Россия во французской прессе периода Революции и Наполеоновских войн (1789-1814)

Бонапарт пытался сформировать у жителей Египта негативный образ России. Как сообщает египетский историк и очевидец тех событий Абд ар-Рахман ал-Джабарти в своей хронике «Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий», 17 ноября 1798 г. французы огласили на улицах Каира письмо, написанное ими от имени членов созданного ими Дивана: «Являясь верными друзьями повелителя нашего султана, французы стоят на страже его интересов... они любят того, кто ему друг, и ненавидят того, кто ему враг. Потому-то так сильна ненависть между французами и московитами - она вызвана той враждой, которая существует между султаном и этими неверными. Французский народ поможет султану захватить их страну, если того пожелает бог всевышний, и истребить их всех до единого»[191].

Подобные настроения отображались и в прессе Восточной армии. В выпуске Courrier de l'Égypte № 16 от 24 брюмера VI года (14 ноября 1798 г.) было опубликовано обращение «Совет шейхов Каира» к жителям Египта, где говорилось, что «русские хотят завладеть Святой Софией и другими храмами, посвященными культу настоящего Бога, дабы превратить их в церкви, предназначенные для отправления невежественных обрядов их извращенной веры». Очевидно, что сами каирские старейшины такого письма не писали[192], тем не менее появление его в Courrier de l'Égypte неслучайно: целью публикации «обращения» было не только создание у французов - читателей газеты - иллюзии того, что местное население поддерживает их, но и закрепление у них самих негативного образа России, чьи войска были потенциальным врагом Восточной армии и, как ожидалось, могли высадиться в Египте со дня на день. В конце лета 1798 г. эскадра адмирала Ушакова вошла в Средиземное море, а Павел I начал переговоры с османским султаном Селимом III о союзе. Опасения французского командования стали особенно реальными, когда объединенные российско-османские силы начали осаду острова Корфу.

Негативный образ России воспроизводился на страницах Courrier de l'Égypte и позднее, в выпусках конца 1798 - первой половины 1800 г. В выпуске № 25 от 3 плювиоза VII года (22 января 1799 г.) говорилось, что русские предложили туркам соглашение на 50 лет, одним из условий которого было разрешение российским судам свободно проходить из Черного моря в Средиземное, но турки «отказались от этого предложения и приготовились защищать Дарданеллы, если русские попытаются форсировать пролив». Это была дезинформация, поскольку российский флот под предводительством Ушакова прошел проливы еще летом 1798 г., после чего российско-турецкие силы развернули совместные действия против французов. Кроме того, 5 января 1799 г. было подписано российско-турецкое соглашение, содержавшее секретные статьи, одна из которых предполагала свободный проход российских кораблей через Черноморские проливы[193]. Если о секретных статьях соглашения Бонапарт знать не мог, то о том, что флот под предводительством Ушакова действует в Средиземноморье, он был осведомлен[194].

Более того, в № 34 от 12 термидора VII года (30 июля 1799 г.) сообщалось, что в бухте Абукира[195] высадились 30-40 тыс. человек, из которых, по слухам, половина турки и половина русские. На самом же деле это были османы и англичане, однако само по себе предположение ясно показывает, насколько французы опасались вторжения российских войск. 21 июля 1799 г. Бонапарт направил членам Дивана Каира письмо[196], содержащее следующие строки (приводится по ал-Джабарти): «Противник, прибывший на кораблях в Египет, собирается, объединившись с мамлюками и бедуинами, разграбить и опустошить Египет. На кораблях этой эскадры имеется множество русских, чья ненависть ко всем исповедующим единобожие, равно как и враждебность ко всем верующим в Аллаха и его посланника широко известны. Русские ненавидят ислам, не почитают Коран, богохульствуют и верят в троицу. Они воображают, что бог - лишь один из ликов триединого божества. Но Аллах един и ни с кем не делит свою власть. Вскоре они увидят, что троица не приносит им пользы, что это ложное учение и что лишь бог всевышний, единый приносит победу тем, кто верит в его единство»[197]. Таким образом, Бонапарт опять попытался навязать жителям Египта столь же негативный образ России и русских, какой находил отражение в предназначенной французам газете Courrier de l'Égypte.

В Courrier de l'Égypte освещались не только события в Восточном Средиземноморье, но и в Европе, в частности, противоборство войск Второй коалиции и Франции, а также дипломатические известия. Так, в № 16 от 24 брюмера VII года (14 ноября 1798 г.) отмечалось, что Россия с давних пор влияет на европейские правительства посредством подкупов, особенно на тех их членов, кто занимается отношениями с Османской империей. В № 28 от 25 вантоза VII года (15 марта 1799 г.) говорилось о том, что Англии удалось объединить в коалицию страны, ранее враждовавшие друг с другом, и Россия присоединилась к коалиции, поскольку англичане обещали расширить ее территорию за счет земель Османской империи. В № 73 от 18 мессидора VIII года (7 июля 1800 г.) приводилось письмо главнокомандующего Восточной армией А. Мену к солдатам, где, в частности, отмечалось, что Россия и Англия принудили султана войти в антифранцузскую коалицию, «которая в течение многих лет сражается против нашей революции и нашей свободы».

Что касается действий российских войск на итальянском и швейцарском театрах военных действий, то они освещались в Courrier de l’Égypte довольно бегло. В № 42 от 9 брюмера VIII года (31 октября 1799 г.) сказано, что русско-австрийские силы неожиданно вторглись в Италию, «а к ним присоединились все те, кого фанатизм и привычка к прежнему рабству отталкивают от нас». В № 52 от 19 нивоза VIII года (9 января 1800 г.) упоминалось, что войска Франции и Батавской республики одержали победу над русско-английскими войсками[198] и что король Испании объявил войну России, а войска Суворова ушли из Италии в Швейцарию (первые две новости перепечатаны из Journal de Francfort). В № 54 от 3 плювиоза VIII года (29 января 1800 г.) было опубликовано письмо генерала А. Массены о его победах в Швейцарии в сражениях против войск Римского-Корсакова и Суворова. То есть материалы о кампаниях Второй коалиции и, в частности, России освещались таким образом, чтобы выводить на первый план победы французов, а не давать объективную картину происходившего. Ничего не говорилось о победах Суворова в Италии, взятии Ушаковым Неаполя и других поражениях Франции. Газете Courrier de l’Égypte, как и центральной парижской прессе, вообще было свойственно подчеркивать победы французов и умалчивать об их поражениях.

После прихода Бонапарта к власти в Париже и начавшегося сближения в отношениях с императором Павлом, позиция Courrier de l’Égypte также изменилась. Начиная со второй половины 1800 г. в газете уже не встречается каких-либо негативных высказываний о России, ее политике в Европе или о ее императоре. Напротив, образ Российской империи становится позитивным. Так, в № 79 от 15 фрюктидора VIII года (2 сентября 1800 г.) было опубликовано обращение главнокомандующего Мену к Восточной армии, в котором сообщалось, что российский флот покидает Средиземное море и что император Павел очень недоволен срывом англичанами французской эвакуации из Египта[199]. В том же выпуске газеты сообщалось о благоприятных для французов переменах в Европе. Одной из них было то, что Россия, «кажется, наконец, благоразумно осознала свои настоящие интересы».

В № 95 от 12 нивоза IX года (2 ноября 1800 г.) сообщалось, что с нейтральных судов поступили новости о том, что российский император и французский консул заключили мир и что Англия объявила войну России, а последняя направила свои корабли к берегам неприятеля. В № 98 от 30 нивоза IX года (21 марта 1801 г.) говорилось, что Россия захватила все английские корабли[200] в своих портах и что консул Бонапарт отправил в одностороннем порядке на родину 2 миллиона российских военнопленных в полной экипировке[201]. В № 110 от 20 жерминаля IX года (10 апреля 1801 г.) сообщалось, что началась война между Англией и Россией и что последняя активно склоняет Порту к тому же.

Император Павел I был убит в марте 1801 г., а последний выпуск Courrier de l'Égypte появился 9 июня того же года. В газете не упоминалось о смерти российского императора, ведь в то время Восточная армия находилась уже в полной информационной блокаде. Последние месяцы пребывания французов в Египте оказались для них крайне сложными: в страну вторглись османские и британские войска, местное население было враждебно настроено в отношении оккупантов, усталость от жаркого климата и многочисленных болезней довершила их деморализацию. Поэтому новости о французских достижениях на военных и дипломатических фронтах, в частности о союзе с Россией и предстоящих совместных с ней действиях против главного врага - Англии, должны были поднять боевой дух солдат.

После прихода к власти Наполеона Бонапарта пропагандистская политика начала меняться буквально с первых же дней. Текущее международное положение стали оценивать гораздо менее эмоционально, важнейшим принципом подачи информации стало соблюдение видимости беспристрастности. Некоторые особо значимые события, например крупнейшие сражения, старались даже освещать с двух сторон: газеты часто публиковали не только официальное сообщение (бюллетень) наполеоновской армии, но и донесение командующего армией противника. Но этот второй источник, как правило, старались подать таким образом, чтобы информация, исходящая от противника, только подтверждала истинность официальной точки зрения.

В первые месяцы правления Первый консул столкнулся с продолжающейся войной. Главным противником на поле боя в Европе теперь, после выхода из состава Второй коалиции России, стала Австрия, чьи войска были усилены контингентами ряда германских государств. В этой ситуации внешняя политика Бонапарта была направлена на то, чтобы как можно надежнее оторвать Россию от бывших союзников и даже, возможно, самому заключить с ней союз[202]. Ради того, чтобы сблизиться с императором Павлом I, Наполеон даже готов был согласиться на подготовку совместного похода против Индии, хотя в реальность осуществления такого замысла он едва ли верил. Инициатива такой авантюрной экспедиции исходила от российского монарха, в то время как Первый консул лишь поддерживал на бумаге подобный проект. Отправить сколько-нибудь серьезный контингент так далеко в тот момент у французов не было возможности, в то же время любая диверсия на дальних подступах к Индии могла отвлечь Лондонский кабинет от европейских дел, что в любом случае было бы на руку Бонапарту[203]. В условиях резкого поворота во франко-российских отношениях формально независимая от французских властей Gazette de Leyde, дорожа своей репутацией и следуя своим традициям, старалась максимально перепроверить поступающую из разных источников информацию. Например, в случае с предполагаемым разладом отношений между Австрией и Россией, газета не только передавала информацию «Из Вены» (от 29.01.1800) о «неожиданном разрыве» странами союзнических отношений и отправке русской армии на родину, но и подтверждала ее с помощью писем, полученных из Франкфурта[204].

В общественном мнении эпохи Консульства вновь возродился интерес к России как к возможному партнеру в торговле и внешней политике. Этот интерес выражался, в частности, в появлении сочинений, посвященных русской литературе и словесности. Переведенные тогда же на французский язык труды о России английских и немецких писателей рисовали гораздо более положительный образ этой державы, чем тот, который сложился в общественном мнении Франции к 1800 г.[205] Не остались, впрочем, в стороне и французские авторы. Всплеск исторической публицистики о России приходится именно на период Консульства: дипломаты, литераторы и путешественники вновь открывали соотечественникам российскую действительность (иногда, правда, как, например, у Ш. Масона, она изображалась в мрачных тонах) и вновь обсуждали идеи, высказанные в предыдущие десятилетия, о необходимости союза с Россией[206].

Официальная точка зрения французского министерства иностранных дел была не единственной, с которой могли ознакомиться читатели, порой и частная инициатива появлялась в газетах весьма «вовремя». В июне 1802 г. на страницах Mercure de France польский эмигрант П. Малекевский настаивал на срочной необходимости заключить с Россией особый договор о черноморской торговле. По его мнению, Франция с помощью своих особых отношений с русским двором и своих сильных кредитных учреждений сможет извлечь для себя немалую выгоду, так как теперь только Россия располагает на Черном море сильным флотом. Вместе с тем польский автор предлагал направить все усилия по налаживанию франко-российской торговли не французскими, а польскими товарами, которые будто бы выгодно доставлять через Украину и Молдавию в черноморские порты и далее во Францию[207]. Наконец, изменился тон сообщений о России в официальной печати: критика суровой военной дисциплины и насмешки над сумасбродствами Суворова и Павлом I остались в прошлом. Теперь газета Moniteur старалась подчеркнуть достоинства русского императора. Публиковалось немало красноречивых статей с одобрением действий царя и его министров, а негативная роль оставалась за Англией, которая в качестве вероломного и лукавого союзника убеждала Павла I «не отказываться от планов окружения Европы, присоединить к владениям в Крыму венецианские острова, даже Константинополь, Мальту, Минорку»[208].

Распад Второй коалиции, действительно, послужил причиной для переговоров между Россией, Пруссией и Англией, но исход их не был предопределен, и потому в прессе появлялись публикации с неожиданными прогнозами: «Утверждают, как сообщает Таймс, что генерал Дюмурье представил императору России план четверного альянса в составе России, Франции, Испании и Пруссии. По этому договору будет предусмотрено, что прусский король будет обладать Нидерландами, Голландией, даже городом Гамбургом, отказавшись от своих приобретений в Польше, а польское королевство будет восстановлено и великий князь Константин, второй сын Павла, станет ее королем, царь уступит ему место великого магистра Мальтийского ордена, французы сохранят Мальту, а Корсику передадут России, что границы Франции будут окончательно установлены по левому берегу реки Рейн... Этот проект очень заинтересовал Павла, который назначил Дюмурье генерал-майором кавалерии и выделили ему пенсион в 10 000 рублей. Дюмурье по поручению Павла отправлен с миссией в Лондон и сейчас уже прибыл в Нижнюю Саксонию»[209]. Смелые «фантазии» журналиста, возможно, были продиктованы из министерского кабинета, дабы скрыть колебания петербургского двора и скомпрометировать миссию Дюмурье[210]. С радостью парижская пресса сообщала весной 1800 г., что, по сведениям гамбургских газет, удача отвернулась от английской дипломатии и Павел более не собирается идти навстречу предложениям лондонского кабинета[211]. Moniteur зорко следил за придворными новостями, приветствуя отставку англофила вице-канцлера Н. П. Панина и провал миссии английского военного представителя в российской столице[212]. Альманах Mercure de France преподносил это событие и временную смену ориентиров в международной политике России как дипломатический переворот, хотя и указывал на личный фактор, т. к. «Панин слишком охотно выполнял просьбы английских коммерсантов»[213]. С нескрываемым удовольствием Moniteur сообщал об отъезде из российской Митавы Людовика XVIII со свитой как о скором и неминуемом факте и об очевидных раздорах между Венским и Петербургским дворами[214]. Газета подчеркивала, что, несмотря на «ужасные предубеждения», которые русский император испытывал раньше по отношению к французам, в своем теперешнем негодовании против австрийцев он готов даже пойти на заключение мира с Бонапартом[215].

Наполеон с первых дней своего правления задумался о возможном союзе с Россией. Такой союз приближал крах Второй антифранцузской коалиции и сулил немало выгод в сфере международных отношений. Первый консул при поддержке Петербурга желал создать антианглийский союз, который бы втянул в свою орбиту государства не только Европы, но и Америки. В этом случае открылись бы перспективы вытеснения англичан из Азии и Индии. Наполеон писал: «Мир с Австрией - ничто, в сравнении с союзом, который смирит Англию и обеспечит за нами Египет». Он размышлял и о разделе Османских владений между Францией и Россией, подчеркивая, что, если Павел направит свои взгляды в эту сторону, их «интересы станут общими»[216]. В подобном заявлении видно то же стремление занять Россию войной подальше от границ Франции, только раньше журналисты писали об этом как о своем желании, теперь же Бонапарт пытался, опираясь на наладившиеся отношения с Россией, реализовать идею на практике.

По-прежнему критическим оставалось отношение к России в лагере республиканцев. Язвительный юмор, гротеск и заявления о «русском варварстве» и «деспотизме» еще долго не исчезали со страниц левой, но уже далекой от прежнего радикализма газеты Journal des hommes libres de tous les pays, которой теперь владел сам наполеоновский министр Ж. Фуше[217]. Здесь сообщали, например, о том, что в России резко уменьшилось число типографий, и подчеркивали, что «так и должно быть в стране, где боятся прогресса просвещения»[218].

Доставалось и русскому императору, провозгласившему себя магистром Мальтийского ордена: газета сообщала о том, что даже друзья по коалиции не желают признавать за православным монархом этого титула, и рассказывала читателям едкие анекдоты о «сумасбродствах» русского царя[219]. Не удивительно, что Бонапарту и его окружению, считавшим заключение союза с Россией важнейшей задачей французской дипломатии, требовались немалые усилия для того, чтобы склонить общественное мнение Франции в пользу подобного изменения внешнеполитического курса страны.

* * *

Основные принципы бонапартистской политики в отношении изображения России и использования устоявшихся представлений об этой стране для достижения сиюминутных политических целей начали складываться уже до брюмерианского переворота, и после установления консулата политика принципиально не поменялась. Положительное или отрицательное отношение прессы к России было очень четко увязано с фазой двусторонних отношений. Что интересно, идеологи бонапартистской политики пытались строить позитивный образ России как возможной союзницы Франции при помощи традиционных и в целом негативно окрашенных стереотипных представлений о ней, существовавших еще с середины XVIII в. Отличие было в том, что теперь вместо устаревшей идеи сдерживания российской экспансии при помощи «восточного барьера» предлагали заключить союз с Российской империей, сохраняя при этом в душе прежний страх перед «северным колоссом». Повинуясь воле Первого консула, французские газеты на все лады старались обосновать военный, политический и торговый союз с Россией. Интерес представляют газеты, выходившие в период Египетского похода генерала Бонапарта, как пример одного из первых опытов будущего императора по формированию целостной информационной политики. Новости о России и на страницах Courrier de l'Égypte не только освещали международное положение, но и преследовали чисто прагматические цели: сначала, когда Россия была военным противником Франции, ее негативный образ должен был настроить солдат на борьбу с ней; затем, когда Россия стала союзником, ее позитивный образ должен был поднять боевой дух деморализованных солдат. Все эти изменения в изображении России в короткий промежуток времени - 3 года - отражали и существовавшую в общественном мнении «русскую угрозу», и пришедшие ей на смену идеи союза двух держав.

§ 4. Изменение концепции «русской угрозы» в эпоху Консульства и Империи: от войн к союзам

После трагической гибели Павла I внешняя политика Франции в отношении России не претерпела радикальных изменений[220]. Осенью 1801 г. французская пресса сообщила о заключении мира между республикой и императором Александром. Бонапарт на страницах печати сожалел о преждевременной кончине Павла, «который любил Францию и хотел мира в Европе, а особенно соблюдения свободы на море... Но теперь мир подписан и ничто не поколеблет отношений двух великих народов», полагал Первый консул[221]. Правда, переговоры о заключении союза, направленного на сдерживание Англии, были отложены, но в остальном Россия по-прежнему рассматривалась как потенциальный союзник, и газеты, уже почувствовавшие на себе тяжелую руку нового правителя, продолжали писать о России с умеренно благоприятных позиций.

В период между войнами против Второй и Третьей коалиций французская пресса уделяла очень большое внимание перипетиям внешней политики. Газеты публиковали подробные отчеты о переговорах с Англией сначала о заключении мира, затем по вопросам, связанным с соблюдением всеми сторонами условий Амьенского договора. И России в выстраивании новых конфигураций во внешней политике отводилась очень заметная роль.

В начале 1803 г. Россия пыталась выступить как посредник в переговорах между Францией и Великобританией о выполнении обеими сторонами условий Амьенского мира. Ключевым стал вопрос о принадлежности о. Мальта. В 1798 г. по дороге в Египет генерал Бонапарт захватил остров и организовал там собственную администрацию, но вскоре остров был захвачен англичанами, так как французский гарнизон здесь был невелик. По условиям Амьенского мира власть на острове должна была быть возвращена мальтийскому ордену, но и к началу 1803 г. англичане ничего не сделали для передачи острова. Отдавать такую базу англичане не собирались. Мальта занимала столь выгодное стратегическое положение в Средиземном море, что лондонский кабинет министров даже готов был за это пожертвовать наследственными владениями английских королей в Ганновере. Такой выбор представлялся очень разумным, поскольку собственных сил для защиты немецких владений у Великобритании было явно недостаточно и одновременно можно было рассчитывать на помощь континентальных союзников в войне на суше. А вот Мальту отбить у сильнейшего английского флота было бы крайне затруднительно. Россия выступала в этом вопросе еще одной заинтересованной стороной, поскольку в 1798 г. верховным магистром мальтийского ордена стал Павел I, который гарантировал рыцарям независимость их государства, и для Александра I было вопросом чести отстоять их интересы. Кроме того, после похода черноморской эскадры в 1799-1800 гг. у России также была собственная военная база в Средиземноморье - Республика семи островов, на территории которой располагались российские войска. В случае войны России было бы непросто удерживать эту удаленную и еще недостаточно освоенную базу, и потому наличие неподалеку опорного пункта такой сильной морской державы, как Великобритания, не было в интересах России.

Переговоры по всем этим вопросам проходили в очень напряженном темпе, и газеты старались уследить за каждым их шагом. Moniteur сообщал о каждой встрече русского посла в Англии с министром иностранных дел этой страны[222], а также публиковал отчеты о дебатах в английском парламенте на эти темы[223].

Россия в тот момент была важным потенциальным союзником для Франции, поскольку она обладала значительным военным флотом. После выхода из Второй коалиции Павел I предложил для защиты торгового судоходства возобновить политику вооруженного нейтралитета, которая показала свою эффективность в XVIII в. Однако на этот раз Великобритания действовала решительно и нанесла удар по Дании, обладавшей одним из сильнейших флотов на Балтике. В результате Копенгагенского сражения 2 апреля 1801 г. страна лишилась своего военно-морского флота, и для многих небольших европейских государств вопрос о защите от возможных нападений с моря стал еще более актуальным. Именно поэтому с таким вниманием французы отнеслись к походу российской флотилии в Росток. Газеты перечислили все корабли, прибывшие в мекленбургский порт, и от имени всех европейцев выразили уверенность, что русский флот воспрепятствует повторению копенгагенских событий[224]. Через несколько дней Moniteur опубликовал также заметку о еще одной русской эскадре, состоящей из одного линейного корабля и многих фрегатов, которая якобы вышла из Кронштадта в направлении Копенгагена[225]. С помощью подобных сообщений у французского читателя поддерживали представление о России как о сильном с военной точки зрения государстве, хотя в реальности российский флот в начале XIX в. значительно уступал английскому и едва ли мог служить надежной защитой для германских городов от возможной атаки англичан. Кроме того, в таких сообщениях Россия представлялась частью единого европейского континента, который противостоит враждебной Англии.

Большой интерес проявляли газеты к развитию в России торговли и промышленности. Сообщалось о стимулировании российским правительством развития пивоваренной промышленности[226], поддержке пострадавших от неурожая районов Новороссии путем отмены части налогов[227], а также об успешном строительстве речных каналов, которые должны были способствовать развитию внутренних путей сообщений в империи[228].

В 1804-1805 гг. с помощью французской прессы Наполеон пытался дезориентировать англичан и их возможных союзников на континенте относительно предназначения войск, стоящих в лагерях на побережье Ла-Манша. Различными способами распускались слухи о том, что войска могут быть направлены на Гаити или в Индию. И если большой интерес прессы к событиям в Карибском бассейне объясняется длительными экономическими связями с этим регионом и той ролью, которую играла торговля с островами до Революции, то интерес к Индии и происходящим там столкновениям английских войск с Маратхской конфедерацией наводил на мысль, что французы собирают сведения о будущем театре военных действий. Небывалой для периодической печати акцией стала публикация специального приложения к номеру Moniteur от 16 прериаля XIII года на 33 газетных страницах писем маркиза А. Уелсли, будущего герцога Веллингтона, командовавшего войсками в Индии[229].

Поскольку Наполеон готовился к операции против Англии, никакой пропагандистской подготовки к войне против Австрии и России не велось, так как даже если такая война и не исключалась полностью, император французов хотел сперва добиться своей главной цели - нанести поражение Великобритании, а потом уже выяснять отношения на континенте. Заняв осторожную позицию по отношению к России, Наполеон предпочитал умалчивать в прессе о неприятных для Парижа фактах и заниматься сбором сведений, которые могли бы пригодиться позднее. К примеру, Mercure de France публиковала оптимистичную для Парижа новость «С берегов Майна»[230]: «Переговоры, начатые с целью сближения между Францией и Россией, продвигаются гораздо медленнее, чем ожидалось, добавляют, что император Александр, кажется, желает, чтобы европейские дела решались на всеобщем конгрессе с участием всех европейских держав»[231]. Наполеону нельзя отказать в трезвой оценке ситуации: в октябре 1804 г., давая указания министерству полиции по публикациям в газетах, он замечал, что «в целом русский двор обладает скорее высокомерием, чем склонностью к интригам, и более тщеславием, нежели умом. А интриги, которые имеют место, относятся только к чиновникам второго ряда, которые подкуплены англичанами и эмигрантами», и требовал от Фуше направить агента в Вильно, чтобы проследить за путешествием, встречами и связями графа Лилльского в России[232].

Сам император не только давал указания Фуше, а затем Савари о том, какие материалы о России необходимо напечатать в газетах, но и на какой «источник» следует сослаться. Так, например, в августе 1804 г. он писал министру полиции, что «записки, которые вы мне передали относительно немощи России, составлены весьма рассудительным человеком... и я заметил одну вещь, которую очень редко встречаю в подобного рода сочинениях, ибо в них нет ни слова, которое я бы мог осудить, и написаны они весьма легко. Сообщите мне имя автора. Я возвращаю вам эти записки, чтобы вы напечатали их в газете как перевод из английской газеты. Выберите для этого одну, имя которой малоизвестно...»[233] Ссылка на английскую печать придавала публикациям в официозе оттенок достоверности.

Тем временем создание Третьей антифранцузской коалиции было оформлено подписанием русско-английского союзного договора от 11 (23) апреля 1805 г., но император французов все еще рассчитывал внести разлад в ряды своих противников и потому в конце мая 1805 г. требовал от Фуше не менее изящных приёмов пропаганды: «Прикажите напечатать в газетах побольше писем, якобы пришедших из Санкт-Петербурга и утверждающих, что французов там принимают наилучшим образом, двор и город ощущают необходимость сближения с ними, что все убеждены: английская алчность есть истинная причина продолжения войны и, наконец, что на англичан смотрят хмуро, а проект коалиции провалился, во всяком случае Россия никак не собирается в нем принимать участие, далека от того, чтобы вмешиваться в него за свой счет каким-либо прямым и эффективным образом»[234].

Однако планы императора французов были нарушены, и уже в октябре 1805 г. он начал войну против войск Третьей коалиции на территории Германии и Италии. В первых сообщениях об открытии боевых действий главным виновником войны объявлялся император Франц[235]. Но уже в 9 бюллетене Великой армии главным виновником войны со ссылкой на генерала Макка провозглашалась Россия, которая якобы заставила Австрию подписать союзный договор[236]. Такое изменение в пропагандистской политике было связано в том числе с тем, что после поражения Макка под Ульмом в октябре Австрия уже не могла бы единолично вести войну против Франции и боевые действия продолжались исключительно благодаря присутствию на полях Германии армии Кутузова и ожиданию дополнительных подкреплений из России. Таким образом, империя Александра I с ее бескрайними просторами и огромными ресурсами становилась главным препятствием на пути к миру, поэтому французская пресса начала актуализировать стереотипные представления о русской угрозе, забытые после похода Суворова в 1799 г. Но, поскольку французские войска вели наступление вглубь территории противника, не было необходимости в мобилизации всех сил империи на борьбу с врагом, поэтому и тон сообщений о русской армии был не столь ярким, как в предыдущую кампанию.

В начале войны 1805 г. газеты довольно подробно следили за перемещениями русских войск на территории Российской империи, и их сведения были весьма точны. Так, в Journal de I'Empire от 23/24 сентября 1805 г. сообщалось об отправке 30-тысячного корпуса в Ревель для того, чтобы на судах отправить их в шведскую Померанию. В дальнейшем газеты следили за продвижением основных русских сил через польские земли. Командующие русскими армиями также назывались довольно точно. Основным источником таких сведений, видимо, выступала европейская пресса, хотя точные указания на газету, из которой почерпнута информация, в этих заметках есть не всегда.

В период войн 1805-1807 гг. французская пропаганда целенаправленно противопоставляла русских их союзникам. Во время кампании 1805 г. бюллетени пестрели заявлениями о грабежах со стороны русских войск и о недовольстве австрийцев императором Францем, который привел таких союзников, которые наносят значительный ущерб землям германских государств: постоянно грабят, жгут и убивают. Уже в октябре 1805 г., когда кампания еще по сути только начиналась, девятый бюллетень, опубликованный в Moniteur, утверждал, что австрийские офицеры недовольны соседством с русскими войсками. Они считали, что нельзя было направлять в сердце Европы представителей народа, привыкшего жить в отсталой стране[237]. Затем в четырнадцатом бюллетене уже сообщалось о грабежах мирного населения со стороны русских войск[238], а в семнадцатом утверждалось, что в районе Ламбаха и Риеля русские опустошили все, а в некоторых деревнях убили 8 из 10 крестьян[239]. Когда австрийскому императору пытались жаловаться на поведение русских войск, он лишь заметил, что не отвечает за них, а его (австрийские) войска ведут себя спокойно[240].

Недовольство русскими, как следует из опубликованных в прессе бюллетеней, высказывали не только крестьяне, которые могли страдать от реквизиций всех армий, но даже и более состоятельные слои общества. Так, в ноябре 1805 г. один только слух о победах русских армий вызвал в уже занятой французами Вене панику[241]. Уже после Аустерлицкого сражения, когда кампания фактически закончилась, сообщалось о том, что крестьяне Моравии повсюду убивают оставшихся русских, если встречают их поодиночке, из-за чего императору французов приходится высылать конные разъезды, которые должны противостоять этим казням[242].

В 1806 г. сообщений о грабежах стало меньше, но больше усилий французская пропаганда стала тратить на распространение представлений о разногласиях между союзниками. Moniteur информировала посредством бюллетеней об этих разладах. Так, сорок первый бюллетень от 14 декабря 1806 г. сообщал, что около деревни Брок дезертировал целый батальон, состоявший из поляков и пруссаков, сдавшиеся в плен солдаты якобы были возмущены отношением к ним со стороны союзников и считали, что король продал их русским[243]. При этом не уточнялось, в чем именно состояло это плохое отношение. Специальная ссылка на то, что в составе этого батальона были поляки, должна была свидетельствовать о поддержке французов со стороны этого народа. В декабре бюллетень № 44 утверждал, что у пруссаков дезертируют целые колонны, чтобы не быть в подчинении у русских[244]. Неопределенность используемого в данном случае термина «колонна» создает дополнительный эффект массовости подобных случаев, хотя по своей сути воинская колонна - временное формирование для перемещения по театру военных действий, которое могло состоять из одного, даже и неполного, батальона, а могла и из нескольких полков, и читатели вольны были самостоятельно интерпретировать этот термин. Идея о том, что русские были инициаторами войн Третьей и Четвертой коалиции, была повторена затем ив1812 г. В так называемом «ответе немца» на листовку Барклая де Толли с призывом к немецким контингентам покинуть ряды Великой армии содержалось прямое обвинение России в том, что именно она втянула Пруссию в войну в 1806 г. и потому виновата во всех бедах, постигших королевство[245].

Зимой 1806-1807 гг. французская армия испытала все возможные трудности, связанные с ведением кампании в условиях зимы, и потому пресса старалась опровергнуть в своих сообщениях опасения родственников участников кампании, а также информацию о тяготах похода, которые могли доходить до Франции в частных письмах из армии. Так, в газетах публиковались сообщения о значительных запасах продовольствия, обнаруженных на оккупированной территории Пруссии, а все передвижения Великой армии в декабре-январе связывались с устройством зимних квартир[246].

Поскольку война против Четвертой коалиции затягивалась, то пресса освещала и внутреннее положение России в связи с этой войной. В частности, французы публиковали выдержки из указов императора Александра о проводимых в России рекрутских наборах. 7 января 1807 г. Moniteur со ссылкой на Journal de Paris сообщала о дополнительном наборе одного ратника с 500 мужских душ в дополнение к ранее объявленному набору 4 человек с 500. При этом уточнялось, что были ослаблены требования к призывникам, минимальный рост был снижен на полвершка (сколько это в понятных французам величинах - газета не уточняла), а возраст потенциального солдата повышен до 36 лет. Отмечалось, что указ можно будет выполнить только в европейской части империи и результаты скажутся не ранее, чем через три месяца[247]. С одной стороны, проведение дополнительного набора лишний раз подчеркивало размеры ресурсов России и, соответственно, ее опасность. С другой стороны, поспешность, с которой Александр издавал указ о дополнительном наборе, должна была показать, что русская армия находится не в лучшем состоянии, а тот факт, что армия получит подкрепление только через три месяца, вселял надежду, что французы сумеют закончить войну до этого момента. Кроме того, читатели, вероятно, понимали, что солдат без боевого опыта является менее опасным противником по сравнению с проверенными в боях ветеранами.

Moniteur демонстрировала потребность российской армии в живой силе, опубликовав рескрипт Александра I относительно набора в армию, в котором неслужившим дворянам обещалось, что их отправят на фронт в более высоком звании, если они сейчас захотят пройти службу, а если у них не будет хватать средств добраться до Петербурга, то им все будет оплачено правительством[248].

На протяжении войны против Четвертой коалиции и в том числе на ее исходе в прессе подчеркивалось неустойчивое положение в самой России в связи с ее участием в боевых действиях. Так, Moniteur сообщала о том, что российская торговля терпит бедственное положение, торговцы с трудом избегают банкротства[249], о принятии очень строгих мер, запрещающих любые политические дискуссии[250], о жестком законе против иностранцев в России и союзников Франции, которые должны были либо покинуть страну, либо поклясться в отсутствии связей с родиной[251].

Кроме того, в негативном для России ключе освещались ее кампании против Османской империи и Персии. Так, в № 21 Moniteur от 21 января 1807 г. в новости из Константинополя говорилось о том, что российские агенты распускают слух о якобы скором заключении мира между двумя державами. Однако, как говорилось в заметке, Порта не собирается мириться со своим заклятым врагом. В статье описывалось незавидное положении России, из-за своих амбиций вынужденной сражаться сразу с тремя державами - Османской империей, Персией и Францией, в то время как дружба между французами и османами, наоборот, подчеркивалась. Почти весь № 84 Moniteur от 25 марта 1807 г. посвящен русско-турецкой войне: был опубликован манифест Порты об объявлении войны России с приложением перехваченных писем министра иностранных А. Я. Будберга. В № 90 от 31 марта сообщалось о неудачах русской армии в борьбе против османов. Очевидно, что все это делалось в пику России для создания ее негативного образа в прессе как слабого противника французов[252].

Moniteur всячески подчеркивала роль заклятого врага французского императора и союзника России по Четвертой коалиции - Великобритании в ослаблении России. В довольно жестком тоне газета писала о негативном влиянии Англии на Россию. Отмечалось, что англичане преследуют всех, кто выступает против вовлечения России в «пагубную войну», а император Александр проявляет слабость и позволяет англичанам вести себя подобным образом[253]. Завершалась данная статья обличением Англии и демонстрацией слабости России, выбравшей такого союзника: «Дела в Польше идут плохо, и к тому же наши армии в Турции и Персии так ослаблены, что терпят поражения. И отчего все это? Из-за Англии». Что характерно, на следующей день эта заметка была перепечатана в Journal de l’Empire. Таким образом, французская пресса в очередной раз демонстрировала, что Россия действует не в своих интересах, и даже предрекала ей скорый разрыв с Англией - на смену их «казалось бы искренней дружбы», как писала Moniteur, придет жесткое соперничество[254].

Однако после того, как Россия действительно сменила союзника, заключив Тильзитский мир с Францией в конце июня - начале июля 1807 г., из французской прессы исчезли новости о неудачах российской армии в войнах с Османской империей и Персией, и в целом образ России стал скорее позитивным. О боевых действиях России на Востоке теперь сообщалось со ссылкой на российские газеты, в которых подробно освещались победы России, тем более что Франция перестала помогать османскому султану. Более того, Наполеон дорожил союзом с Россией и старался всячески подчеркнуть его значимость. Moniteur писала, что новость о мире с Францией очень радостно встречена в России и сопровождается празднованиями[255], в газете появлялись заметки о балах у французского посла по различным поводам[256]. А в письме Фуше от 26 июля 1809 г. император приказывал арестовать и заключить под стражу редактора Gazette de France, поскольку тот опубликовал статьи, «которые могли поставить под сомнение союз Франции и России и оскорбить наших союзников»[257].

Очевидно, что Наполеон дал распоряжение писать о России хорошо, чтобы общественное мнение одобрило союз недавних врагов и соперников. Но иногда министры перегибали палку в желании показать северного союзника в лучшем виде. На предложение министра иностранных дел Ж.-Б. Шампаньи о публикации «работы о прогрессе и политике России» Наполеон ответил отказом, отметив, что такая книга напоминает скорее памфлет, чем серьезное издание[258].

Однако дружба двух императоров подчеркивалась в прессе, причем не только в центральной парижской, а вслед за ней и провинциальной, но и в газетах государств - сателлитов Франции. В Journal de Francfort со ссылкой на Poste du Nord публиковалась новость из Петербурга о том, что российский посол в Париже А. Б. Куракин привез Александру I письмо от Наполеона, которое содержало «бесспорные свидетельства дружеских связей, существующих между двумя дворами, и нерушимого союза, объединяющего две империи»[259]. Более того, сомневающимся в искренности российско-французской дружбы рекомендовалось обратиться к газетам Moniteur (№ 270 от 27 сентября) и Journal de l'Empire (от 28 сентября) с целью опровержения слухов, «посеянных теми, кто хочет разрушить всеобщее спокойствие в Европе и кто предсказывает новую войну на Севере». Под последними подразумевались англичане, а сама заметка в российской прессе, как и упоминаемые сообщения из парижских газет, были вызваны согласием маршала Франции Жана-Батиста Бернадота стать наследником шведского престола, в то время как Россия только недавно выиграла войну у Швеции. По сообщению парижских газет, это назначение никак не должно было повлиять на дружбу Наполеона и Александра, несмотря на «надежды Англии». «Император Наполеон уверен в России, так же как и Россия уверена во Франции», - гласил текст в Moniteur и Journal de l'Empire.

Такое повышенное внимание к новостям о дружбе двух империй должно было убедить читателя франкоязычной прессы в том, что «русская угроза» сошла на нет.

Еще одна тема, связанная с выше обозначенной, которая пристально освещалась франкоязычной прессой в период франко-русского союза и была важна для Наполеона, - это тема соблюдения Россией континентальной блокады и ее настрой против Англии. В Moniteur были напечатаны декларация Александра I, в которой тот обвинял Англию в разжигании войны на континенте[260], текст указа о прекращении торговых отношений с Англией[261], наложении эмбарго на английские товары[262] и о способах предотвращения контрабанды[263]. На протяжении второй половины 1810 и начала 1811 г. во франкоязычной прессе не раз появлялись сообщения о задержанном корабле с Тенерифе, перевозившем контрабанду, груз которого был конфискован и распродан в пользу казны[264]. К концу 1811 г. подобные сообщения пропадают со страниц Moniteur, что могло служить для внимательных читателей верным предвестником надвигающегося конфликта.

События русско-шведской войны 1808-1809 гг. также освещались французской прессой комплиментарно для России - подробные сводки о боевых действиях перепечатывались из петербургских газет, которые писали, естественно, об успехах русского оружия. Кроме того, французская пресса не уставала обвинять Великобританию в коварных действиях, отмечая, что англичане виновны в развязывании войны, но с ее началом фактически предали своих союзников шведов[265]. Присоединение Финляндии к России описывалось французскими изданиями в позитивных тонах: по утверждению Moniteur (со ссылкой на Journal de l'Empire), местное население было довольно и поведением русских солдат, и отношением российского императора[266]. Да и сам Наполеон в письме Фуше от 17 апреля 1808 г. прямо указывал, что необходимо разместить в газетах «помпезные восхваления» действий России в Финляндии[267].

Одной из характерных установок французской пропаганды эпохи союза Наполеона с Россией было стремление не писать о России и ее военных кампаниях негативно. Пока Россия была союзником, о поражениях российской армии не сообщалось, но в 1811 г., когда скорая война с Россией стала реальностью, французские газеты перестали сообщать об успехах России. Если про не вполне удачную для русских операцию под Рущуком летом 1811 г. было написано подробно, то про решительную победу там же осенью 1811 г., а также про заключение в мае 1812 г. мирного соглашения между Россией и Турцией французская пресса предпочла промолчать.

В 1811 г. постепенно отношения между двумя странами стали более настороженными, и это нашло отражение в прессе. В периоды военных конфликтов между Россией и Францией наполеоновская пропаганда активно использовала выработанные в прошлые эпохи стереотипы о русской армии, однако вынужденный переход от критики русской армии в период войны 1805-1807 гг. к сдержанной апологетике во время союза, вынудил пропагандистскую машину впоследствии, при подготовке к новой кампании, заняться развенчанием положительных представлений о русской армии, как сильном и умелом противнике. Вновь были подняты на щит традиционные представления о русских, восходящие к архетипическим образам врага, как о диких кочевниках, варварах с севера и востока. На протяжении полутора лет - с начала 1811 г. жителей Франции исподволь готовили к будущему столкновению с Россией, объясняя, что Петербург ведет свою политику в ущерб собственным экономическим и политическим интересам. Немало статей в газетах было посвящено описанию российской армии. Описание строительства на Балтике новых кораблей[268], маневров сухопутных войск и, наконец, сообщение о новом рекрутском наборе на 1812 г.[269] должны были свидетельствовать о том, что Россия активно вооружается и уже начала готовиться к войне.

В № 158 Journal de Francfort от 7 июня 1811 г. было опубликовано распоряжение Александра I об усилении контроля на западной границе Российской империи, поскольку «торговые связи и соответствующие законы, столь важные для сохранения общественного благосостояния, требуют особого внимания к охране границ и их правильной организации». Отмечалось, что это необходимо для того, чтобы на территорию страны не могли проникнуть люди без паспортов и с контрабандными товарами. Суть же «Положения о пограничной казачьей службе» - а именно так назывался этот документ[270] - состояла в том, чтобы на границе были размещены на расстоянии 150 верст друг от друга казачьи полки, которые постоянно патрулировали бы территорию. В то же время данное сообщение, появившееся за год до начала боевых действий против России, когда постепенно возрастало напряжение между двумя империями, могло восприниматься и как проявление воинственных настроений. Тем более европейцев могло напугать появление больших масс казаков вблизи границ Российской империи.

Важнейшим доказательством враждебности к империи Наполеона служил российский таможенный тариф, опубликованный в Moniteur 31 января 1811 г. и в Journal de Francfort (№ 28-33 за 1811 г.), направленный в первую очередь против французских товаров. В целом сюжет о российско-французской дружбе и активных действиях России по противодействию Англии постепенно исчезает со страниц франкоязычной прессы в 1811 г.

Одновременно Moniteur старалась показать военную слабость Российской империи в настоящий момент. Многочисленные сообщения о русско-турецкой войне, в которых показывалась неэффективность действий российских войск, должны были свидетельствовать о невысоком уровне их подготовки. В том числе газета давала понять читателям, что у русских нет достойных полководцев. Генерал Каменский умер, новый командующий российской армии в Румынии - М. И. Кутузов - действовал не очень успешно. Остальные генералы практически не упоминались. Символическим свидетельством слабости современной российской армии стало сообщение о гибели генерал-майора графа А. А. Суворова, сына покойного фельдмаршала. Произошло это событие на берегу реки Рымник, «в тех самых местах, где его отец одержал славную победу»[271].

Характер сообщений о России заметно изменился с началом кампании 1812 г. Корреспонденция из самой страны теперь практически не публиковалась, что можно объяснить трудностями военного времени. О ходе боевых действий французы узнавали из бюллетеней Великой армии, перепечатывавшихся всеми центральными парижскими газетами. Эти документы, несмотря на их тенденциозность, были важнейшим источником информации о войне для всей Европы, даже для Англии, хотя там и не доверяли полностью бюллетеням[272]. Прочие сообщения из оккупированных французами районов чаще всего публиковались как новости из Литвы или герцогства Варшавского.

Читатели Moniteur оставались в неведении относительно истинных отношений между бывшими союзниками до 4 июля, когда был опубликован отчет о заседании сената, на котором зачитывали обращение императора о начале войны с Россией[273]. К этому сообщению прилагались тексты союзных договоров с Австрией (от 14 мая 1812 г.) и Пруссией (от 24 февраля 1812 г.). Только теперь читатели могли достоверно узнать, что отношения между двумя бывшими союзниками испортились уже давно.

Российскую империю стали представлять единственным виновником начавшейся войны. В речи перед сенатом, опубликованной 4 июля, граф Дарю сформулировал обвинения к бывшему союзнику следующим образом: «В Тильзите Россия обещала принять без оговорок мудрый план, предполагавший избавить континент от влияния Англии и заставить эту державу вернуться к принципам, наиболее согласным с правами наций. Россия тогда не замедлила согласиться с этой замечательной системой. Положение стало меняться в 1811 г. После известных событий переговоры оказались бесполезны и император вынужден был предпринять меры в защиту своей чести и короны, интересов своего народа, имея в виду опасность такого союза»[274].

Чуть ниже было опубликовано обращение министра иностранных дел герцога Бассано к Наполеону. В своей речи герцог продемонстрировал постепенный отход Александра I от союза с Францией. В качестве обвинений называлось и невыполнение Россией договора в 1809 г. во время войны с Австрией, и указ от 19 декабря 1810 г., разрушивший взаимную торговлю двух стран и разрешивший английским судам заходить в российские порты. Также в вину Российской империи ставилась подготовка в начале 1811 г. вторжения в герцогство Варшавское, за счет земель которого она хотела возместить герцогу Ольденбургскому отобранные у него ранее Наполеоном владения в Германии[275]. На протяжении всего 1811 г., отмечал министр иностранных дел, Франция с помощью переговоров пыталась вернуть Россию к исполнению договора, но Александр I хотел возобновить торговлю с Англией, что было неприемлемо для Франции[276]. Аналогичные обвинения против России выдвигались и в первом бюллетене Великой армии, опубликованном в Moniteur 8 июля и перепечатанном на следующий день остальными парижскими газетами.

В № 191 от 9 июля 1812 г. Moniteur опубликовала второй бюллетень Великой армии, где подробно описывались попытки французов найти почву для переговоров с российским императором. «Еще 19 июня существовала небольшая надежда на взаимопонимание, когда для переговоров к Александру I был отправлен Лористон. Но под различными предлогами его миссия была быстро завершена, и впервые посол не смог добиться аудиенции ни у государя, ни у его министра. После чего император отдал приказ перейти Неман». Французскому послу Лористону действительно не дали разрешения посетить императора Александра в Вильно, поскольку миссия его (и это понимал российский император) носила скорее разведывательный, нежели миротворческий характер. Чтобы не дать своим читателям усомниться в том, что Россия не хочет мирного решения, французские газеты никак не упомянули о визите российского министра полиции Балашова к Наполеону в Вильно в конце июня.

Можно сказать, что Moniteur продолжала ту информационную политику, которой придерживался на протяжении предыдущих полутора лет, только теперь завуалированные намеки превратились в прямые обвинения. И главное из них - это непонимание Александром I собственных интересов. Россия по-прежнему стремится торговать с Англией, хотя, по мнению французской газеты, русским это невыгодно, ибо «только Континентальная система может спасти Европу от английского торгового рабства»[277]. Еще накануне войны стали появляться сообщения о больших караванах судов, которые проходили через Зунд в Балтику[278]. Такие сообщения должны были наводить читателей на мысль, что Россия фактически уже отказалась от выполнения условий Континентальной блокады. В дальнейшем, уже в ходе войны, газеты неоднократно публиковали сообщения из Дании о торговых судах, проходящих мимо ее берегов из России в Англию и обратно.

Еще одним признаком «непонимания» Российской империей собственных интересов и проявлением угрозы с ее стороны по отношению к империи Наполеона изображалось то, что российские войска на протяжении 1811 и начала 1812 г. группировались на границе герцогства Варшавского, вместо того чтобы завершить победоносно войну с Османской империей[279] и присоединить к своей территории Молдавию и Валахию. В первом бюллетене Великой армии, в котором Наполеон высказал все обвинения в адрес России, прямо утверждалось: перевод дивизий «от Дуная в Польшу» означал, что Российская империя «пожертвовала Молдавией и Валахией»[280].

С началом войны на страницах Moniteur появились и пропагандистские статьи, призванные продемонстрировать читателям превосходство французов над русскими. 7 августа в газете была опубликована российская прокламация, обращенная к французским солдатам и обнаруженная, как пишет Moniteur, аванпостами на Двине 17 июля[281]. В этой прокламации вина за начало войны возлагалась целиком на императора Наполеона, «государя с ненасытными амбициями и совершенно не желающего мира и не жалеющего крови своих храбрецов». В листовке солдатам напоминали о большом расстоянии до Франции и несколько раз призывали возвращаться домой. В конце им предлагалось просить убежища в России, где их «никто не будет заставлять идти на войну» и они «забудут о сражениях и всей той армейской тирании, которая не дает вырваться из-под гнета»[282]. Таким образом, в этой листовке французский император фактически обвинялся в угнетении собственных подданных.

Следом за этой прокламацией в той же рубрике был опубликован ответ «французских гренадеров» на эту листовку, обращенную к российским солдатам, авторство которой традиционно приписывается императору французов[283]. Ответ составлен вполне в духе сложившихся в предыдущие эпохи стереотипов. Наибольшее место в заметке отведено характеристике военного положения Российской империи. «Французские гренадеры» констатировали невысокие боевые качества русской армии: «Сегодня мы видим то, что видели всегда: вы бежите перед нами. Вы бежали еще в Швейцарии, вы бежали после Аустерлица (будучи счастливы тем, что вам дали вернуться на родину), вы бежали после Фридланда, и вы до сих пор бежите! Мы этого ждали, и нас это не удивляет»[284]. Кроме того, в статье отмечалось низкое качество командования в русской армии и в завершении статьи российских солдат, которым этот текст был адресован, прямо обвиняли в трусости: «Только трусы могут предлагать дезертирство»[285].

На протяжении войны пресса продолжала кампанию по дискредитации русской армии в глазах европейского общественного мнения, стараясь показать, что Россия не представляет собой военную угрозу. Газеты подчеркивали, что русские войска находятся в беспорядке и плохо управляются. Так, в конце августа Moniteur сообщала со ссылкой на прусские газеты, что Кутузов отказался принять командование над корпусом Витгенштейна, видя беспорядок, в котором находятся войска[286]. Подобное сообщение преследовало сразу две цели: показать, что один из самых известных в Европе русских военачальников не принимает участия в войне, а также подтвердить плохое состояние русской армии, что должно было породить надежду на скорое ее поражение.

Потери русской армии, согласно французским газетам, после каждого боя заметно превышали потери Великой армии. Так, после взятия Смоленска сообщалось, что один убитый француз приходился на 7-8 погибших русских[287]. В Бородинском сражении, по версии 18 бюллетеня, французы потеряли 2500 убитых, а русские - 12 000— 13 000 убитыми и еще 5000 пленными[288]. Общую численность потерь российской армии в битве 7 сентября французская пропаганда оценивала в 50 000 человек[289]. Впрочем, подобные преувеличения были широко распространены среди военных всех стран, и российское командование в этом отношении не отставало от французского[290].

После того как французы начали отступать, Moniteur продолжала дискредитировать русскую армию. Теперь газете необходимо было убедить читателей, что положение русских намного хуже, чем в Великой армии, и война по-прежнему идет в соответствии с планами императора Наполеона. Так, при описании Малоярославецкого сражения газета, как всегда, писала о больших потерях армии Кутузова, но специально указывала, что «среди убитых русских солдат много рекрутов, которые не прослужили и два месяца»[291]. Все передвижения Великой армии во второй период кампании назывались не иначе как «переходом на зимние квартиры», слово «отступление» не упоминалось.

После катастрофического поражения в России в 1812 г. французская пропаганда впервые за время правления Наполеона столкнулась с необходимостью объяснять поражение[292]. Но в этом отношении очень удачным оказалось то, что Наполеон первым признал его, когда в Европе, и тем более во Франции, еще не знали подробностей кампании в России, и хотя и понимали, что война идет не так, как хотелось бы, но как таковое поражение еще не стало очевидно. Поэтому версия Наполеона о том, что главной причиной проигрыша стал ужасный российский климат, была в целом принята обществом. Такое объяснение событий 1812 г. упрощало французам подготовку к новой кампании 1813 г., поскольку в этот раз боевые действия начинались в странах с более умеренным климатом, а главное в начале довольно продолжительного теплого сезона.

Поэтому французам было важно показать, что отступление из России сказалось на боевых качествах Великой армии не так уж и значительно. Например, описывая бои под Баутценом, Moniteur несколько раз подчеркнула, что новая французская кавалерия показала себя в боях очень хорошо и при равной численности всегда превосходит кавалерию противника[293]. В действительности после катастрофического похода 1812 г. французская кавалерия с трудом восстанавливалась и к середине 1813 г. заметно уступала по численности кавалерии противника, что, собственно, и не позволило Наполеону организовать полноценное преследование армии Барклая после победы под Баутценом.

Чтобы показать, что войска противника не так уж многочисленны, Moniteur заявила, что ландвер и ландштурм существуют только на страницах газет, по крайней мере в этой местности (окрестности Баутцена) его нет. Кроме того, местное население не поддается на предложения русских сжигать свои дома и разрушать свою страну[294]. Таким образом, Moniteur объясняла читателям, что в сражениях французы везде выигрывают, а применять скифскую тактику, как в России, у противника не получается.

Последняя попытка воспользоваться силой печатной пропаганды была предпринята императором французов во второй половине 1813 - январе-феврале 1814 г. До того как войска антифранцузской коалиции подошли к старым границам Франции, газеты публиковали множество воззваний, подписанных администрацией французских городов, с призывом защитить славные завоевания последних 20 лет, защитить все то, что было сделано путем героических усилий. И для защиты всех этих завоеваний жители, по уверениям местных властей, готовы пожертвовать жизнями своих сыновей, а также деньгами, если это потребуется[295]. Некоторые из этих писем сопровождались уверениями, что уже собрана некоторая сумма денег: так, небольшой городок Провен под Парижем пожертвовал 6000 франков[296]. На рубеже 1813-1814 гг. Наполеон требовал от министерства полиции публиковать в первую очередь сведения о храбрости своих воинов, о жестокости солдат союзников, цитировать письма очевидцев, чтобы вся Франция поднялась против завоевателей. Сообщения с границ империи должны были подать образцы патриотизма местного населения, достоинств французского воинства и варварской жестокости войск союзников. Например, в декабре 1813 г. из Кольмара сообщали: «В нашем краю принимают французских солдат словно родных братьев и стараются удовлетворить все их потребности. Повсюду их продвижение отмечено прекрасной дисциплиной. Но того же нельзя сказать о наших врагах. К несчастью, подтверждаются сведения о том, что эти армии очень плохо снабжаются и в нескольких местечках они уже совершили ряд ужасных вещей. Несчастная коммуна Сент- Круа (в 2 лье отсюда) в полной мере испытала на себе их звериную ярость. Баварцы здесь отличились жесткостями, они вместе с казаками грабили дома, унося все, что могли унести, истязали мужчин, насиловали женщин и т. д.»[297].

Между тем союзники предпринимали откровенные «идеологические диверсии». Так, в начале января 1814 г Journal de Paris сообщала, что декларация союзных монархов от 1 декабря, адресованная французскому народу, напечатанная в Gazette de Francfort 6 числа того же месяца, была специально разбросана в большом количестве прямо на французских рубежах, к тому же многие французские читатели неожиданно получили тот же самый выпуск газеты по почте от неизвестных лиц[298]. Демагогический комментарий к этой декларации показывал всю степень обеспокоенности, которую испытывали в Париже в связи со вступлением неприятеля в «естественные границы» Франции. Традиционные клише об агрессивных планах России возродились и тиражировались с новой силой. Александр I прямо обвинялся в нарушении международных договоров, предательстве интересов своей империи и даже всего человечества. Газета напоминала, что, прежде чем верить обещаниям союзников, надо вспомнить о невероятном росте Российской империи, отправившей против Франции свои «несметные азиатские орды», всего лишь за век подавившей Швецию, разделившей Польшу, поглотившей Крым, угрожающей Кавказу, устанавливающей свои порядки в Саксонии и Пруссии и страстно желающей заполучить «древний трон Константина»[299].

Другим свидетельством лживости и вероломства российского царя, служили якобы перехваченные во время пленения адъютанта генерала Блюхера французскими войсками частные письма из Петербурга к русским генералам Васильчикову и Строганову, которые публиковались в газете целиком с комментарием о том, что единственной настоящей целью похода России с союзниками против Франции является не достижение всеобщего мира, а захват французских богатств: «Вместо мира они несут с собой грабеж, насилие над собственниками, и эти миротворцы ведут себя как настоящие разбойники. Сейчас крик об отмщении раздается из всех концов империи. Миллионы храбрецов уже поднялись!»[300]

Пресса зимой и ранней весной 1814 г. была попросту переполнена сообщениями о зверствах, чинимых союзными войсками местному населению. Но добрая часть этих сообщений была заметно приукрашена журналистами. В частности, описывался случай, произошедший где-то «между Люром и Везулем», который призван был воодушевить французов на борьбу с оккупантами. На один из сельских домов с целью грабежа напал казачий разъезд из десяти человек. Перед входом в дом они оставили лошадей и свое единственное оружие - длинные пики по 18 футов в длину. Увидев это, двое французских крестьян, ранее служивших в драгунских частях, не растерялись: они поломали почти все копья, пока казаки были заняты поиском добычи. Казаков охватила паника и двое крестьян хладнокровно расправились с десятерыми грабителями при помощи всего двух казачьих пик. Как замечала Journal de Paris, крестьяне-драгуны были «неожиданно» вознаграждены: «Они обнаружили при казаках много денег, награбленных по пути от Базеля до Бефора. После завершения этого дела они поспешили похоронить тела и ретироваться, прихватив лошадей, в страхе перед новым визитом»[301].

Другой случай подобного рода якобы произошел в Эльзасе, где получил широкую известность: «Один казак подъехал к дверям дома некоего крестьянина в пригороде Сультца. Он просил фуража для своей лошади и приказал, чтобы дочь хозяина дома его принесла. Юная жительница Эльзаса поднялась в сенной сарай и вдруг почувствовала, что казак следует за ней по пятам. Тогда она побежала к двери, откуда обычно бросают фураж лошадям в конюшне. Казак бросился за ней, но наша новая Жанна д'Арк, не удивившись, с силой оттолкнула его рукой к углублению так, что он не имел времени прийти в себя, и сбросила его в конюшню. Тогда она позвала отца и братьев, взволнованных ее криками. Отец и дети, исполненные яростью, зарезали казака прямо в лошадиных яслях, где нашли его. И что самое любопытное в этом рассказе, так это то, что отважный отец семейства отправился к мэру деревни с заявлением и повинной, так как боялся, по его словам, попасть под суд, поскольку убил казака не из огнестрельного оружия, а с помощью ножа»[302].

Такие известия из департаментов были особенно важны, когда парижская пропаганда вовсе не гарантировала подъем воинского патриотизма среди французов, подчеркивалось, что таковы «примеры поступков, которым должны подражать все французы, если где- нибудь появятся эти варвары»[303].

Дополнительным фактором, призванным военной пропагандой на помощь, служили, как и прежде, переводы из английских газет и книг, подтверждавшие некую информационную объективность парижских изданий. Именно с этой целью Journal de Paris публиковала обширные выдержки из книги английского путешественника Грина, посвященные российской повседневности и особенно кровавым и шокирующим способам казней и пыток (битью кнутом, клеймению раскаленным железом и вырыванию ноздрей), принятым в России[304].

Тем не менее военная кампания 1814 г. оказалась очень скоротечной, и потому французская пропаганда не успела сыграть заметную роль в мобилизации населения. Кроме того, к тому моменту в обществе уже наблюдалась усталость от постоянных войн, и потому все, чего удалось добиться пропаганде, - это напугать население Франции, но не поднять его на защиту Отечества. А в период оккупации союзными войсками части территории Франции местные власти даже вынуждены были опровергать распространенные в обществе представления о жестокости русских войск[305].

Таким образом, концепция «русской угрозы», зародившаяся во французском общественном сознании в XVIII в., то оживала на страницах франкоязычной прессы в моменты напряженных отношений между двумя государствами, то исчезала во время сближений и союзов (1800-1804 гг., 1807-1811 гг.). Со времен победных для Франции кампаний II года, пресса, как гражданская, так и армейская, приобрела особое значение в политических и дипломатических маневрах. Именно с помощью периодики, управляя общественным мнением, французские власти определяли новые контуры политической идентичности нации.

В основе концепции «русской угрозы», приобретавшей популярность на рубеже XVIII-XIX вв., лежали как устоявшиеся в литературе и философии стереотипные представления о России, так и полемические утверждения памфлетистов, являвшиеся реакцией на актуальные события. Сочинения Ж. Малле дю Пана, Ж. Л. Карра, Ж.-П. Марата, С. Марешаля, Ш. Л. Лезюра, П. Парандье и других в годы Революции и Империи доказывали существование у русских императоров давних завоевательных планов в Европе, и эти утверждения тиражировались в прессе, несмотря на сомнительные источники. Популярности этих постулатов способствовало и участие России во всех трех разделах Речи Посполитой, поскольку через восприятие польских событий европейские наблюдатели оценивали подлинную внешнеполитическую стратегию русского Двора. В период дружбы Наполеона и Александра о России старались писать максимально нейтрально, но в кризисные моменты ее образ приобретал множество негативных черт и на страницах прессы непременно оживали архетипичные представления о России и российской армии, речь о которых пойдет в следующей главе.

Глава 3

Изображение Российской армии во французской прессе

Характеристики русской армии как в период боевых действий, так и в мирное время интересовали французское общество, а также политическое руководство страны, что регулярно находило отражение в прессе, которая уделяла описанию вероятного противника значительное место. Тональность таких сообщений зависела от того, в какой фазе находились на данный момент франко-российские отношения, а также от военно-политической активности России на турецком, польском и шведском направлениях. Французские газеты писали о вооруженных силах и флоте Российской империи в периоды русско-турецкой и русско-шведской войн, а также во время участия русской армии в двух последних разделах Польши. В недолгие периоды мирного затишья характер сообщений о российских вооруженных силах несколько менялся, но полностью эта тематика не исчезала никогда. Заметим, что в моменты боевых действий между двумя странами сообщения о войсках противника носили чаще всего пропагандистский характер.

§ 1. Внешний вид русских войск в 1789-1814 гг.

В период Революции и наполеоновских войн на страницах французских газет нередко появлялись подлинно антропологические заметки о российских иррегулярных войсках. Интерес был вызван среди прочего тем фактом, что в других европейских армиях того времени не было подобных воинских частей (если не считать венгерской кавалерии в австрийской армии). Кроме того, очевидные внешние отличия одежды и вооружения этих частей от того, как, по мнению французов, должны выглядеть современные войска, связывали их происхождение в глазах европейцев с миром варваров.

Гротескные описания русских приобретали по мере развития Революции все большую популярность и создавали определенный фон, оживляя негативные стереотипы. Особое внимание пресса всегда уделяла удивительным и воинственным обитателям степей - казакам: «Более не стоит на повестке дня вопрос о марше войск к Рейну - теперь речь идет об их походе в Польшу. Генералы, которые должны командовать войсками, уже называются в печати. Еще нет сведений об их количестве; все, что известно, это то, что три тысячи донских казаков приготовлены для участия в этой экспедиции и составят отдельный корпус под командованием полковника. Эти варвары, предающиеся суеверию и разбою... не желают выступать в поход до тех пор, пока им твердо не пообещают двух вещей: во-первых, что они обнаружат много денег в той стране, в которую их собираются вести, во-вторых, что если им суждено встретить в чужих краях свою смерть, то их души вернутся на родину, на берега Дона, к их женам, детям и прочим родственникам. Офицеры, которые в равной степени разбираются как в финансах, так и в богословии, обещают им и одно, и другое, и на таких условиях они (казаки. - Авт.) соглашаются выступать в поход»[306]. Иными словами, публицисты старались продемонстрировать черты религиозной и культурной «инаковости» русских, избирая для этой цели образ война-казака, в котором причудливо переплетались все черты, приписываемые «воображаемому русскому»[307].

Публикации о специфике русских войск участились после того, как Павел I решил вступить в войну против Французской республики. В 1799 г. в ряде статей подчеркивался национальный колорит и характерные детали униформы русских иррегулярных войск. Такие материалы заставляли читателей воспринимать русские войска как карикатуру на армии других противников Франции. Например, пражский корреспондент газеты Le Compilateur сообщал: «Авангард и арьергард русской дивизии... составлены из уральских казаков, прибывших с берегов Яика, что на западных границах Сибири. Это очень красивые люди. Густая борода покрывает почти все их лицо и спускается на грудь. Их костюм, немного восточный, состоит из некоего подобия полукафтана с широкими рукавами, длинных матросских брюк и широкого пояса, на котором висит дважды согнутая сабля. У них очень прочные сапоги и знаменитые красные колпаки. Они вооружены ружьями большого калибра и, кроме того, очень большими пиками с коротким и четырехугольным наконечником; они очень ловко пользуются этим оружием. У них маленькие и худые, но живые и сильные лошади. Эти животные настолько приучены плавать, что казак не нуждается в мосте, даже чтобы пересекать самые быстрые реки. Когда идет дождь, казаки покрываются плащом из фетра, снабженным капюшоном, и походят, в этом странном и нелепом наряде на армию капуцинов верхом на лошадях...»[308] В этом описании множество элементов, которые должны были связать в сознании французов казаков с архетипическим образом варваров. С одной стороны, их внешний вид должен вызывать улыбку из-за его нелепости: казаки носят густую и длинную бороду, в одежде сочетают матросские брюки и плащи капуцинов, но, с другой стороны, они и опасны, поскольку хорошо владеют своим несколько устаревшим оружием (в первую очередь - пикой). Тот факт, что они преодолевали все водные преграды, не спускаясь с лошади, также должен был накрепко связать образ казака с образом страшных кочевников из прошлого, оживить в сознании читателей воспоминания о последних столетиях Западной Римской империи.

Корреспонденты красочно описывали многонациональный состав русских войск периода войны против Второй коалиции и предлагали вниманию читателей самые невероятные генеалогии народов, составлявших русскую армию: «Так называемые татары - это попросту бедные поляки, - сообщала та же Compilateur, - впрочем, на самом деле добрые католики, жалкие остатки полка из дворян или литовских улан, набранного Станиславом-Августом и стоявшего гарнизоном в Варшаве накануне раздела Польши, которому выпало несчастье попасть в результате этого раздела в Россию. Что касается настоящих казаков Урала, то это земледельцы, оторванные от своих полевых работ в надежде жить везде за чужой счет. Они не снабжены униформой, но носят свои крестьянские одежды. Если это сборище браконьеров и не может блистать своей одеждой, то можно уверить, что это лучше всего вооруженное войско в Европе. Почти все они имеют клинки дамасской стали и английские пистолеты»[309]. Таким образом, во внешнем виде этих воинов отразились основные страхи европейцев, связанные с угрозой со стороны России, - это соединение восточных черт (клинки дамасской стали) с современными достижениями европейской военной техники (английские пистолеты).

Автор статьи не случайно обратился к рассказам о «татарах» и «казаках». Мысль о принадлежности русских к кочевому миру глубоко вошла в общественное сознание. Стереотипное представление о громадных российских «незаселенных пустынях» тоже играло свою роль в этой концепции. По мнению публицистов конца 1790-х гг., в случае порабощения большей части Европы русские будут отправлять ее жителей на заселение «сибирских пустынь»[310]. Moniteur тоже использовала этот стереотип, когда сообщал о незавидной участи тех из итальянских патриотов, которые не были убиты русскими и австрийцами на месте, а направлялись сразу в Сибирь. В этих представлениях вновь находят отражение взгляды просвещенной элиты кануна Революции на Россию как на северную страну окраины цивилизованного мира, чьи «бесплодные» территории мало населены и поэтому не приносят дохода[311].

В период Итальянской и Швейцарской кампаний австро-русских войск против Франции 1798-1799 гг. солдаты французской армии впервые[312] встретились на полях сражений с героями многочисленных рассказов о далекой «варварской» России. Революционная пропаганда и франкоязычная пресса, зависимая от Директории, прилагали все усилия, чтобы внедрить мысль об относительной слабости России, которая не более чем «колосс на глиняных ногах»[313]. Также важную роль в принижении значимости и опасности противника играли визуальные образы, и в первую очередь указания журналистов на необычный внешний вид русских войск.

Журналисты не жалели темных красок и эпитетов для изображения всей порочности и слабости противника. Летом 1799 г. Moniteur сообщала о прибытии в Копенгаген пяти российских линейных судов и о первых впечатлениях от встречи с русскими моряками: «Многие из числа русских офицеров прибыли для приобретения различной провизии, которую они переносили на борт. Их видели со шпагой на боку, несущими полотенца, наполненные свежими яйцами, а другие из их числа едва держались на ногах, и более дюжины были подобраны вдоль сточных канав. Обыкновенное обращение офицеров с матросами на борту таково, что последние не могут свободно и громко говорить перед своими командирами. Безнравственность и дух грабежа, что царствуют на русском флоте, дошли до такой степени, что командующие вешают их (матросов. - Авт.) под парусами и на канатах своих кораблей»[314]. Две недели спустя газета уточняла, что «часть экипажей русского флота составлена из крестьян, которые не имеют никакого представления о морском деле, и из многочисленных офицеров, предающихся излишествам, которые сопровождаются почти непрерывным пьянством»[315]. Отметим, что именно в злоупотреблении спиртными напитками, как в «традиционном» пороке, присущем русским, будут обвинять парижские журналисты и фельдмаршала Суворова[316].

Журналисты конкурировали между собой за количество курьезных подробностей, которые могли бы позабавить читателя, активно используя визуальные образы для создания общего принижающего впечатления от противника: «Тешен, 12 мессидора... Полки, которые его (русский корпус. - Авт.) составляют, представляются очень хорошо вооруженными и сносно совершают строевую подготовку. Но когда встречаешь солдат по одному, то трудно удержаться от того, чтобы посмеяться над пестротой деталей зеленого сукна и его различными оттенками, которыми окаймлены их дырявые одежды. У одних гренадеров шапки выполнены в виде сахарной головы, а у других - в форме папской тиары, а сапоги кавалеристов такой длины, что они, образно говоря, избавляют офицеров от необходимости носить брюки. Все русские солдаты обязаны, даже в путешествии, завиваться и пудриться каждый день...»[317] После продолжительного и наполненного боевыми столкновениями похода внешний вид любой армии того времени был весьма неряшлив, но об этом французские журналисты предпочитали не напоминать читателю.

На протяжении нескольких месяцев 1798-1799 гг. в обществе сохранялся некоторый страх перед возможным вторжением войск коалиции во Францию. Но этот страх вовсе не имел характера коллективной фобии, напротив, значительное число представителей элит как справа, так и слева видели в таком повороте дел шанс Франции на выход из долгого кризиса. Роялисты запада и юго-запада вновь взяли в руки оружие. По воспоминаниям Стендаля, рафинированные аристократы Гренобля при встрече друг с другом восклицали «О Rus, quando te aspiciam?», а в Совете пятисот в Париже звучали проклятья с трибуны в адрес жителей Марселя, которые якобы изучают русский язык, чтобы легче изъясняться со своими «освободителями»[318]. Оппозиционные Директории публицисты с издевкой и подражая стихам Вольтера рассуждали о скором конце этого коррумпированного политического режима, предрекая скорый приход русских[319].

Пресса же отражала официальную точку зрения, что не добавляло ей популярности. Цитируя одну из публикаций, якобы извлеченную из английского издания, Moniteur предрекала русским неудачу: «Франция, которую они выбрали для театра военных действий, станет их могилой, она проглотит их всех до последнего. Вот то, о чем не думал, скорее всего, генерал Суворов, [поскольку] солдат не простирает свое предвидение так далеко, но это то, о чем должны думать советники его повелителя, если они не безумцы и не изменники»[320].

И только осенью 1799 г. страх, охвативший Францию перед лицом иноземного вторжения и возвращением Бурбонов, сменился общим вздохом облегчения с получением реляций о победах французских войск в Швейцарии и Голландии. Французские журналисты ликовали в связи с избавлением от опасности гражданской войны, пламя которой успело возродиться при приближении «варварских орд»[321].

Газеты прославляли доблесть и сознательность французских солдат. В Голландии англо-русские войска потерпели крупное поражение, после знаменитого сражения под Бергеном в плену оказалось немало россиян. Писали о знаменательном случае: «Один гренадер, захвативший русского генерал-аншефа, отказался от крупной суммы, которую ему предлагал этот генерал: «Я сражаюсь не ради денег, - гордо ответил гренадер, - но ради славы. Ступайте!»[322]

Итогом французских побед стало большое число пленных. Парижане смотрели на русских с нескрываемым удивлением: вместо непобедимых «северных варваров» перед ними оказались обычные пленные, изможденные военной кампанией и долгой дорогой. Генерал Лефевр отправился инспектировать лагерь русских, оставшихся в г. Рюэле, по дороге на Алансон и нашел их в плачевном состоянии, что помешало их отправке в Париж. Moniteur описывала прибытие русских в столицу: «Вчера прибыли 200 русских пленных. Само название этой нации и опустошения, которые им приписывали, внушают любопытство, и все удивлены, увидев их, что подобные солдаты могли бы внушать страх. Их состояние нужды вызывает жалость. Никто из них не был оскорблен и не испытывал плохого обращения, и часто бывает, что по дороге они получают помощь, в которой, кажется, испытывают наибольшую необходимость. Колпаки гренадеров сделаны из зеленого драпа с металлической бляхой спереди. Эти колпаки очень похожи на те митры, что прежде можно было увидеть на головах наших епископов»[323]. Как и в других описаниях, журналисты не забыли подчеркнуть некоторую странность внешнего облика русских, хотя их военная форма в период Павла I и была скроена по прусскому образцу. И все же определенное чувство страха перед неведомым северным народом все еще сохранялось, и дело было не только в стереотипах «северного варварства». Газета задавалась вопросом: не лучше ли было бы перевезти всех русских пленных ближе к Парижу и подальше от шуанов, где такие качества русских, как «дисциплина, подготовка к грабежу», могут стать подкреплением для роялистов[324].

В периоды мира между Россией и Францией описания особенностей национальных формирований в русской армии также можно найти в прессе, однако большинство подобных сообщений носило характер научно-популярных заметок или же просто кратких упоминаний о существовании ряда специфических частей. Так, в феврале 1803 г. в четырех номерах Moniteur был опубликован обширный материал с отчетом о путешествии экспедиции Дж. Биллингса по Северо-Восточной Сибири и Чукотке[325]. Автор статьи несколько раз упоминал о казаках, проживавших в районе работы экспедиции и участвовавших в освоении Сибири и Дальнего Востока, но подробных описаний встреченных казаков в статьях не приводится, за исключением кратких стереотипных упоминаний о том, что все они имеют пристрастие к спиртному[326].

В целом в мирное время среди сообщений о России можно найти немало статей, так или иначе затрагивающих тему вооруженных сил. Французские журналисты старались писать о проводимых в России сухопутных и морских учениях, рекрутских наборах и повседневной жизни именно кадровых частей российской армии. Тогда как в периоды войн количество описаний или просто упоминаний казаков или иных иррегулярных частей заметно возрастало.

В каждый период боевых действий газеты вспоминали отрицательные стереотипы, связанные с казаками, делая их зачастую олицетворением русской армии. В 12 бюллетене Великой армии 1805 г. от 5 брюмера (27 октября) сообщалось, что жители Баварии, только что занятой войсками Наполеона, рады избавиться от налетов казаков[327]. В 25 бюллетене от 24 брюмера (15 ноября) вновь можно найти упоминание о том, что казаки и московиты грабят территорию театра военных действий[328]. Зимой 1806 г., когда война шла на территории Пруссии, сообщалось о том, что казаки каждый день переплывают Буг, являвшийся границей Австрийской империи, и грабят дома в Галиции. И в первую очередь они стараются добыть там водку[329].

Поскольку в установках французской пропаганды именно казаки зачастую олицетворяли собой угрозу и варварство, на дискредитацию этого рода войск были направлены заметные усилия со стороны авторов бюллетеней Великой армии. Французской пропаганде необходимо было изобразить казаков опасными (поскольку они много грабят как на территории собственного государства, так и на землях союзников или противников), но при этом слабыми воинами. Для этой цели в прессе появлялись рассказы о легких победах французов над казаками. В 44-м бюллетене от 21 декабря 1806 г. утверждалось, что манера ведения войны со стороны казаков после последней кампании хорошо известна французской легкой кавалерии (именно она и должна была противостоять русской легкой кавалерии, в число которой можно включить казаков). «Своим числом они (казаки. - Авт.) могут испугать войска, незнакомые с ними, но если знать, как они воюют, то две тысячи этих несчастных не смогут победить один эскадрон». И потому трудно найти «более трусливых и ничтожных воинов», чем казаки[330].

Необходимо отметить, что подобное утверждение со стороны журналистов, а фактически французского командования, которое контролировало все публикуемые прессой материалы, несколько не соответствовало практике военных действий кампании 1806 г. В отличие от 1805 г., в ходе войны 1806-1807 гг. в Европу было направлено значительное число казачьих полков, которые впервые начали использоваться в качестве самостоятельно действующих сил: в январе 1807 г. был сформирован отдельный казачий корпус под командованием М. И. Платова. Новшеством в военном искусстве того времени оказались атаки казаков на пехотные колонны. А успешные действия казаков в качестве сил разведки и охранения оказались для французов совершенной неожиданностью. Зимой 1806-1807 гг. казачьи полки заметно затруднили передачу депеш между разбросанными французскими корпусами. Умелые действия казацких отрядов в качестве разведчиков не позволяли Наполеону скрытно перегруппировывать войска, создавая на том или ином направлении численное превосходство перед русскими войсками[331].

Таким образом, давая в 44 бюллетене уничижительные характеристики казакам, Наполеон фактически пытался скрыть от французского общества тот факт, что бороться с казаками в тот момент ему было весьма сложно. Пользуясь удаленностью театра военных действий от основных территорий империи, Наполеон мог позволить себе использовать такой распространенный пропагандистский прием, как отрицание, в данном случае отрицался сам факт влияния казаков на ход военных действий в Восточной Пруссии.