что черноморский флот точно не придёт на помощь тихоокеанскому. Оставалось разобраться с Балтийским. В Кронштадте также намечалась заваруха! А к бакинским нефтепромыслам выдвигались с двух сторон пламенные революционеры и хладнокровные джентльмены, чтобы уже один раз поставить точку российской экспансии на мировом нефтяном рынке! Тогда все цели Лондонского Сити и Уолл-стрит в русско-японской войне будут достигнуты.
Полковник Акаси был восхищён дальновидностью британских союзников, которые так ловко, эффективно, а главное – вовремя разобрались с “белым генералом” Скобелевым, оставив царю такого военачальника, как Куропаткин, боящегося даже чихнуть в сторону японской армии. А в тылу у Куропаткина, в Порт-Артуре, окопались ещё генералы Фок и Стессель с некоторых пор мечтающие о скорейшей капитуляции своей крепости. Всё складывалось очень-очень хорошо…
Выполняя свою часть работы, полковник Акаси был уверен, что остальные военачальники также выполнят свою, поэтому с нетерпением ждал известий от генералов Куроки и Оку, которые форсированным маршем должны были продвигаться к Чите. Император Японии предвкушал захват читинский золотых складов, о которых прожужжал все уши генерал Кодама, ссылаясь на своего агента в России Сержа Мавроди. Японская общественность уже предвкушала знамёна Мэйдзи над Уралом и, казалось, не существует силы, способной предотвратить это событие. Но в это время…
Глава 4. События в мышеловке после того, как сыр съеден…
А в это время генерал Куроки вынужден был выслушивать практически открытую истерику собственных подчиненных. Закалённые в боях командиры полков и эскадронов, позабыв самурайские традиции, готовы были рыдать от бессилия и только прямой запрет на сеппуку удерживал их от бесполезного суицида.
– Не торопитесь убить себя, господа офицеры, – тихим, но твёрдым голосом говорил, как будто рубил катаной, генерал, – не создавайте дополнительные удобства русским варварам, которые и так круглосуточно охотятся за вашими головами.
– Но сёкан, нас не учили, как поступать в таких случаях! Мои солдаты готовы душить врага голыми руками! Они приучены идти в полный рост на пушки и пулемёты! Они не боятся ни огня, ни штыковой атаки! Но этого ничего тут нет! Нам некого и нечего атаковать! Нам не с кем сходится лицом к лицу! Мы воюем с призраками, которые появляются когда захотят, убивают кого захотят, и затем бесследно растворяются на этих бескрайних просторах. Здесь нет позиций врага, которые надо атаковать. А те, которые есть, оказываются пустыми, когда мы до них добираемся. Здесь нет самого врага, которому можно вцепиться в горло. Вот уже почти месяц мы видим вокруг степь и лес, слышим выстрелы и после этого хороним своих товарищей, не имея ни одного шанса отомстить за их смерть!
– И вы все, и я – солдаты императора, и не имеем права на малодушие, сталкиваясь с византийским коварством, присущим русским. У нас есть приказ и мы его должны выполнить. Мы прошли полторы тысячи километров победным маршем от Цзиньчжоу и Харбина и не имеем права поддаваться унынию, когда до цели нашего наступления – до российского золотого запаса – осталось последние две сотни. Банзай!
Не получив запрашиваемых подкреплений и заподозрив неладное из-за прекращения снабжения и связи, японские генералы перегруппировали свои силы. Для дальнейшего движения на Читу оставалась всего одна полнокровная единица – 4-я дивизия из армии генерала Ясуката Оку, которой, после конфуза у станции Оловянной, были переданы все пулемёты обеих армий. 1-ой дивизия этой армии поручалось восстановить связь с Харбином и взять под охрану железную дорогу на территории Манчжурии. Все остальные боеспособные подразделения – более половины армии вторжения были уже отвлечены на охрану коммуникаций, растянувшихся на 300 вёрст по территории России. Снять оттуда даже батальон не было никакой возможности из-за непрекращающихся днём и ночью диверсий.
Если бы японские генералы знали, что почти все взрывы на железной дороге производились диверсантами князя с помощью фугасов, заложенных под полотно и тщательно замаскированных ещё до вторжения Первым Кавказским сапёрным батальоном 16-го гренадерского Мингрельского полка, они бы как-то по-другому организовали работу целой дивизии, напрасно тратящей свои силы, рыская по окрестностям и устраивая засады на несуществующие караваны и обозы со взрывчаткой.
– Алексей Алексеевич, уже и не ждал Вас! Родной Вы мой! Какая удача – Ваше здесь появление! – великий князь Николай Михайлович так радовался прибытию начальника кавалерийской школы генерала Брусилова, что бравый кавалерист даже растрогался.
– Николай Михайлович! Да я же не один! Со мной вся моя школа и шесть сборных эскадронов добровольцев! Вы представляете! Почти полнокровная бригада офицерского состава!
– Откуда же такое богатство, Алексей Алексеевич? Кто решил?
– Николай Михайлович, голубчик, – кавалерист покривился и махнул рукой, – вы бы знали какой сейчас бардак в столице! Никто ничего не решает. Все сидят как мыши под веником. Так что сам пошёл в военное ведомство и выправил направление на Дальний Восток… стыдно сказать – за взятку.
– Ну это вы, то есть Ваша школа, а добровольцев где набрали?
– По дороге пристали! Из тех полков, которые никак не могут до фронта добраться. Вы не поверите, голубчик! По всему Транссибу разбросаны эшелоны с частями, которые уже три месяца в чистом поле бивуаками живут. Железная дорога стоит колом – забастовки, диверсии… Все разъезды забиты составами с воинским имуществом. Воровство и бандитизм. Снаряжение прямо из вагонов тащут. Охрану или подкупают, или убивают. Жуть! До Ачинска мы кое-как добрались, а дальше – всё… Ну я и решил, чем по полустанкам мыкаться, лучше своим ходом… А как двинулись в вашу сторону, вот тут к нам добровольцы и потянулись. Согласны рядовыми, – говорят, – лишь бы быстрее на фронт, а то нет мочи больше лицезреть этот тыловой бардак, да ещё в нём участвовать!
– Так вроде как дезертирство получается, Алексей Алексеевич!
– Нет, голубчик, дезертирство, это когда с фронта в тыл, а тут – всё совсем наоборот. Красноярск нам пришлось обходить – там анархия и открытый мятеж. А в Канске, слава те Господи, нас уже Второв встретил и всё организовал. Так что оттуда до вас ехали с ветерком. Кстати, вам от нашего иркутского “Минина” гостинец, – Брусилов лукаво подмигнул и потащил князя к разгружаемым ящикам.
– Алексей Алексеевич! Вот это всем гостинцам гостинец! И не только мне! А уж какой это сюрприз нашему знакомцу – генералу Куроки! Ах, Николай Александрович, человек ты наш родной! Сделал-таки! Получилось! – приговаривал князь, перебирая содержимое ящика…
Перед генералами в заводской смазке лежал ротный миномёт, отдалённо напоминающий знаменитый Granatenwerfer 36, описание которого они со Второвым взяли приступом у сценариста еще во время совместного визита в Иркутск и Читу, скопировав с компьютера всю имеющуюся там информацию, включая тактику применения.
– Ну и как он, Алексей Алексеевич? Не могу поверить, что не попробовали!
– А как же, Николай Михайлович! Что же я вам, кота в мешке привёз? Проверили конечно, а постреляв, задержались у Николая Александровича на три дня, чтобы личный состав ознакомился с этим новым инструментом и научился с ним управляться. Жуть эта машинка наводит преизряднейшую. Готов биться об заклад, что её появление на фронте полностью изменит полевую тактику. Кто изобретатель сего орудия? Хотел бы пожать его руку.
– Успеете, Алексей Алексеевич. Автор сей конструкции – капитан Гобято, командир батареи 4-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. Воюет в Порт-Артуре… Хотя это… кхм… слегка усовершенствованное его изобретение… Но автор – точно он! Сколько у вас таких гостинцев?
– С собой – шесть и по две сотне выстрелов на каждый. Ствол на 47 мм. Под боеприпас подходит корпус от стандартного снаряда к пушке Гочкиса. Неугомонный Николай Александрович обещает к концу месяца выпускать по миномёту и тысячу выстрелов к ним ежедневно. Если, конечно, не считать вот это изделие, – и Брусилов протянул князю мину с красным ободком и надписью OC – oleoresin capsicum – экстракт красного испанского кайенского перца.
Брусилов и его отряд подошёл как нельзя кстати. Спецбатальон князя находился уже на крайней стадии истощения. Месяц бесконечных ночных марш-бросков по степям и сопкам Забайкалья, постоянные огневые стычки и обстрелы вымотали людей и морально и физически, притупили чувство опасности. Начались ошибки и потери. И хотя погибших было немного – сказывалась хорошая работа сапёров, построивших качественные укрытия, но ранены или контужены были практически все.
Перед продвижением вперёд основных сил японская артиллерия теперь вдумчиво обрабатывала любые подозрительные участки местности, а кавалерия прочёсывала частым гребнем все окрестности в полосе движения оккупационной армии. Батальон всё больше жался к бронепоезду, который, отползая на Запад, огнём своих трёхдюймовок отгонял противника на безопасное для бойцов расстояние.
Огрызаясь и безобразничая на коммуникациях врага, батальон специального назначения уходил за реку Ингоду, на берегах которой был готов дать генеральное сражение.
В это время снайперы и артиллеристы Александра Михайловича занимали блокгаузы на Большом Хингане как раз в том месте, где русским инженером Н. Н. Бочаровым был построен трехъярусный серпантин по склону хребта, называемый с тех пор “Петля Бочарова”.
Оригинальное и красивое сооружение князь сейчас рассматривал исключительно с военной точки зрения – как подходящее место для обороны, где неподвижные, но хорошо укрепленные блокгуазы идеально дополнялись подвижной огневой точкой – бронепоездом, который мог, не прекращая огня, маневрировать по обширной территории, а в случае опасности – укрыться в тоннель или в складках местности.
Как раз к одному из блокгаузов, уютно расположившемуся рядом с въездом в Хинганский тоннель, пыхтя и постукивая на стыках, подкатил британский бронированный состав, идущий впереди эшелона с военнослужащими британского корпуса, отправляющихся на лечение, отдых и переформирование после “экскурсии” по диким степям Забайкалья.
Удивившись отсутствию японских часовых, который должен был контролировать эту стратегическую точку и обругав “нерадивых макак” за отсутствие на посту, комендант эшелона выслал вперёд дозор, а сам с конвоем направился к блокгаузу, где был радушно встречен морпехами Тихоокеанской бригады, предложившим британскому офицеру тщательно охраняемое отдельное помещение и почётный эскорт до лагеря военнопленных.
Скромного гарнизона оказалось недостаточно для перехода всех британских отпускников в статус военнопленных, поэтому эшелон спешно двинулся обратно, оставив Тихоокеанской бригаде в качестве утешительного приза груду железа, ещё недавно называемую бронепоездом. Восемь бойниц блокгауза, смотрящих на железную дорогу стволами морских орудий Гочкиса, были достаточно серьезным аргументом для прекращения его активной жизнедеятельности, особенно когда они начали швыряться чугунными гранатами, пробивающими 88 мм котельного железа..
На востоке, на железнодорожной ветке Харбин-Мукден, где ровная, как стол, степь, не способствовала обороне, опирающейся на естественные преграды, она создавала иллюзию морского простора, на котором можно было показать в полной мере, какую силу представляет сухопутный броненосец, идущий со скоростью 20 морских узлов, вооружённый четырьмя спаренными 75 мм орудиями Канэ и новыми снарядами, снаряженными гексогеном, почти в два раза превосходящим по мощности тротил.
На этом фронте почти неделю всё было тихо и штаб японской армии в Мукдене исправно отправлял в адрес генералов Оку и Куроки снаряжение, боеприпасы и подкрепления, которые в Харбине превращались в трофеи и военнопленных. Потом с вопросом “Где связь и почему не возвращается подвижной состав?” в Харбин пожаловал любопытный японский интендант, удивившийся отсутствию в городе гарнизона микадо и своему новому статусу военнопленного.
Удовлетворив встречное любопытство Александра Михайловича и детально ответив на вопрос “Где в Мукдене располагается штаб, склады со снаряжением, оружием и боеприпасами?”, интендант отправился в лагерь к соотечественникам, а великий князь – с визитом вежливости к генералу Ноги. Инкогнито промышлять у него в тылу больше не получится, а значит – надо отбить у генерала охоту к неожиданным визитам.
В сентябре 1903, по дороге из Москвы в Читу.
– Тут даже не военное искусство, а физика. Силушка богатырская, это массушка, умноженная на ускореньице. Не хватает массы – компенсируй её маневром… – балагурил сценарист, стоя за спинами великих князей, изучающих карты самых известных операций неведомой в начале ХХ века маневренной войны, когда даже закопанная по макушку в землю инфантерия оказывается беспомощной перед подвижными клиньями, рассекающими оборону в самых неожиданных местах и превращающих коммуникации и штабы противника в руины и развалины…
Теорию блицкрига, которую в 1905 году только начнёт разрабатывать начальник германского Генерального штаба, граф Альфред фон Шли́ффен, Николай и Александр Михайловичи получили возможность изучить в практическом воплощении.
– Представляешь, Сандро! – фыркал Николай Михайлович, – этот бош, получив из рук Никки орден Александра Невского, сел за разработку плана по разгрому потомков этого самого князя. Каков перец, а!
– С разгромом у него получилось не очень… хотя близко, очень близко… и этот “сумрачный тевтонский гений” требуется как-то учитывать… Но это чуть позже, а пока давай обратим внимание на тактику действий подвижных механизированных групп при прорыве фронта и в тылу противника…
Простите, но ваше положение безнадежно…
Марэсукэ Ноги был разбужен крайне непочтительным образом. Взрывная волна от разорвавшегося фугаса просто сдула генерала с его походной кровати и неплохо приложила о кирпичную стенку. Жалобно звякнули остатки посуды. По всем помещениям, мешая дышать, покатились клубы вонючего дыма и пыли.
Из соседней комнаты послышались стоны и надсадный кашель – очевидно кому-то из офицеров штаба повезло ещё меньше.
– Откуда бьёт артиллерия?! – придя в себя, озадачил генерал адъютантов, – Куропаткин пошёл в наступление? Фронт прорван?
Ещё один снаряд, упавший рядом с первым, рванул так, что по диагонали толстенной кирпичной кладки змеёй пробежала трещина а с потолка с грохотом упало перекрытие. “Морские или осадные, – отметил про себя генерал, – не менее шести дюймов… Но чёрт возьми, откуда они здесь?”
– Сёкан! Обстрел со стороны Харбина! Бьёт не меньше двух батарей! – прокричал адъютант сквозь грохот разрывов.
– Как Харбин? Откуда там пушки противника? Хотя… Если так, то дела у Оку и Куроки, скорее всего, не очень…
Дела у армии вторжения были на самом деле ещё хуже. Хотя сначала ничего не предвещало беды. Выйдя к реке Ингоде и даже не пытаясь из-за опасения засады воспользоваться оставленным в целости железнодорожным мостом, генерал Ясуката Оку приказал 32-й пехотной бригаде закрепиться на подступах к мосту, а основным силам дивизии – четырём полкам – как клешнями, с флангов охватить предполагаемые позиции противника на другом берегу вне досягаемости артиллерии бронепоезда.
Этот план имел всего одно слабое место – отвратительную мобильность японской пехоты. Любые фланговые охваты хороши тогда, когда противник не успевает или не имеет физической возможности парировать их манёвром и огнём.
Великий князь Николай Михайлович за счет рокад, проложенных Второвым для броневиков Никашидзе, такую возможность имел. А с подходом отряда Брусилова, по составу соответствующего полнокровной кавалерийской бригаде, мог противопоставить глубоким охватам генерала Оку встречный – Брусиловский.
Добровольческая бригада Алексея Алексеевича покинула лагерь ещё затемно. Уходили налегке. Минометы и станковые пулеметы “Максим” – по два на эскадрон, смонтированные на подрессоренных бричках, и прочее снаряжение были переправлены за Ингоду заранее.
Форсирование реки второй армией Оку проходило по тому же сценарию, как и все остальное на территории России. Невидимые и недосягаемые для противника русские дозоры выявляли перемещение саперных подразделений, после чего всю свою работу японцы были вынуждены делать под огнем снайперов.
На разворачиваемые для прикрытия саперов пушки наводились более дальнобойные орудия бронепоезда, мечущегося вдоль берега и сеющего панику на артиллерийских позициях оккупантов, разносящего в щепки те переправы, до которых по какой-то причине не дотягивались стрелки князя.
Увидев, что ресурсы обороняющихся не безграничны и везде одинокий бронепоезд просто не поспевает, Оку приказал утроить количество наводимых переправ, а стоявшим в центре подразделениям оставить занимаемые позиции и начать штурм железнодорожного моста.
– Парировать все удары одновременно у них просто сил не хватит, – улыбнутся генерал….
Именно в центре, на мосту, наступающие добились первого успеха, быстро вырвавшись на противоположный берег, после чего обороняющиеся должны были отступить. Во всяком случае до этого так было всегда. На не на этот раз. Оглушительно грохоча и завывая, на захваченный японцами плацдарм выкатились невиданные ранее стальные повозки, обрушив на атакующих сосредоточенный огонь восьми станковых пулемётов.
Идущий в авангарде 4-й кавалерийский полк 4-й дивизии, не успев развернуться после форсирования реки, полёг практически полностью. Ответный винтовочный огонь по стальным монстрам оказался неэффективным. Подразделения, следующие за авангардом, увидев такой геноцид в исполнении невиданных доселе чудовищ, в панике бросились обратно.
Японцы тоже имели на вооружении пулемёты – одну роту – системы «Гочкис» и роту с картечницами Гатлинга. И те, и другие даже близко не могли сравниться по скорострельности, защищенности и мобильности с установленными на автомобили и укрытыми броневыми щитами “Максимами”. Тем не менее именно эти старинные “девайсы”, имеющие обойму всего на 25 патронов, задержали контратаку броневиков, обездвижив половину из них, пока позиции японских пулемётчиков не нащупали снайперы и “трёхдюймовки” бронепоезда.
Заходящие на мост батальоны столкнулись с бегущим и скачущим от смерти авангардом, поддались панике, после чего весь центр 32-й бригады превратился в обезумевшую толпу, потерявшую всякое представление о порядке и дисциплине.
– Артиллерийский резерв – к мосту – на прямую наводку! – скомандовал генерал Оку и в следующее мгновение место дислокации штаба буквально утонуло в разрывах мин. А как только дым и пыль рассеялись, выжившие увидели, как развернувшись в боевые порядки, на штаб и тылы 32-й пехотной бригады идут в атаку все 12 эскадронов Брусилова.
Когда к восьми “Максимам” броневиков добавились 24 пулемёта Мадсена кавалерийской бригады, военнослужащим микадо стало совсем грустно. Огненный шквал с трёх сторон пресекал любую попытку контратаки. Снайперы выкашивали всех, кто пытался организовать хоть что-то, похожее на сопротивление. Лишившиеся управления, дезорганизованные и деморализованные батальоны 32-й пехотной бригады начали поднимать руки.
“Клешни” – четыре полка 4-й дивизии, охватывающие оборону русских по два с каждого фланга, отошедшие для этого на расстояние десять км от центра и даже частично переправившиеся на западный берег Ингоды не догадывались о происходящем ровно до того момента, пока они не обнаружили, что захваченный ими плацдарм простреливается на всю глубину, а на восточном берегу Ингоды хозяйничает кавалерия противника, пресекающая любые попытки обратной переправы кинжальным пулемётным огнём.
Последующие двое суток японским батальонам, наглухо запертым на захваченных ими позициях, регулярно шли предложения о капитуляции, в перерывах между которыми щёлкали пули снайперов, уменьшая количество полевых командиров, а пулемёты броневиков, миномёты Брусилова и пушки бронепоезда пресекали любые попытки вырваться из окружения. А потом привычный вой мин завершился непривычно тихими хлопками и позиции остатков второй армии заволокло перечным газом…
Эти же двое суток стоящий во втором эшелоне генерал Куроки не находил себе места, не получая внятных известий от Оку. Паникёрам, выходившим в расположение его штаба и рассказывающим сказки про железные повозки и туман, от которого слезятся глаза и перехватывает дыхание, он не верил и приказал арестовывать. Вестовые, посланные к генералу Оку, не возвращались. Оставалось только ждать, и это было не самое худшее… Куда больше угнетали генерала обстоятельства, с которыми раньше он никогда не сталкивался.
Его армия была практически цела, но… небоеспособна. Она дошла почти до Читы, потеряв не более десятой части своего состава, но это была та часть, без которой все остальные оказались парализованы и немощны. Он мог отдать приказ, но его просто некому было довести до подчиненных. Он мог задать вопрос, но на него некому было ответить. А теперь ко всем бедам добавилось прекратившееся снабжение, в результате чего у артиллерии осталось по пять снарядов на пушку, а солдаты выгребали в обозе последние неприкосновенные запасы продовольствия.
Впрочем известий ждать пришлось недолго. Русский парламентёр – ротмистр в щеголеватой форме драгунского нижегородского полка был демонстративно вежлив, сух и начал со слов, которые Куроки никак не ожидал услышать:
“Простите, генерал, но меня уполномочили сообщить, что ваше положение безнадёжно…”
В это же время эти же слова услышал командир первой дивизии Иида Тосисукэ, посланной восстановить сообщение с Харбином, двое суток с упорством дятла долбивший блокгаузы, охраняющие вход в тоннель на Большом Хингане. Бетонные двухэтажные коробки, имеющие по восемь бойниц, плюющиеся пулемётными очередями и гранатами скорострельных морских пушек – крайне неудобный спарринг-партнер при отсутствии крупнокалиберной осадной артиллерии, зато с присутствием русского бронепоезда, артиллерийская дуэль с которым генерала не порадовала.
Насыпь перед железнодорожным полотном, заблаговременно сооружённая защитниками и доходящая до середины корпуса бронепоезда, полностью скрывала рельсы, колёса и наиболее уязвимые части железнодорожного состава, а когда японским артиллеристам удавалось подтащить орудия поближе – в мёртвую для русских коммендоров зону, эта преграда закрывала железную колесницу уже полностью.
Мёртвая зона для пушек бронепоезда отнюдь не означала таковую для снайперов и пулемётчиков, дзоты которых были располагались как раз в основании железнодорожной насыпи и которые оживали каждый раз, когда расчёты японских орудий оказывались в зоне досягаемости.
Оборону, глубоко закопанную в землю, насыщенную долговременными огневыми пулемётными точками, поддержанную маневрирующей бронированной батареей в начале ХХ века взламывать ещё не умели. Особенно когда бойницы дзотов развёрнуты на 45 градусов к фронту, что резко затрудняет их обстрел, но облегчает взаимное прикрытие обороняющимися… Особенно когда подходы заминированы… Особенно когда непосредственно на передовой находится корректировщик артогня…
Потеряв под блокгаузами половину полка, и поняв, что ввязался в соревнование, у кого больше – у него солдат, или у русских – патронов, генерал Иида Тосисукэ приказал прекратить лобовые атаки и под покровом ночи сводному батальону егерей и двум батареям горных пушек скрытно выдвинуться во фланг и тыл русским, оседлать господствующую высоту и с рассветом подавить огнем русский бронепоезд, как-только тот окажется в зоне поражения.
В это же время штурмовые группы Первой Тихоокеанской бригады скрытно подошли к штабу Иида Тосисукэ и великий князь Александр Михайлович отдал приказ на штурм…
Глава 5. В войне не бывает второго приза для проигравших
За 10 месяцев до описываемых событий. Сентябрь 1903 по дороге из Москвы в Читу.
Великий князь Александр Михайлович ещё раз пробежал по последним строчкам только что прочитанной книги и закрыл глаза. Нда… “Трудно быть Богом!”… пробормотал он про себя, переживая прочитанное и решительно взялся за следующий томик, распечатанный на великолепной бумаге прекрасным шрифтом, но совершенно жутким алфавитом – без “ятей” и “эров” – приспособиться к которому князь смог только через месяц полного погружения, в ходе которого прочёл столько книг, сколько не читал со времен учебы в кадетском корпусе.
Сама книжка князю не понравилась. Слишком уж скабрезно и натуралистично она описывала феодальное общество, частью которого считал себя сам князь, слишком много неприятных аналогий и совпадений можно было усмотреть в книге и в великосветской тусовке начала ХХ века.
Однако Стругацкие были просто необходима, чтобы понять логику мышления потомков, без которой предложения и планы Сценариста казались князю дикими и невместными.
“Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные.”, – прошептал князь и с горечью понимая, что серый – это как раз он и все те, кого он сам считал цветом и сливками высшего света. Пальцы скользнули по закладкам и наугад открыли страницу:
“Они были пассивны, жадны и невероятно, фантастически эгоистичны. Психологически почти все они были рабами – рабами веры, рабами себе подобных, рабами страстишек, рабами корыстолюбия. И если волею судеб кто-нибудь из них рождался или становился господином, он не знал, что делать со своей свободой. Он снова торопился стать рабом – рабом богатства, рабом противоестественных излишеств, рабом распущенных друзей, рабом своих рабов. Огромное большинство из них ни в чем не было виновато. Они были слишком пассивны и слишком невежественны. Рабство их зиждилось на пассивности и невежественности, а пассивность и невежество вновь и вновь порождали рабство…
Протоплазма, думал Румата. Просто жрущая и размножающаяся протоплазма.”
Князь скрипнул зубами и нащупал другую закладку
Поделиться книгой: