Помоги проекту - поделись книгой:
В Италии Бонапарт способствовал изданию
Итальянская армейская пресса в очень большой степени была ориентирована не только на солдат, но и на читателя во Франции. На страницах этих изданий Бонапарт представал настоящим защитником конституции и республики и вместе с бонапартистскими газетами, выходившими в Париже[75], пресса Итальянской армии выполнила свою цель, прославив генерала и его победоносную Итальянскую кампанию. Подобная политическая направленность способствовала тому, что, как и во многих узкопартийных изданиях Парижа, международный блок в этих газетах был весьма незначителен и часто ограничивался сведениями из Северной Италии, где и действовала армия.
В Египте Бонапарт попытался отчасти повторить успех, но его политика в области печати имела в этой стране и значительные отличия, более всего связанные с удаленностью армии от Франции. Бонапарт также создал два периодических издания различной направленности. Журнал
Важнейшим источником информации по международным делам для Франции были франкоязычные газеты других стран, таких как Нидерланды или небольшие германские государства. В начале Революции эти территории были независимы от французского правительства, но по мере успешного продвижения революционных, а потом и наполеоновских армий вглубь европейского континента они входили в орбиту влияния Франции в составе «братских» республик, подчиненных государств или просто становились департаментами Франции.
Из нидерландских изданий наибольшую популярность среди европейских читателей в 1770-1780-х гг. обрела
В период Французской революции газета постепенно утратила свое влияние, т. к. ей было трудно тягаться с французскими ежедневными изданиями. Вскоре Лейден попал в прямую зависимость от Французской республики, а потом империи. Но даже под давлением наполеоновской цензуры в газете старались сохранять видимость объективности. Так, информация об Аустерлицком сражении была дана со ссылкой на официальный бюллетень Великой армии, а также на источники из русской армии, хотя последние и были опубликованы спустя почти полгода после сражения[80].
Другим центром франкоязычной прессы стал Франкфурт-на- Майне. До крушения Священной римской империи германской нации город был одним из ее центров, а в 1806 г. вошел в образованную под покровительством Наполеона Рейнскую конфедерацию в составе княжества Ашаффенбург. В 1810 г. город стал столицей Великого герцогства Франкфурт во главе с Карлом Теодором фон Дальбергом, управлявшим до того княжеством Ашаффенбург, который уже с 1806 г. близко взаимодействовал с императором французов[81]. Порядки Великого герцогства во многом копировали французские, здесь были введены наполеоновские гражданский и уголовный кодексы. Пресса во Франкфурте также с 1806 г. проходила тщательную цензуру, перенимая опыт «старшего брата»[82]. С 1811 г. местная газета
Новости о России, представлявшие собой в основном небольшие заметки, появлялись на страницах Франкфуртской газеты довольно часто - за 1810-1811 гг. в среднем в 8-14 выпусках в месяц. В сообщениях о других странах Россия также иногда упоминалась. Большинство новостей о северном соседе шло из Санкт-Петербурга, хотя также встречались известия из Москвы и других городов - Твери, Таганрога, Иркутска, Одессы, Кяхты, Риги, - география сообщений была весьма широка. Фамилии авторов заметок на страницах издания не указывались, также нечасто в сообщении приводился источник информации.
§ 4. Статьи о России в газетах и их источники
Источники внешнеполитической информации о России можно разделить на несколько типов: сообщения личных корреспондентов газет, перепечатка из других изданий, специально созданные для публикации в прессе сообщения из министерств, в первую очередь министерства иностранных дел, а также военного и министерства полиции.
Создать сеть личных корреспондентов в разных странах могли себе позволить немногие издания, но крупные газеты в период Старого порядка и Революции имели как постоянных корреспондентов - прежде всего в крупных германских городах, так и непостоянных информаторов[87]. Выделить сообщения конкретных корреспондентов в ряде случаев затруднительно, т. к. материалы в газетах XVIII - начала XIX в., как правило, не подписывались, но для некоторых изданий это возможно. В революционный период авторы известных сочинений по истории России Жан-Анри Кастера[88] и Жан- Шарль Лаво[89] активно занимались журналистикой, а Кастера, кроме того, снабжал парижские газеты информацией из Северной Европы, находясь там некоторое время в качестве французского торгового агента. Жак Малле дю Пан (до эмиграции в 1792 г.) редактировал раздел международных новостей в
Важнейшим источником информации о международном положении и в том числе о России было министерство иностранных дел, которое так же, как и другие ведомства, специально готовило новости для
Частная и деловая корреспонденция как источник международных новостей для прессы использовалась достаточно часто, хотя подробнее описать этот процесс для каждой конкретной газеты затруднительно, так как специальных исследований по данному вопросу не проводилось. Из России регулярно поступали потоки личных писем от французских эмигрантов к родственникам и друзьям, которые затем оказывались на страницах газет. После разрыва дипломатических и торговых отношений переписка с Францией стала невозможной и почту отправляли частным порядком с доверенными лицами. Размещение двора Людовика XVIII в Митаве, а также переход на русскую службу корпуса принца Конде, в составе которого преобладали французские дворяне, способствовал росту частной корреспонденции из Курляндии и с Волыни, где и были расквартированы французские эмигранты. Царская администрация и особый российский военный комиссар при корпусе Конде строго следили за подобной перепиской и при малейшем намеке на недовольство применяли радикальные средства в виде ареста и ссылки[96]. Случаи отправки частной корреспонденции в революционную Францию как напрямую, так и окольными путями в 1791-1799 гг. рассматривались при дворе и в Тайной экспедиции как весьма подозрительные действия и служили поводом к обвинению авторов в шпионаже, как это произошло, например, с капитан-лейтенантом русского флота на Черном море французским эмигрантом Монтагю, депеши которого могли оказаться полезными и дипломатам, и журналистам в Париже[97]. Такой стратегически важный в военном и торговом отношении регион, как Черноморское побережье, волновал французскую дипломатию и позднее, в период Империи, когда оттуда поступали объемные депеши политико-экономического характера[98]. Эти же сообщения в несколько переработанном виде размещались в парижской прессе, которая внимательно следила за карьерой герцога Ришелье, оказавшегося губернатором всего Новороссийского края и его центра - Одессы[99].
Пресса других стран довольно часто служила источником сведений о России для французских газет. Особенно интересен в этом отношении пример Польши середины 1790-х гг. Выходившая в декабре 1793 - сентябре 1794 г. на французском языке под редакцией чиновников повстанческого правительства Т. Костюшко
В периоды, когда в Петербурге существовало французское посольство, донесения дипломатов из России становились одним из главных и самых доверенных источников для информационных сообщений в прессе. Но, кроме посольства при императорском дворе, новости о России приходили и из французских миссий в других государствах. Дипломаты в Вене, Берлине, Стокгольме и других столицах всегда собирали новости не только о стране пребывания, но и о всех ведущих державах континента. Получавшие всю эту корреспонденцию чиновники министерства либо пересказывали ее своими словами, либо выделяли отдельные фрагменты и отправляли их в газеты практически дословно. Так, сообщение, опубликованное в
Новости непосредственно из России французские дипломаты получали более или менее регулярно. Архив французского министерства иностранных дел хранит образцы официальных российских документов[102], которые переводились в министерстве и в сокращенном виде публиковались в прессе. В самом начале публикуемых известий из России всегда указывался город, из которого поступала информация. Если исключить новости, поступавшие через Германию, Голландию, Швецию, Англию и Османскую империю, то основной поток информации исходил из Петербурга, Риги, прусских (Берлин, Кенигсберг) и польских [Варшава, Вильнюс, Торунь, Гданьск (Данциг)] городов.
Однако основным источником сведений о России, опубликованных в прессе, выступали газеты других стран: немецкие, английские голландские или российские. Перепечатка материала друг у друга вообще была характерной чертой периодики того времени, причем ссылки на издания, откуда брался материал, ставились далеко не всегда. В результате появлялись случаи, когда полиции при поисках первоисточника неугодной новости приходилось составлять длинную цепочку газет, последовательно перепечатавших сообщение[103].
Из-за удаленности России от основных центров франкоязычной печати, а также значительного времени, требовавшегося на обработку информации, например, внутри министерства, сообщения в прессе появлялись примерно трехнедельной, а то и месячной давности. Зачастую сообщения об одном и том же событии появлялись в разных французских газетах одновременно или с разницей в день. При этом текстуально такие сообщения могли отличаться довольно значительно, но могли и дословно совпадать. Обычно если в
На основе сравнения известий из России за 1810 г. в газетах
Издания
На основе всего вышеизложенного можно сделать вывод, что франкфуртская газета и центральная парижская пресса могли получать информацию одновременно или с разницей в несколько дней из общих источников.
Часто источником для немецких газет служила и французская военно-политическая пропаганда, руководил которой лично император. Весной 1812 г. министр полиции Савари получил одобрение Наполеона на нестандартный маневр по размещению информации о России. Министр утверждал, что в империи сложилось определенное недоверие к материалам собственной периодической печати, что произошло из-за очень жесткой цензуры, которую осуществляла полиция. Однако, по мнению герцога Ровиго, информация из немецких газет, фактически находившихся под столь же жестким контролем, воспринимается населением как более правдивая. Принимая во внимание такое положение вещей, Савари предложил размещать статьи, специально подготовленные немецким агентом, прожившим в Петербурге и других городах несколько лет, первоначально в немецких газетах. В дальнейшем эти же материалы должны были перепечатываться в парижских изданиях со ссылкой на первую публикацию[104].
Новости о России и раньше нередко готовились в стенах парижских министерств по прямым указаниям Наполеона. Например, в августе 1804 г. он писал министру полиции, что «записки о немощи России» следует напечатать в газете как перевод из малоизвестной английской газеты[105]. А в мае 1805 г. он требовал от Фуше опубликовать письма, якобы пришедшие из Санкт-Петербурга и утверждавшие, что русский двор ищет путей разрыва с Англией и сближения с Францией и не желает вмешиваться в новую коалицию[106].
Немаловажным источником для франкоязычных газет была и российская пресса, тем более что в упомянутых выше изданиях встречались ссылки на некую «придворную газету» или же «Петербургскую газету», под которой могли подразумеваться не столько «Санкт- Петербургские ведомости», сколько газета российского министерства иностранных дел на французском языке
Французские представители в России тщательно следили не только за информацией в
Специфическим видом сообщений нужно признать бюллетени Великой армии, написанные самим императором. Первый выпуск бюллетеня вышел в сентябре 1805 г. в самом начале кампании против Третьей коалиции. За весь период кампании с 7 октября по 25 декабря 1805 г. было опубликовано 37 бюллетеней, в ходе войн против Четвертой коалиции с 8 октября 1806 по 12 июля 1807 г. вышло 87 бюллетеней. При этом в периоды ведения активных боевых действий бюллетени публиковались почти каждый день, но и в периоды затишья на фронтах, например весной 1807 г., они продолжали выходить довольно часто (8 раз в феврале, в марте - 5, в апреле - 4, в мае - 5). В кампанию против Австрии 1809 г. с 24 апреля по 30 июля было выпущено 30 бюллетеней. В период кампании 1812 г. количество бюллетеней резко сократилось: с 20 июня по 3 декабря было опубликовано только 29 выпусков.
Во время кампании против Третьей коалиции бюллетени писались Наполеоном часто, раз в два-три дня, иногда ежедневно, а почтовое сообщение еще не было отлажено, так что газеты неоднократно публиковали несколько бюллетеней в одном выпуске либо документы появлялись с нарушением последовательности. Например, 19 бюллетень, датированный 15 брюмера 14 года (6 ноября 1805 г.), был опубликован в
Снижение числа бюллетеней во время похода в Россию, скорее всего, было вызвано несколькими причинами. Объективно говоря, в ходе войны в России успехи французов были не столь впечатляющими, как в 1805 и 1806 гг. Наполеон изо всех сил старался представить захват обширных территорий как важное достижение, однако громких побед, а тем более разгрома войск противника он предъявить не мог. Русская армия постоянно уклонялась от генерального сражения, и даже Бородинская битва не стала, сколько ни заклинал император, повторением Аустерлица или Фридланда. Кроме того, сыграла роль затрудненность коммуникаций между Россией и Францией, особенно в осенние месяцы, когда летучие отряды несколько раз перехватывали императорские эстафеты, что могло заставить Наполеона не торопиться с отправкой нового бюллетеня, чтобы он не попал в руки русских. После выхода Великой армии из Москвы бюллетени появлялись все реже и реже (в ноябре - 2, в декабре - 2, что меньше, чем в периоды перемирия в первой половине 1807 г.). Хвалиться было особенно нечем, героическим отступление из России стали изображать позже, когда итог войны был уже всем известен. Но была и еще одна причина, по которой бюллетеней Великой армии в 1812 г. было меньше, чем в предыдущие кампании. В 1805 г. Первая империя еще не утвердила себя как безусловного европейского лидера, оппозиционные настроения внутри Франции еще оставались весьма распространенными, и потому Наполеону через прессу приходилось постоянно доказывать силу своих армий и своего правления. В 1806-1807 гг. ситуация радикально не изменилась, к тому же война затягивалась, и потому императору особенно важно было сохранить спокойствие внутри страны и убедить другие государства не вмешиваться в конфликт. Однако после войны против Австрии в 1809 г. необходимость постоянного утверждения новой власти несколько снизилась. В 1812 г. Наполеону уже незачем было доказывать легитимность собственного правления и устойчивость империи, и в том числе поэтому бюллетеней стало меньше, а сами они - короче, чем во время более ранних кампаний.
В 1813 г. бюллетени Великой армии как отдельные документы не публиковались, а сообщения из действующей армии выходили со ссылкой на письма, полученные Марией-Луизой, титул которой теперь в газетах всегда указывался как «императрица, королева и регент». Таким образом Наполеон явно пытался поднять ее статус в государстве. Ранее Мария-Луиза фигурировала в газетах только как объект информационных сообщений, теперь же она стала их источником. Возможно, это произошло как отклик на заговор генерала К. Ф. Мале, когда, получив сведения о гибели императора, почти никто из высших сановников, находившихся в Париже, не вспомнил об императрице и наследнике[113]. В 1813-1814 гг. сообщения из армии публиковались довольно часто - 2-3 в неделю, иногда чаще.
Бюллетени Великой армии сперва публиковались в
К публикации бюллетеней в газетах нередко примыкали другие документы, носившие ярко выраженный пропагандистский характер. Подобные приложения по указанию императора часто перепечатывались многими изданиями во Франции и подчиненных Наполеону государствах. Например, во время похода в Россию в 1812 г. в Европе широко были распубликованы пропагандистские ответы, написанные самим Наполеоном[115], на русские листовки.
В начале кампании 1812 г. при штабе русской армии была создана походная типография, одной из задач которой было ведение пропагандистской войны в рядах Великой армии. Для этой цели были выпущены специальные листовки, которые русские войска оставляли на месте своих бивуаков в период отступления, а также старались распространять другими доступными способами. Адресованы они были как всем солдатам наполеоновских войск, так и представителям отдельных национальных контингентов Великой армии. Например, одновременно с первой листовкой для французских солдат было распространено аналогичное по содержанию обращение к итальянским солдатам, о чем в своих мемуарах упоминает Ц. Ложье[116]. Были выпущены воззвания к испанским и португальским контингентам с описаниями поражений французов на Пиренеях[117]. Однако Наполеон в широкой контрпропаганде использовал только листовки, обращенные к французам и немцам. Для того чтобы читателю был ясен смысл спора, текст двух русских листовок был также опубликован в газетах.
Выбор наций, ответивших на нападки русской пропаганды, не случаен. Французы и немцы составляли два самых многочисленных контингента Великой армии образца 1812 г. Выбор немцев в качестве ответчиков на русские листовки объясняется также тем, что германские контингенты представляли очень разные государства, в некоторых из которых антифранцузские настроения были весьма значительны. Поэтому столь «единодушные» высказывания в поддержку Наполеона и против России должны были продемонстрировать единство германских государств и всей Европы в борьбе против империи царей. В этом отношении также очень важно было, чтобы высказались крупнейшие континентальные монархии - Австрия и Пруссия, что должно было продемонстрировать незыблемость заключенных перед войной союзов. На остальные русские листовки французы отвечать не стали, что можно объяснить нежеланием французской пропаганды демонстрировать активность российских коллег.
Парижские газеты с трудом завоевывали лидерство среди прочих европейских изданий в части публикации актуальных международных известий. Даже в условиях революционного «газетного бума» 1789-1790 гг. журналистика сосредоточивалась на внутренних проблемах страны. В полной мере это относится и к сообщениям о Российской империи, которые в большинстве случаев копировались из нефранцузских изданий или же из «периферийных» франкоязычных газет, выходивших за пределами королевства. Ситуация изменилась с началом революционных войн против коалиции, когда государство приступило к целенаправленной внешнеполитической пропаганде. Во многом французские газеты основывали свои публикации на традиционных стереотипах о России, почерпнутых из шведской, польской, германской или английской «национальных оптик», не создавая новых, которые в полной мере можно было бы назвать французскими.
Период правления Наполеона отмечен развитием авторитарных тенденций в общественной сфере, в том числе и в сфере печати, которая к 1811 г. значительно деградировала, утратила национальное своеобразие, доверие читателей в крупных городах и оказалась в тотальной зависимости от государства. В период стремительного расширения границ Империи и создания новых союзных монархий парижским властям пришлось столкнуться с относительной автономией немецкой и голландской прессы, успешно конкурировавшей в ряде департаментов с парижской печатью. Газеты на всех подчиненных территориях были поставлены под контроль министра полиции, но в глазах общественного мнения немецкие и голландские газеты пользовались, возможно, чуть большим доверием, чем Наполеон и попытался воспользоваться. С усилением внешнеполитической пропаганды изменилось и отношение к публикациям о России. На протяжении 1797-1814 гг. большинство из них носили не информационный, а именно пропагандистский политический характер, в роли главных «редакторов» де-факто выступали высшие чиновники и министры (полиции, иностранных дел), государственный секретарь и сам император. Аналогичная ситуация наблюдалась и в регионах, где роли «главного редактора» были закреплены за префектами и супрефектами.
Несмотря на пропагандистский характер большинства публикаций в периодической печати Франции времен Наполеона, тем не менее именно из этих сообщений французы черпали сведения о далекой стране, которая, в конце концов, оказалась одним из главных победителей Первой империи.
Глава 2
Эволюция представлений о России во Французской прессе конца XVIII - начала XIX в.
§ 1. Формирование представлений о «русской опасности» в XVIII в.
Как в научной литературе, так и в публицистике с середины XX в. один из пропагандистских терминов - «русофобия» - стал приобретать довольно большую популярность. Прежде всего, речь идет об использовании термина с различными негативными коннотациями в англо-американской историографии периода начала Холодной войны (Дж. X. Глисон)[118], что получило затем новую актуальность в период обострения международных отношений в конце 1970-1980-е гг. Отметим, что далекая от политической ангажированности историография (А. Лортолари, Ш. Корбе и др.), то есть авторы, писавшие в то же самое время, что и Глисон, концентрировала свое внимание на других аспектах восприятия Российского государства и не создавала новых условных политизированных «клише», ограничиваясь анализом философской и политической концепции «русского миража», «просвещенного русского деспотизма», а также внешней политики России. Классическим примером научного исследования восприятия и интерпретации в европейском общественном мнении и дипломатии идеи «русской угрозы» до сих пор является работа С. Блан, где в центре оказалось фальшивое «Завещание» Петра Великого. Симона Блан, используя термин «фобия», вовсе не трактовала этот термин расширительно, как всеобщий страх перед Россией[119]. Тем не менее в околонаучной публицистике термин «русофобия» прижился и теперь служит своеобразным маркером идеологических предпочтений авторов, хотя и не вносит ясности в изучение темы «образа России», поскольку без достаточных оснований ставит в один ряд понятия и термины очень разных по своему содержанию эпох; середины XVIII в., начала XX в. и середины XX в.[120]
В нашей работе мы придерживаемся положения о том, что концепция политической «русофобии» была оформлена в политической публицистике значительно позднее окончания наполеоновских войн, совместными стараниями как английских, так и французских авторов и властей, что в свое время прекрасно показал в своей работе упоминавшийся Дж. X. Глисон, а своего пика популярности она достигла только в период Крымской войны. Да и во Франции термин часто используется начиная с Июльской монархии, как замечает В. А. Мильчина: «Не стоит думать, будто среди французов, писавших о России, были только русофилы; не меньше - а, пожалуй, даже и больше - было среди них убежденных и пылких русофобов, т. е. людей, для которых Россия олицетворяла варварство и дикость, тиранию и деспотизм, царство кнута и “империю зла”; людей, которые, фигурально выражаясь, конструировали не “русский мираж”, а “русский жупел”. Поскольку крайности сходятся, разница между обоими восприятиями порой была, как ни парадоксально, очень невелика»[121]. Вместе с тем расширение этой концепции на все страны Европы представляется необоснованным, не говоря уже об использовании термина «русофобия» применительно к текстам эпохи Просвещения. В нашем исследовании по отношению к сочинениям о России политиков и журналистов конца XVIII - начала XIX в. нам кажется более корректным использовать словосочетания «русская угроза» и «русская опасность», что тоже требует некоторых пояснений.
Северная война дала толчок к столкновениям между Россией и Европой на поле пропаганды: впервые началась «война перьев» с участием дворов Стокгольма, Петербурга и сочувствовавших им кругов в разных уголках Европы. Ключевым понятием в полемике становится «равновесие сил». Д. Дефо - автор памфлета «The Balance of Europe» (Лондон, 1711) предлагал при установлении европейского баланса сил не принимать в расчет Северную Европу, то есть Россию, однако военные победы Петра сделали это невозможным - понятие «северный баланс» окончательно закрепилось в политическом лексиконе века. Швеции, по мысли ее сторонников, отводилась роль сдерживающего барьера против России. Впоследствии концепция баланса сил получила широкое развитие[122]. То есть Россия чаще всего изображалась как угроза военно-политическому балансу держав континента, а не угроза «цивилизации». На протяжении века точки зрения и концепции эволюционировали, и в начале XIX в. конфликт России с революционной Францией уже преподносился именно как столкновение «варварства» и «цивилизации», но только французскими публицистами, поскольку для прочих стран хозяин дворца Тюильри представлял большую угрозу, чем русский император.
Первый раздел Польши и результаты русско-турецких войн показали миру, что попытки России расширить свои территории за счет соседних государств не были единичным эпизодом. Все это внушало серьезные опасения европейским политикам и публицистам. Но теоретическая мысль по-прежнему продолжала идеализировать Россию»[123].
Используя термин «русская угроза», мы не заявляем о существовании во Франции конца XVIII в. этнических фобий (они, безусловно, существовали применительно к соседним народам: австрийцам, англичанам, испанцам и т. д.) и иных коллективных представлений относительно России, поскольку формирование их на национальном уровне стало возможным только после начала непосредственных крупных военных конфликтов с участием этих стран. Концепция «русской угрозы» для баланса сил в Европе очень продолжительное время оставалась достоянием дипломатических кабинетов и реже оказывалась в международных новостях в газетах. Поэтому в нашей работе, которая, хотя и охватывает всего 25 лет европейской истории, речь идет всякий раз о разных типах «угроз» со стороны России: в одних случаях о реальных военных, как во время столкновений с антифранцузскими коалициями, в других - о торговых, географических и стратегических угрозах, каковыми были, например, разделы Польши и победы над слабеющей Османской империей, в третьих - об угрозах воображаемых, где российские народы, в духе литературной моды на античность, превращались в «гуннов», «вандалов», «антов» или «герулов», которые якобы покинули свои традиционные места обитания, чтобы разорять плодородные земли Европы и покушаться на Французскую республику, олицетворявшую собой добродетели Спарты, Афин и Рима[124]. Эта амбивалентность в восприятии России французскими авторами всех чинов и званий, от первого министра до переписчика нот, как мы постараемся показать в нашем исследовании, была плодом и следствием философского века, мыслители которого буквально грезили «русским миражом» и превозносили гений русского царя-реформатора, извлекшего свой народ из варварства, а затем и его наследников, но в то же время реалистично и трезво анализировали русское сословное общество с его крепостным правом, консерватизмом, деспотизмом властных институтов, жесткостью, невежеством большей части крестьянства и мещанства, негативно или скептически оценивали бойкую внешнюю политику Петербурга в Европе, ужасались дворцовым «революциям». Тотальный скептицизм в отношении России, основанный на фактах и богатой литературе о России - Россике, был характерной чертой общественного сознания с середины XVIII в. Именно он конкурировал с философским «русским миражом» и служил основой для развития концепции «русской угрозы» для европейской стабильности.
Представления о русской армии как потенциально сильном противнике возникают во французском общественном мнении в самом начале XVIII в. после ярких и во многом неожиданных побед Петра I над шведскими войсками. Эти победы нанесли значительный удар по традиционной для Франции схеме внешнеполитических союзов. К тому моменту Швеция, Речь Посполитая и Османская империя уже более ста лет рассматривались французской дипломатией в качестве важных внешнеполитических союзников, формируя так называемый «восточный барьер». Изначально этот союз был ориентирован против Габсбургов, и потому появление на мировой арене нового сильного игрока, вступившего в борьбу с французскими союзниками, обеспокоило версальский двор. Такие геополитические перемены привели к распространению в европейской общественной мысли идеи «русской опасности», которая была сформулирована сторонниками Швеции при версальском дворе еще в ходе Северной войны, а в дальнейшем поддерживалась французской дипломатией на протяжении почти всего XVIII в.[125] Победы России над шведами показали ее силу, и потому у европейских политиков возникла необходимость получить как можно больше информации о стране-победителе и ее войсках. На протяжении XVIII - начала XIX в. европейские ученые, литераторы и публицисты в своих сочинениях немало внимания уделяли именно российским вооруженным силам, которые и должны были олицетворять собой угрозу со стороны ранее малоизвестного государства.
В формировании представлений об угрозе Европе со стороны России с самого начала активно участвовала пресса, и французские газеты на протяжении многих лет соблюдали одно и то же правило в подаче сообщений о войнах, в которых участвовала Франция: победы своих войск или союзников (даже потенциальных) преувеличивались, а поражения либо преуменьшались, либо замалчивались. Такие действия было легко осуществлять, когда речь шла об отдаленных театрах военных действий, особенно на востоке или севере Европы, где число потенциальных корреспондентов было невелико и публике было сложно получить информацию другим способом, помимо периодической печати.
Русский дипломат, находившийся в Париже в период Северной войны, жаловался, что редакторы французских газет отказывались даже печатать известия о победах русской армии, при том что французская публика читала в прессе о победах Карла XII в России, а также питалась слухами об экстравагантных выходках русского царя[126]. Но если о победах русской армии в войне со Швецией газеты предпочитали умалчивать, то об итогах неудачного для россиян Прутского похода 1711 г. писалось довольно подробно[127].
На протяжении большей части XVIII в. в противовес концепции русской угрозы, которую развивали преимущественно дипломаты и министры французского двора, ряд философов и литераторов начали превозносить достоинства русской монархии, чем положили начало формированию так называемого «русского миража», весьма популярного в середине - второй половине XVIII столетия[128]. Заметную роль в борьбе этих двух философско-политических концепций имела набиравшая в это время популярность пресса. В период первой кампании русско-турецкой войны 1768-1774 гг., когда стало очевидным превосходство русских и неосновательность надежд на победу османской армии, министр иностранных дел маркиз Э.-Ф. Шуазель пытался приуменьшить в глазах общества успехи России. Для этого глава французской внешней политики снабжал
В период заключения Кучук-Кайнарджийского мира летом 1774 г. теперь уже князь И. С. Барятинский сообщал в Петербург о том, что
Во второй половине XVIII в. Европа столкнулась с изменением системы международных отношений и новой ролью, которую теперь, после приобретения Прибалтики и первого раздела Польши, стала играть Россия. В обществе доминировало представление о России как о державе, чье господство на «Севере» представляло определенную угрозу для европейского «Юга». Империя продолжала расти и вступала в новые военные конфликты, в том числе в Европе.
К концу 1780-х гг. «русский мираж» заметно померк и во французском обществе все большую популярность приобрело критическое отношение к Российской империи в целом. Даже заключение русско- французского торгового договора 1786-1787 гг. не переломило этих общественных настроений. Однако идея непосредственной угрозы для Франции со стороны империи царей сохраняла совершенно мифический характер. Единственным пространством, на котором действительно сталкивались внешнеполитические интересы двух стран, оставалась Речь Посполитая, переживавшая самые тяжелые годы в своей истории[131]. Напомним, что польское государство уже в первой трети XVIII в. считалось в Версале зоной важнейших династических интересов Франции, а Людовик XV сочетался браком с Марией Лещинской - дочерью изгнанного короля Станислава Лещинского, нашедшего приют в Лотарингии. Вместе с тем Польша еще существовала, хотя и оказавшись в революционной ситуации, и продолжала выполнять роль буфера. Мало кто мог накануне 1789 г. всерьез предположить, что в недалеком будущем вторжение русской армии на территорию Франции приобретет реальные очертания.
§ 2. Развитие концепции «русской опасности» в годы Революции
С началом Революции внешнеполитические темы в прессе заметно отходят на второй план. Происходящие в самой Франции события привлекли внимание всей Европы. При общем падении популярности международных сюжетов Россия сохраняла в описаниях газет прежний уровень значимости относительно других европейских держав. Образ России не имел четкой структуры и приоритетов: набор клише о далекой полуварварской стране с суровым климатом, в которой правит самодержавный деспот, мечтающий о новых завоеваниях, был востребован и в 1789, и в 1792 г. Однако изменялись условия применения этого образа. Из дипломатической практики и философских дискуссий устоявшиеся представления перетекали в новое политическое публичное пространство, сформировавшееся к 1789 г.
Важное для уточнения содержания концепции «русской опасности» сочинение принадлежит перу выдающегося журналиста эпохи Жака Малле дю Пана. Для верного понимания его трактовки образа России напомним, что он принадлежал к числу монархистов, а в мае 1792 г. уехал в Германию с секретным заданием короля. В 1789 г. В центре внимания Малле дю Пана оказались дипломатия и войны второй половины века. Брошюра с острой критикой современной ему политики Петербурга вышла анонимно в нескольких городах в 1789 г. и была озаглавлена «Об угрозах политическому балансу Европы или изложение причин, которые его ухудшили на Севере после вступления Екатерины II на престол России»[132].
Рассмотрев положение дел в Европе за три десятилетия с момента начала правления Екатерины II и роль в этом «балансе сил» могущественной России, Малле дю Пан заключал:
«Огромная империя вот уже двадцать лет несет своим соседям ужас, коррупцию деспотизм или войну, она охватывает все регионы и может захватить все средства и запасы. Моря, почти недоступные для европейских флотов, и пустыни порабощенных наций - вот ее границы. До сих пор с большим трудом и к тому же легкомысленно судили о ее способности нарушить целостность своей территории. Пока ее враги держат оборону, она изрыгает из себя прямо в их собственные жилища рои необученных варваров, которые всего за одну кампанию уничтожают их земли и население. Пруссия и Польша все еще чувствуют эти раны от их опустошений. Это войска, которые даже если перебить - не одолеешь, воодушевлены жаждой грабежа, религиозным фанатизмом и честолюбием государя, который, теряя солдат, теряет не более чем рабов, горе тем государствам, которые соседствуют со столь разрушительным вихрем!»[133]
По мнению многолетнего редактора
Политическая пресса с энтузиазмом развивала подобные идеи. К тому же сама международная обстановка накалялась, и сообщения с театров военных действий русско-шведской и русско-турецкой кампаний появлялись в парижской прессе регулярно. Изображение русской армии в 1789-1791 гг. оставалось на уровне стереотипов: газеты помимо краткого описания воинских частей ограничивались указанием на то, что русское войско будет состоять не только из россиян, но еще из «ужасных» татар и казаков[135]. Большой интерес у журналистов вызывали чрезвычайные происшествия, эпидемии или голод в армии, а также рекрутские наборы, о которых они старались получить максимально подробную информацию. В мае 1791 г. сообщалось: «Открытие кампании (против Османской империи. -
Неослабевающий интерес к русско-турецкой войне со стороны французской прессы объяснялся целым комплексом причин. В общественном мнении XVIII в. существовало представление о том, что российская культура многое переняла от своих азиатских соседей. Не удивительно, что Россию и Османскую империю часто рассматривали в сравнении. Французские философы старались приписать России цивилизующую роль по отношению к мусульманским народам на юге и видели ее в качестве последнего бастиона Европы против угрозы, исходившей из Азии[137]. Правительство Старого порядка, напротив, рассматривало Порту как важную составную часть «восточного барьера», имеющего целью воспрепятствовать продвижению России в Европу, и в споре двух империй оказывало поддержку Стамбулу[138].
Поражения османов на суше и на море вызывали сочувствие французов к проигравшим: «Унижение турок - это, быть может, позор всей Европы, - писала
На протяжении 1789-1791 гг. постепенно обсуждение в прессе военного потенциала России принимает все более острое внешнеполитическое звучание. По мере того как меняется отношение европейских монархий к Революции, все явственнее возникает угроза войны между Францией и создаваемой коалицией европейских государств. Соответственно важным становится и вопрос о составе этой будущей коалиции, и в этом отношении внимание к позиции России все возрастает. Связан с этим и вопрос о поддержке российским двором французских эмигрантов, обосновавшихся на территории германских государств, а также тех, кто воевал в составе русских армий против османского султана. В действительности таких людей было немного. В 1791 г.
Не забывали журналисты поведать и о трудностях правительства Екатерины II. В 1791 г. в
Война России со Швецией 1788-1790 гг. находила лишь фрагментарное отражение на страницах
Не приносившая шведам успеха война с Россией, инициатором которой являлся сам Густав III, серьезно осложнила состояние шведских финансов. Газета
Ленге задавался вопросом: что предпримет Густав после одержанной им победы на море? Ради спокойствия Европы, полагал журналист, было бы желательно, чтобы шведы смогли двинуться на Петербург и тем самым умерить честолюбие и надменность русских, обезопасив от них континент[148]. Тенденциозность в освещении русско-шведской войны и проявившийся страх перед Россией в данном случае не были связаны с революционными событиями, а отражали расхожие стереотипы. На этом фоне довольно необычным выглядело появление сразу в двух июньских номерах
По завершении русско-шведской войны французская пресса продолжала трактовать события на севере Европы в невыгодном для России свете. «Россия привыкла рассматривать все государства Европы, что ее окружают, как своих вассалов, и, кажется, составила план, который заставил вспомнить шведов об их старинных правах. Она надеялась занять короля Швеции делами у него дома, тогда как сама она будет занята войной с турками»[151]. Однако по мере роста антифранцузских настроений среди европейских дворов, отношение революционной печати к шведскому королю также изменилось на негативное, ведь он был одним из активных сторонников создания коалиции и даже намеревался возглавить объединенные войска в походе против Франции. Теперь ему в Париже пророчили судьбу Карла XII, ибо, помогая эмигрантам, он рисковал «найти свою Полтаву или Фридрихсхалль»[152].
Демонстрируя завоевательные планы Екатерины II, публицисты революционных лет старались показать внутренние проблемы России. Острый финансовый кризис, нехватка человеческих ресурсов и крепостное рабство противопоставлялись щедрости царицы и роскоши дворянства. Ухудшение двусторонних отношений, меры, предпринимаемые царским кабинетом против французов, придавали дополнительный вес теме военной опасности, исходящей от России. Вопрос о финансовой, а чаще военной помощи русского двора принцам и эмиграции в целом газеты обсуждали с рубежа 1791-1792 гг.
Именно тогда в прессе надолго появился устойчивый слух о вторжении «варваров Севера», страх перед которым журналисты смягчали с помощью гротескных описаний русского войска. Скептические оценки процесса цивилизации в России, который якобы должен был снизить опасность с ее стороны по отношению к соседним странам, а также реальные доказательства ее увеличившейся военной мощи оживляли элементы внешнеполитической доктрины версальского двора времен герцога Шуазеля. Поддержка Османской империи, Швеции и Польши вновь казалась самым правильным основанием для внешней политики революционного государства.
С началом в 1792 г. войны между Францией и европейскими монархиями тема возможной помощи Екатерины II эмигрантам и антифранцузской коалиции начинает активно муссироваться в
Весной и летом 1792 г. под влиянием политических событий менялся тон даже такой умеренной газеты, как
Окончательный разрыв дипломатических отношений между Россией и Францией в июле 1792 г. оказал заметное влияние на французское общественное мнение. С каждым новым известием о действиях коалиции взгляды обращались в сторону российской столицы: именно Екатерина II считалась ее активной вдохновительницей. И хотя слабеющий свет «русского миража» эпохи Просвещения еще находил время от времени отражение в публицистике, а некоторые авторы продолжали считать Екатерину II преемницей и продолжательницей планов Петра I[156], образ далекой империи, поднятой до высот цивилизации «Семирамидой Севера», бесповоротно терял былую привлекательность в глазах населения Франции.
Интересная трансформация произошла в сфере подачи газетами ставшего уже вполне традиционным концепта «русского варварства». Если раньше его считали причиной слабости русской армии, то теперь в нем усматривали причину военных успехов. «Народ тем более опасный, что закаленный варварством и дисциплинированный игом рабства, он более годится для завоеваний и опустошений, чем для войн оборонительных, не чувствительный к смерти и несчастью»[157], - сообщал о русских анонимный французский публицист. Страхи и опасения перед Россией в 1792 г. чаще всего находили выражение в предсказаниях о нашествии новых «кочевых варваров с Севера».
Тема военной угрозы со стороны России привлекала внимание журналистов на протяжении 1792-1794 гг. Стоит отметить, что слухи эти стали распространяться особенно активно в середине 1792 г., когда прямой канал информации из России был прерван, после высылки из Петербурга поверенного в делах Франции Э. Жене. «Не перестают повторять в печати и даже в частной переписке, - сообщали из Франкфурта, - что корпус русской армии, а к тому же эскадра уже направлены, чтобы сражаться во Франции»[158]. Сведения подобного рода появлялись в газетах часто, и потребовалось официальное опровержение с трибуны Конвента, чтобы ненадолго усмирить воображение журналистов и успокоить публику.
Обсуждение возможности вступления Екатерины II в антифранцузскую коалицию происходило постоянно. В начале 1793 г. состояние французской армии было тяжелым, снабжение плохим. Вооруженные силы, состоявшие до начала реформ Карно из линейных частей и волонтеров, нуждались в коренной реорганизации для повышения управляемости. Из-за недоверия в обществе по отношению к армии, любые сообщения о планах антифранцузской коалиции читались с особым вниманием. «Настаивают, что нет никаких сомнений в том, что двадцать пять тысяч человек русских направляются к Рейну. Их путь пройдет, как говорят, через Богемию и Австрийскую Силезию, их поведет генерал Суворов»[159]. В этом сообщении фамилия командующего, видимо, выбрана неслучайно: генерал был известен как активный участник войны против Барской конфедерации 1769-1772 гг. и успешным, но крайне жестоким штурмом турецкой крепости Измаил в 1790 г. Его упоминание должно было усилить чувство страха у читателей. Но, поскольку газеты обладали еще значительной долей самостоятельности, а система государственной пропаганды еще не была сформирована, появлялись в изданиях и сообщения, основанные на собственных источниках информации, которые вступали в противоречие с наиболее распространенной точкой зрения. Например,
Соперничество России с Османской империей считалось французами вопросом, представляющим первостепенный интерес с точки зрения баланса сил в Европе. Только новое обострение польского вопроса в начале 1790-х гг. смогло отодвинуть в общественном сознании русско-турецкий конфликт на второй план. Второй и третий разделы Речи Посполитой и восстание под предводительством Костюшко давали публицистам возможность выразить свое отношение к России[161]. Польша, как и двадцатью годами ранее для Руссо, Мабли и Рюльера, представляла собой удобный повод для изречения суждений как о жизни во Франции, так и о жизни в «деспотической» России, своеобразном антиподе «свободолюбивой» Польши[162].
В газетах, спонсируемых монтаньярами, эти новости приобретали все более радикальное звучание в момент национального восстания под руководством Т. Костюшко. Весной 1794 г. в статьях о событиях в Польше утверждалось, что «рекрутский набор продвигается с большим воодушевлением, крестьян вооружают пиками и косами. На Украине, провинции, граничащей с Османской империей, также происходит революция. Стало известно, и сам Костюшко этого не скрывает, что он поддерживает связь с соседними державами»[164].
В последнем случае речь шла о возможной поддержке поляков со стороны Османской империи. Неосведомленному читателю могло показаться, что идея нового «восточного барьера» против России, наконец, обретает реальные очертания.
В освещении восстания в Варшаве 6 (17) апреля 1794 г. журналисты нередко ссылались на слухи или объявляли себя их очевидцами.
После завершения русско-шведской войны 1788-1790 гг. Швеция перешла в стан противников Франции, поэтому отношения России и Швеции стали реже обсуждаться на страницах французских газет. Но тема возможной новой русско-турецкой войны постоянно поднималась газетами и после заключения в 1791 г. Ясского мирного договора. Эта тематика была важна как из-за традиционных симпатий французских дипломатов по отношению к Порте, так и потому, что возможная война на границах империи царей должна была помешать им принять активное участие в борьбе против революционной Франции.
На протяжении 1792-1795 гг. газеты не раз писали, что, несмотря на заключенное мирное соглашение, Россия продолжала готовиться к новой войне против османов.
Девятое термидора ознаменовало окончание наиболее утопической и жесткой фазы Революции. Последствия Термидора, разработка новой конституции и переход власти к Директории, относительное усиление роялистов - все эти изменения во внутриполитической жизни оказали влияние и на внешнюю политику Франции.
Печать термидорианского периода пестрит статьями о России, а в Конвенте наметилась острая полемика по международным проблемам[170]. Она была спровоцирована неопределенностью в рядах термидорианцев и неустойчивостью исполнительной власти в условиях социально-экономических кризисов, заговоров и переворотов 1795- 1797 гг. Решение любой проблемы, в том числе в международной сфере, влекло за собой масштабные дискуссии, в ходе которых стороны высказывали противоположные точки зрения, иной раз один и тот же оратор менял свою позицию за очень короткий срок[171].
Отношение лидеров термидорианского Конвента к Российской империи определялось в первую очередь текущими дипломатическими задачами. Весной 1795 г., накануне заключения мирного договора с Пруссией, в Париже не прекращались споры о роли России в создании нового политического ландшафта. Но в итоге успехи Парижа в переговорах (в начале апреля 1795 г. был подписан Базельский договор с Пруссией, в мае был достигнут мир с Голландией, а в июле - с Испанией) не слишком изменили отношение к России. Республиканцы III года устами члена Конвента и Комитета общественного спасения Буасси д’Англа выразили свое отношение так: «Я знаю, что мне могут обоснованно возразить, что Российская империя - это колосс на глиняных ногах, что порочность разъедает ее, что рабство лишает ее всякой энергии и движущих сил, что она огромна, но большую часть ее составляют пустыни, и при таких размерах ею очень трудно управлять; что, расширяясь, она тем самым готовит свое падение и что каждое ее завоевание - это шаг к катастрофе. Я соглашусь со всем этим, но помните: этот гигант, прежде чем самому погибнуть, раздавит и вас! И падет на ваши останки, он не будет расчленен прежде, чем вы будете разорены, рассеяны и раздавлены. Датчане, Шведы, Немцы, Пруссаки, Оттоманы, подумайте: время летит, и удар будет ужасен, собирается бурный московитский поток! Аттила приближается во второй раз, и вы погубите себя, если не объединитесь, пока еще есть время на то, чтобы остановить этот опустошающий бич!»[172]
Более того, перемены во внешней политике и заключенные соглашения с Испанией и Пруссией породили на страницах газет и новые слухи.
Негативное отношение к внешней политике русского кабинета, характерное для жирондистов и монтаньяров, сохранилось и в термидорианской прессе. Идея «русской опасности», существовавшая в дипломатических кулуарах, получила широкое применение и послужила одним из инструментов внешнеполитической пропаганды республиканских властей, которая становится все более прагматичной: революционные лозунги сохранялись, но только в качестве драпировки новых интересов Франции, связанных с военно-дипломатическими успехами 1794-1795 гг.
Образ агрессивной и отсталой России подпитывался все новыми известиями с Востока.
В период египетской экспедиции Бонапарта, летом 1799 г., Давид в обширной статье в
Пока парижские ораторы соперничали в описаниях коварных завоевательных планов русского царя, мечтавшего подчинить своей власти лучшие земли Европы, влияние России существенно возросло не только на суше, но и на море. Из Петербурга, Неаполя, Триеста, Венеции во франкоязычные газеты Голландии и Германии регулярно поступали известия о морских победах русского и русско-турецкого флота, а после взятия Корфу и о первых шагах Республики семи островов. Следуя тексту официальных русских газет и с приведением цитат из них сообщалось о взятии греческих островов Зант и Кефалония[180]. О героическом штурме русско-турецкой эскадрой французских укреплений на о. Кефалония и о. Санто-Мауро беспристрастно с сухим перечислением числа погибших, раненых и взятых трофеев рассказывала лейденская газета. Вся информация об операциях русско-турецкого флота цитировалась по официальному российскому изданию[181]. Из Триеста передавали новости о том, как греки храбро и успешно сражаются против войск Французской республики на островах Архипелага[182]. Внимание французской прессы к греческим событиям не ослабевало и в 1800-1802 гг., когда широко публиковались прокламации греков с Корфу[183]. В целом Средиземноморский поход под командованием Ф. Ф. Ушакова не менее, чем Итальянский и Швейцарский походы А. В. Суворова, привлекали внимание французских газет и служили доказательством наличия у России планов по распространению своего влияния в Европе.
В атмосфере социально-политических потрясений и военных конфликтов прогрессистский миф о России, прочно связанный во французском сознании с мифом о фигуре, олицетворявшей его, - Петре I, обернулся своей противоположностью. В условиях противостояния между Францией и монархической Европой появился текст, впоследствии получивший название «Завещание Петра Великого». Этот новый миф, в котором отразились чувства вражды и страха перед «угрозой с Севера», на поверку оказывался не таким новым, как может показаться на первый взгляд. Документ появился в среде польских эмигрантов в последние годы XVIII в.[184], и, хотя он был полностью опубликован только в 1812 г. Ш. Лезюром, в нем отражались многие составные части концепции русской опасности, популярной во Франции конца XVIII - начала XIX в.
В общественном сознании 1799 г. преобладали стереотипы «полуварварской» России, грозящей вот-вот выплеснуть свои «орды» на плодородные земли Европы. В период Итальянского и Швейцарского походов австро-русских войск вчерашние размышления дипломатов обрели форму пропагандистских клише. Россия оставалась для французов не только «воображаемой», но и в целом «чужой» страной[185]. С самого начала военной кампании 1799 г. французская пресса истерично описывала продвижение войск коалиции как повторение древних варварских нашествий на Европу. Генерал Бернадот в своем воззвании к народу Германии, опубликованном в Мангейме, обращался с призывом объединиться для борьбы с общим врагом: «Ужасный союз Австрии с Англией, стремящейся возмутить весь континент, и с Россией, которая желает наложить на цивилизованную Европу оковы варварской Азии и наводнить германские земли» и призывал: «Присоединяйтесь к нам, немцы, поднимайтесь на бой с Австрией, поднимайтесь на бой с северными варварами, которые хотят наводнить вашу территорию»[186].
Депутат М.-Ж. Шенье обращал свой гнев против коварной политики Австрии и примкнувшей к ней России, подчеркивая внутренние противоречия «нелепой» коалиции: «...О, чудовищная война! Позор и бесчестье нашего философического века! Нелепая коалиция нескольких тиранов, столь известных своим безумием! Англия, превозносящая свой дух свободы, поднимается за дело деспотизма, наследник Магомета - за восстановление христианской веры, а император, исповедующий православие, провозгласил себя великим магистром католического ордена и хочет способствовать процветанию папского трона! Глупый Оттоман шагает под одними знаменами со своими непримиримыми врагами, он забыл свои сожженные флоты, свои некогда густонаселенные города, разрушенные и утопленные в крови русскими, жаждущими резни, [забыл] о намерении московитов, которые уже около ста лет угрожают стенам, построенным Константином!»[187]
По мере приближения русских войск к границам Франции пресса анализировала и стратегию русского кабинета. В его политике усматривали, с одной стороны, непомерные амбиции Павла I, которого к этому моменту стали изображать практически исключительно как непредсказуемого деспота, с другой - наличие плана по установлению гегемонии России в центре Европы: «Вступление русских в Германию не может рассматриваться как простой каприз Павла I. Оно входит в широкий план, который начал развертываться в 1779 г., после заключения мира в Тешене... Сегодня Россия стремится заменить Францию в ее прежней роли гаранта и защитницы германской конституции...»[188] Заметим, что стремительный бросок российской армии в Европу журналисты расценивали не только как поход против Франции и ее завоеваний в Италии, но и как агрессию против французских интересов в немецких землях.
Различные политические группы использовали концепцию русской угрозы для достижения собственных внутриполитических целей. Неоякобинцы в связи с приближением австро-русской армии добивались объявления «отечества в опасности». В неоякобинском клубе Манежа заявляли о грядущей «варварской» угрозе, возможной реставрации и гражданской войне: «В то время как роялизм заносит повсюду смертоносный клинок над головой республиканцев, Вандея возродилась из пепла, все земли между Гаронной и Пиренеями терзаемы распрями гражданской войны, - заявлял Ожеро. - Тулуза - это верная республиканская коммуна, что защищала юг от контрреволюционного бешенства. Тулуза, атакованная королевской армией, в то мгновение, когда я здесь выступаю, быть может, уже охвачена резней, и вторая Вандея распространяет свое опустошительное влияние на все южные департаменты, угрожая передать в руки кровожадных северных варваров эту лучшую часть империи!»[189]
После сокрушительных побед революционных армий над австрийцами и выхода России из войны и из Второй коалиции страх перед вторжением русских во Францию постепенно отступил. В газетах даже появлялись написанные с некоторым сочувствием сообщения о трудностях, которые испытывали русские войска в прошедшем походе, особенно в Швейцарии. Подобные публикации готовили почву для будущего примирения Парижа с Петербургом. Идея о «русской опасности» для сохранения баланса сил на континенте в период Революции претерпела изменения, и теперь речь шла об угрозе со стороны России для Революции, для молодой Французской республики, а не для всего цивилизованного мира. Идея постепенно приобретала форму политической концепции, и, как мы покажем далее, она будет еще не раз подниматься на щит французской прессой на протяжении следующих пятнадцати лет.
§ 3. Россия и Франция в первые годы правления Наполеона Бонапарта
Заключительный период существования Директории и начало Консульства отмечены бурным развитием армейской прессы, которая функционировала на иных принципах и сохраняла радикализм, уже исчезавший понемногу из других изданий Франции. Весьма любопытным представляется то, как изображалась Россия и ее военная сила в армейской прессе времен Египетской экспедиции Бонапарта 1798-1801 гг., т. к. здесь отрабатывались многие приемы и подходы в отражении международной ситуации и управлении общественным мнением.
Экспедиция Бонапарта в Египет стала переломным моментом не только для истории контактов Востока и Запада в Новое время, но во многом и для истории международных отношений в целом: именно вторжение войск Бонапарта на территорию Османской империи поставило «Восточный вопрос» как один из наиболее актуальных на повестку дня большой европейской политики и надолго превратило Ближний Восток и Магриб в арену соперничества великих держав.
Новости из России довольно часто появлялись на страницах газеты
Как свидетельствуют официальные источники, французские военачальники, в частности Бонапарт, действительно опасались того, что Россия может послать войска для освобождения Мальты, захваченной французами по пути в Египет, а потом и Египта. В письме Директории от 29 прериаля VI года (17 июня 1798 г.) Бонапарт писал о перехваченном соглашении между императором Павлом и мальтийскими рыцарями[190]: «Император России нас должен поблагодарить, поскольку оккупация Мальты сэкономила его казне 400 000 рублей. Мы лучше поняли интересы его нации, чем он сам. Если Его Величество действительно собиралось бы захватить порт Мальты, то ему, как мне кажется, следовало бы действовать более скрытно, а не выставлять свои намерения столь явно напоказ. Но если, в конце концов, он и в самом деле этого хочет, то у нас есть в центре Средиземного моря самая лучшая крепость в Европе, и ему придется заплатить высокую цену за то, чтобы нас оттуда выбить». Однако, несмотря на рассуждения Бонапарта о том, что Павлу I стоит быть благоразумным и не пытаться захватывать Мальту, и в этом письме, и в дальнейших действиях Бонапарта отражаются его опасения по поводу планов русского императора на счет Мальты.
Поделиться книгой: