Помоги проекту - поделись книгой:
Лингвистические наблюдения наш пример подтверждают. Для XIV в. корд, как и кончар, судя по сопровождающим их определениям «ляцкие» и «фряжские», были оружием, попавшим на Русь не с Востока, а из Центральной Европы и генуэзских колоний Крыма.
Одним из древнейших списков Задонщины (Синодальный, № 790) отмечены «обышаки московские». Здесь описка исказила первоначальное правильное чтение: «Гремели князей русских доспехи и мечи булатныя и шишаки московския»[244]. Слово «шишак», как полагают, — турецкое или венгерское заимствование. Впервые оно встречено в духовном завещании великого князя Ивана Ивановича примерно 1358 г. и, возможно, обозначало парадный военный головной убор (либо его деталь)[245]. Если о назначении чечаков высказаны различные точки зрения, то родственные ему, названные в Задонщине «шишаки московские» — бесспорно древнейшее в Европе упоминание несомненно боевого наголовья, которое в середине XVI в в связи с турецким военным влиянием распространилось у кавалеристов Венгрии, Польши, Сербии и Германии.
Старейшие русские археологически найденные шишаки датируются примерно 1500 г. Типичные образцы представляли полусферическую, реже — пирамидальную каску с назатыльником, наушами, козырьком и пропущенной сквозь него носовой стрелкой. Шишаки по высоте (20–25 см) были в 2 раза ниже сферического шлема — шелома, несомненно также применявшегося воинами в 1380 г. Представление о рассматриваемом боевом наголовье дает миниатюра Сказания о Мамаевом побоище XVII в (собр ГБЛ, рис. 8). Мы видим ратников, имеющих только шишаки. Очевидное предпочтение, отдаваемое художником этому роду прикрытия головы, навеяно современной ему действительностью. Ведь шишак как солдатская принадлежность удержался в снаряжении войска вплоть до конца XVII в.[246]
И в Задонщине, и в Сказании о Мамаевом побоище (в печатном варианте) впервые в отечественных источниках отмечены «калантыри злачены». Доспех этот в точности неизвестен. Считают, что он состоял из двух застегивающихся на боках и плечах безрукавных половин. Каждая половина в свою очередь имела несколько рядов крупных соединенных кольцами пластин. Наспинные доски делались мельче[247]. Калантари (колонтари) использовались в позолоченном виде в России и в середине XVI в.[248]
По мнению В. Л. Виноградовой, в обоих упомянутых произведениях о Куликовской битве «злаченые калантыри» — термины, не соответствовавшие оружию XIV в., а навеянные поздней эпохой — XVI–XVII вв.[249] С этим справедливо не согласился Л. А. Дмитриев, указавший, что Кирилло-Белозерский список Задонщины (где интересующее нас слово присутствует) заставляет говорить о более раннем возникновении термина — во всяком случае не позже середины XV в.[250] С моей точки зрения, нет препятствий соотнести калантари с эпохой Дмитрия Донского. В данной связи следует отметить, что происхождение рассматриваемого термина указывает на Среднюю Азию. Имеется, например, в виду встреченное в «Книге побед» Шереф ад-Дина Йезди под 1395–1396 гг. название административного чина «калантар» (старшина)[251]. Видимо, с этим персидским и таджикским словом и следует связывать обозначение одноименного защитного прикрытия.
Итак, перечисленное в произведениях Куликовского цикла вооружение русского войска характеризуется как евразийское по своему составу и происхождению. Оно включало изделия Запада (мечи, шлемы, сулицы, кончары, корды, кинжалы), Востока (шлемы, байданы, калантари) и собственные (мечи, сабли, щиты, шишаки, стрелы, пластинчатые доспехи). Номенклатура вооружения произведений Куликовского цикла указывает на широкую осведомленность московских оружейников о военных новинках Запада и Востока. Здесь угадывается активность русских торговых и технических связей со Средней Азией, Кавказом, Крымом, Литвой и Ливонией.
Судя по таким наименованиям, как шишак, байдана, калантарь, еловец, булат, в русскую военную лексику проник ряд восточных наименований, впрочем не всегда непременно указывающих свой географический первоисточник. Некоторые из них (корд, кинжал, кончар) в Восточной Европе появились, видимо, не с Востока, а с Запада или генуэзского юга.
Было бы неверным представлять вооружение армии Дмитрия Донского эклектически набранным со всего мира. Привозные образцы приспосабливались к местным условиям и сами обогащали местное военное дело. Такие наименования, как «байданы булатные», «калантари злаченые», «шишаки московские», предполагают местное изготовление этих вещей по привозным образцам.
Удивительно само разнообразие «орудий войны». Несмотря на изнурительные сражения, постоянное разрушение городов и мастерских, традиционный военный арсенал Руси предстает к моменту Куликовской битвы пополненным техническими произведениями международного класса. О какой-то отсталости или односторонней ориентации на татарские военные обычаи говорить не приходится. На Руси XIV в., видимо, осуществлялся широкий и самостоятельный отбор наиболее приемлемого западного и восточного воинского снаряжения. Характерно, что именно в XIV в. деятельность того или иного политического и военного руководителя оценивалась в зависимости от того, насколько он «ратное художество отвсюду навыщаше и в сих искусен бываше, и мужествен, и крепок, и страшен супостатом»[252].
Полностью воссоздать международный по своему составу боевой арсенал Руси XIV в., к сожалению, затруднительно. Произведения Куликовского цикла высветили лишь отдельные факты. Действительное развитие военного производства было много богаче. Показатель возросшей активности военного ремесла эпохи Дмитрия Донского — освоение пороха и пушек, новых форм щитов,[253] шлемов, защитной одежды, колющего оружия, все возрастающее производство доспеха и белого оружия из булата.
Русское военное дело в XIV в. переживало период возрождения. Оно при этом вовсе не находилось в европейской изоляции или вследствие татарского ига — под подавляющим влиянием Востока. Русь Дмитрия Донского сохранила и приумножила завещанное Киевской державой сочетание собственного и международного оружейного мастерства. Победа на Куликовом поле была достигнута благодаря использованию не столько восточных, сколько общеевропейских боевых средств и приемов ведения ближнего боя.
Ход битвы, потери
По Сказанию о Мамаевом побоище, русские войска расположились на Куликовом поле накануне битвы. В день сражения эти силы были построены в боевой порядок где-то до 6 ч дня[254]. Далее упоминается высокое место, откуда русское командование наблюдало за готовыми к бою отрядами и их поднятыми стягами. Сказание приводит и другие детали пребывания войск на Куликовом поле. Здесь в обращении к войску великий князь призывал воинов сохранять нерушимость строя. А в ночь перед битвой он вместе с воеводой Дмитрием Боброком, находясь между двумя враждующими силами, «испытывал приметы». «В рассказе о гадании сказалась душа русского народа, грозного и в то же время жалостливого к своим врагам: "Земля плачет" чужеземным языком о детях своих. Эта печаль о погибших детях и неутешных матерях — высокая народная правда, вечная жажда мира и справедливости»[255].
Начало дня великого сражения последовательно, в отличие от Сказания, с конкретным указанием времени переправы через Дон, отображено в Летописной повести о Куликовской битве. Согласно ей, 8 сентября 1380 г. на рассвете русская армия в боевом порядке по наведенным накануне мостам и разведанным бродам перешла Дон. По Никоновской летописи, после перехода через реку мосты были разрушены. Этим предотвращалась возможность глубокого обхода и удара татар, а также литовцев с тыла.
День встречи враждующих войск был выбран не случайно. Он совпал со «светоносным» праздником рождества Богородицы. Туман задержал сближение двух армий, поэтому оно произошло с опозданием: «Бе же и мъгла тогда велика, потом же мъгла уступи, тогда преидоша вси за Дон… и выидоша в поле чисто на усть реки Непрядвы исполчився. И яко бысть в 6 час дни, начаша появливатися оканнии татарове в поле чисте и исполчишася противу хрестьян»[256].
«Исполчение» русских войск, которое, по свидетельству источников, произошло непосредственно на Куликовом поле, действительно имело место, но, очевидно, в основном повторяло принятое во время остановки у Дона 6–7 сентября 1380 г. Сообразно топографии местности и другим особенностям новой позиции взаимное расположение полков могло быть изменено. Как бы то ни было, войска, выстроившиеся на Куликовом поле, в любой момент могли принять ближний бой: «Ужо бо русскые кони окрепишася от гласа трубънаго, и койждо въинидеть под своим знаменем. И видети добре урядно плъки установлены поучением крепкаго въеводы Дмитреа Боброкова Волынца»[257]. В дубраву вверх по Дону был выдвинут засадный полк под руководством князя Владимира Серпуховского. Ход боя показал, что татары ничего не знали об этом скрытом резерве. Дубрава, о которой шла речь, судя по старинным описаниям и планам Куликова поля, примыкала к левому крылу русских войск и частично находилась в его тылу на берегу р. Непрядвы.
Главнокомандующий русской армией в последний раз объехал полки. Он по дружинной традиции призвал воинов не бояться смерти «за братию нашу, за все православное христианство». Если доверять свидетельству Никоновской летописи, то в своей речи великий князь явно имел в виду пестрый, сборный состав областных ратей, напоминал об общерусском единстве рода, племени и веры. «И слышавше сие… мужествени быша, яко орли летающе и яко лвы рыкающе на татарьские полки»[258]. В передаче В. Н. Татищева, воины «всюду отвесчеваху ему (князю Дмитрию.—
В большом полку у главного знамени князь Дмитрий Иванович отдал «царскую приволоку», коня и знаки власти своему любимцу Михаилу Андреевичу Бренко. В ходе битвы боярин Бренко, которого прорвавшиеся к главному знамени татары приняли за великого князя, погиб как герой. Во время боя противники стремились достичь и опрокинуть главное знамя и захватить или уничтожить самого командующего. Знал это правило и князь Дмитрий. Однако, возлагая свою одежду на любимца, он по верному замечанию Д. Иловайского, никоим образом не мог предвидеть все случайности предстоящего боя, предвидеть, что боярина непременно убьют вместо него самого[260]. Эпизод с переодеванием объясняется не трусостью предводителя, а его военной предусмотрительностью. В. Н. Татищев сообщал, что великий князь «сам хотя полки управляти и, где потреба, явится помосчь подавати»[261]. Об этом среди воевод шла речь еще при «уряжении» полков накануне битвы. Тогда местом пребывания главнокомандующего был определен большой полк. В предвидении переменчивых событий данное намерение оказалось изменено. Дмитрий Иванович сам решил выезжать в «горячие точки» сражения. Между тем главнокомандующий был весьма приметен. В Никоновской летописи сохранился его словесный портрет: «Беаше же сам крепок зело и мужествен, и телом велик и широк, и плечист, и чреват велми, и тяжек собою зело, брадою же и власы черн, взором же дивен зело»[262]. Выделяясь своим видом и одеянием, в бою он бы наверняка привлек внимание врага и послужил ему верной мишенью. Оставляя постоянно находившегося при знамени двойника и сам будучи замаскирован под обычного воина, князь мог безопаснее скакать от полка к полку, на ходу следить за боем и в нужный момент давать распоряжения о посылке подкреплений. Необходимость разъездов диктовалась как масштабами сражения, затруднявшими единое руководство, так и отсутствием на русской части Куликова поля возвышенности, достаточно высокой, чтобы просматривать всю татарскую его сторону. В этом отношении позиция Мамая была предпочтительнее. Он в окружении свиты наблюдал сражение с господствующего над местностью холма. Все сказанное поясним сведениями источников.
В начале сражения Дмитрий Иванович ездил в сторожевой полк, т. е. на переднюю линию завязавшейся борьбы, «и, мало тамо пребыв, возвратися паки в великий полк»[263]. Разгадку такого выдвижения находим на примере среднеазиатского военного наставления, где предводителю войска рекомендовалось распознать, нападет ли неприятель всеми силами или отдельными отрядами[264]. Находясь впереди, Дмитрий Иванович действительно мог разглядеть и оценить выступавшие навстречу силы Мамая.
Наведя противника на ложный след, полководец в ходе сражения отбросил дальнейшую осторожность. Захваченный страстью борьбы и рискуя жизнью, он принял непосредственное участие в сече. В момент схватки главных сил Дмитрий Иванович «бися в лице с татары на пръвом суиме… многа ударения прият по главе и по всеему телу», был весь «обит» его доспех,[265] пали две лошади, не уцелела свита. Немногочисленные свидетели видели князя бьющимся в окружении татар. В конце концов оглушенный ударами, он, чудом избежав смерти, выбыл из боя[266].
Одно из правил тимуровского полковождения гласило, что если главнокомандующий будет вынужден принять личное участие в битве, то пусть делает это не слишком рискуя собой, так как его смерть произведет на войско самое гибельное впечатление[267]. О такой же заповеди напоминали Дмитрию Ивановичу и воеводы. Они просили его не выезжать вперед, но стоять «назади или на криле, или негде в опришном месте»[268]. На что он отвечал: «Братья моя, да потягнем вси съодиного, а сам лице свое почну крыти или хоронитися назади? Не могу в том быти, но хощу якоже словом, такожде и делом напереди всех и пред всими главу свою положит за свою братью и за вся крестьяны, да и прочий, то видевше, приимуть с усердием дерзновение». В приведенных словах отважного воителя нет недостоверного. Заметил это еще летописец, записавший: «Да якоже рече, тако и сътвори»[269].
Феодалы XII–XV вв. — воины, зачастую любившие лихие схватки и звон оружия. Они первыми врубались в гущу врагов, увлекая за собой бойцов. Эти качества унаследовал и Дмитрий Иванович. Он командовал центральным полком в битве на Воже в 1378 г. и как рядовой воин доблестно рубился на Куликовом поле. Позже, в год свержения монгольского ига (1480 г.), архиепископ Вассиан, призывая Ивана III на новую битву с татарами, вспоминал Дмитрия Донского, который «скочи на подвиг и напред выеха и в лице став против»[270] Мамая. Иван III, осторожный политик и создатель могучего государства, в отличие от своего храброго предшественника не любил сечи и избегал посещать полки[271]. Век единоборцев-князей остался позади, но их подвиги всякий раз с новой силой воодушевляли потомков.
Обратимся теперь к ходу битвы, которая, по достоверному показанию Летописной повести, продолжалась около 4 ч (от 6 до 10 ч; в переводе на современный счет времени— от 11 ч 35 мин до 15 ч 35 мин) и вызвала горестное восклицание древнерусского книжника: «О горький час! О година крови исполнена»[272].
Бой завязали сторожевые полки, что скорее всего означало разведку боем, обоюдное «прощупывание» сил. «Сам же князь великий наперед в сторожевых полцех ездяше и, мало тамо пребыв, возвратися паки в великий полк»[273]. По-видимому, во время пребывания впереди было распознано намерение татар произвести схватку всеми силами. К этому же приготовились и русские части. Спускаясь с возвышенностей («с шеломяни»), противники начали сходиться. «И удари всяк въин по своему коню, и кликнуша единогласно "С нами бог!", и пакы: "Боже христианский, помози нам!". Погании же… свои богы начаша призывати»[274]. Русские шли не торопясь, ордынцы— «борзо». Неожиданно произошла заминка. Татары «не поступающе сташа… и тако сташа, копиа покладше, стена у стены, кождо их на плещу предних своих имуще, преднии краче, а задний должае»[275]. Перед нами довольно редкий в монгольской тактике случай применения пешего ощетинившегося копьями строя. Насколько известно, ордынцы в походах на Русь не использовали пехоту. Не обратились ли они к этому роду войск, убедившись в его эффективности и популярности в русских землях? Симптоматично, что в 90-е гг. XIV в. пехота была подобающе оценена и широко применена Тимуром.
Внезапная остановка татарской конницы под прикрытием пеших копейщиков в самый, казалось бы, неподходящий момент сближения ратей точно объяснена Никоновской летописью: «Ибо несть места, где им разступитися». Очевидно, поле боя оказалось для ордынцев слишком тесным, и они задержались, чтобы перегруппировать силы, видимо, только тогда обнаружив всю невыгоду предложенного им места сражения.
Во время упомянутой задержки состоялся поединок инока Пересвета и татарского богатыря. Оба храбреца сшиблись на копьях, поразив друг друга. Исход поединка рассматривался обычно как предсказание победы какой-то одной стороны; здесь же обе воюющие стороны оказались перед неизвестностью, как бы в равном положении. Сразу же после поединка (в 7 ч дня) рати пошли на бой всеми силами.
Развернувшуюся затем на Куликовом поле картину боя историки представляют как одновременное столкновение трех расположенных по фронту длиной 5, 5.5 и даже 10 км[276] русских полков с татарскими (строй последних неизвестен). На исследователей влияет сама трехчастная схема линейной разбивки войска (на чело и два крыла). При этом не учитывается и топография поля битвы. Полки помещают перед холмами, реками, долинами, а то и на месте вырубленных в XIX в. дубрав. Такие реконструкции вряд ли убедительны. Растянутость подразделений на поле брани делала бы их плохо управляемыми. Построенные в боевой порядок полки имели перед собой не пересеченную местность, а открытое ровное пространство (по словам Никоновской летописи: «Поле чисто и место твердо»). Кроме того, как сами полки, так и составляющие их отряды могли выдвигаться на передовую позицию не все сразу, а, как подсказывают примеры международного полковождения, последовательно, сообразуясь с подходящими силами противоположной стороны. В рассматриваемом случае источники указывают на первоочередное выдвижение к фронту боя не трех, а двух подразделений, а именно полков передового и правой руки (рис. 9). О двух вступивших в бой полках сообщают летописная и распространенная редакции Сказания о Мамаевом побоище, а также точная в деталях Никоновская летопись[277] Сказание основной редакции называет, правда, три встретивших татар русских полка, но тут же добавляет, что отряды «поганых» двигались навстречу «обапол», т е. по обеим сторонам поля[278]. В период сближения противников поле сражения было, возможно, разделено продольно на две части по числу занимающих его по фронту подразделений Объяснить все это можно только относительной узостью места сражения, на котором как русские, так и татары не могли развернуть крупные силы.
В ходе завязавшегося сражения первоначальный боевой порядок изменился, во всяком случае был уплотнен Татары старались ввести в бой одновременно как можно больше войск. В дело были брошены главные силы: «И о часе седьмом соступишась обоюду крепце всеми силами и надолзе бишася»[279]. Ожесточение боя нарастало. Вместе с этим усиливалась ставшая неимоверной теснота. С неотразимой документальностью воспроизводит картину рукопашной Никоновская летопись: «И паде татарьское тело на христьаньском, а христианьское тело на татарьском, и смесися кровь татарскаа с христианьскою, всюду бо множество мертвых лежаху, и не можаху кони ступати по мертвым не токмо же оружием убивахуся, но сами себя бьюще и под коньскыми ногами умираху, от великиа тесноты задыхахуся, яко немощно бе вместитися на поле Куликове… множества ради многых сил сошедшеся»[280]. Характерно, что источники не упоминают о пленных.
В период рукопашной происходили схватки отдельных единоборцев. С редкой подробностью сообщает об этом Летописная повесть о Куликовской битве: «Инде бяше видети русин за татарином гоняшеся, а татарин сии настигаше, смятоша бо ся и размесиша, кийждо до своего супротивника искаше победити»[281]. Источники сохранили описание волнующих эпизодов схваток этих людей. Так, Стефан Новосильский рассказывал, что, увидев уже пешего великого князя, бившегося против четырех врагов, пытался ему помочь, но не сумел из-за множества убитых быстро подъехать. Едва смог поразить одного из наступавших на Дмитрия Ивановича, как на него самого наехало трое. От верной гибели Новосильского спасла случайность — он сорвался с коня и «пребых… во трупу мертвом»[282].
В описаниях Сказания о Мамаевом побоище отчетливо угадывается, что организованная борьба велась не отдельными храбрецами, а сплоченными подразделениями. Во время рукопашной из строя выбывало в некоторых случаях сразу несколько находившихся рядом воинов. Иногда это были князья и бояре с их окружением, люди одного города или вотчины, родственники, бойцы малой тактической единицы. После окончания битвы на поле боя нашли павших рядом белозерских, угличских, дорогобужских князей. Рядом лежали слуга и господин. Люди, судя по всему, умирали примерно на тех же местах, где сражались и держали строй бок о бок друг с другом.
Тесный бой слитных подразделений весьма точно передают миниатюры Лицевого свода XVI в. (рис. 10). В ходе побоища массовые потери понесла русская пехота: «Аки древеса сломишася и аки сено посечено лежаху»[283]. Cудя по этой записи, полегли целые ряды бойцов. Сопровождая текст миниатюра Лицевого свода довольно реалистически передает избиение «пешцев» всадниками с саблями (рис. 11). Все свидетельства о битве достоверно раскрывают важнейшее тактическое правило средневековья, заключавшееся в том, что результативный бой велся слитными построениями. Как только они разрушались, организованное сопротивление прекращалось, а уцелевшие обращались в бегство.
Сражения XIV в., как удается установить, отличались от таковых же, например, XII в. применением последовательных многократных атак и большей самостоятельностью действий отдельных подразделений. Относится это и к рассматриваемой битве. К финальной ее фазе принадлежит сообщение В. Н. Татищева о том, что «татаре бо въезжаху в руские полки, а руские в полки татарские»[284]. Указанный прием реален и связан с глубоким вклиниванием тактических единиц в ряды друг друга В параллель приведем слова Шереф ад-Дина Йезди, относящиеся к битве Тимура и Тохтамыша в 1391 г., о том, что один из противников прошел сквозь строй другого и, остановившись, построил свои ряды в его тылу[285]. Сопоставление русских и среднеазиатских источников, касающихся военного дела, в данном случае лишний раз убеждает в международном сходстве ряда тактических правил конца XIV в.
Если начальная стадия битвы описана в источниках с подробностями, то ее середина и финал были почти полностью заслонены эмоциональной стороной события. Тем более ценны уникальные сведения, приведенные В. Н. Татищевым, о действиях полков в разгар битвы, что отнюдь не расходится с отдельными, подчас случайными замечаниями на эту же тему других источников Куликовского цикла. Остановимся на выяснении этих недостаточно установленных событий.
Общая рукопашная, развернувшаяся на Куликовом поле в разгар битвы, перемалывала силы враждующих, но не давала им перевеса. Убедившись в том, что обойти русских невозможно, татары сконцентрировали свой удар в центре русского построения. Им, очевидно, удалось прорвать фронт выдвинутых вперед русских полков и подойти к большому полку. По словам В. Н. Татищева, это подразделение (включавшее владимирцев и суздальцев), «бияся на едином месте, не можаше одолети татар… ни татары могусче я сломити». Активную поддержку центру оказали отряды правого крыла. Там князь Андрей Ольгердович неоднократно атаковывал татар, «но не смеяше вдаль гнатися, видя большой полк недвижусчийся, и яко вся сила татарская паде на середину (этого полка. —
На исходе 8 ч дня татары захватили инициативу в свои руки. Настал кризисный момент сражения. Казалось, что они «от всюду заидоша, оступиша около христьян»[287]. Множились общие потери. Сеча затронула не только рядовых бойцов, но и командиров. «Начаша татарове одолевати и уже много от… князей, бояр и воевод аки древеса склоняхуся на землю»[288]. Выбыл из строя главнокомандующий — князь Дмитрий Иванович — и был убит его двойник — боярин Михаил Андреевич Бренко. Положение усугублялось тем, что русским «солнце бе во очи и ветр»[289]. Древние считали такое положение крайне невыгодным для боя.
Неприятелю удалось вклиниться в боевые порядки русских и в большом полку подсечь главное знамя войска. Обычно в сражении это вело к незамедлительному бегству. Однако произошло почти невероятное. Несмотря на зловещие признаки разъединения строя и частичного нарушения боевого порядка, русские части, проявив беспримерное упорство, стойко сопротивлялись. Паника коснулась лишь неких московских «небывальцев», которые «на бег обратишася»[290]. Но отступать было некуда. В тылу протекали Непрядва и сложный для переправы Дон. Между тем поле битвы превратилось в огромное побоище:
«Бывшу же яко девяти часом, и бысть такая смятня, яко не можаху разбирати своих»[291]. Ордынцы, судя по тому что они «всюду одоляюще», ввели в дело, видимо, все свои силы, не оставив резерва. Это был роковой просчет. Увлекшись преследованием полка левой руки, татары миновали дубраву. В это время с фланга и тыла на них внезапно обрушился засадный полк. В. Н. Татищев прибавляет здесь еще одну неизвестную подробность: «А князь Дмитрий Ольгердович созади большаго полку вступи на то место, где оторвася левый полк, и нападе с северяны[292] и псковичи на большой полк татарский»[293]. Речь идет о частном резерве великокняжеского большого полка. Назначение подобного подразделения обрисовано в «Книге побед» Шереф ад-Дина Йезди. Его, по словам восточного историка, ставили позади главного корпуса, с тем чтобы «во время самого разгара сражения, когда сходятся храбрецы с обеих сторон, схватиться друг с другом; если у одной из частей его (Тимура. —
Удар засадного полка и выступление тылового резерва радикально изменили ход битвы (рис. 12). Момент броска этих частей был выбран удачно: солнце и ветер переменились и были теперь направлены в лицо неприятелю. Отряды Мамая, прорвавшиеся к Непрядве, как бы попали в мешок — были атакованы с флангов и тыла и первые подвеглись уничтожению[295].
В стремительном кавалерийском бою всадники быстро устают. Истекшие два часа рукопашной предельно измотали обе стороны. Встречный удар, который нанесли свежие силы русских, татары выдержать не смогли. Согласно Никоновской летописи, беспощадная оценка сложившейся тогда новой обстановки была дана самими ордынцами: «Наши же руки ослабеша и плещи усташа, и колени оцепенеша, и кони наши утомлены суть зело»[296]. При появлении новых полков татарское войско охватила паника. Первым, как можно догадаться, побежал вклинившийся в расположение русских частей большой татарский полк. Наступательный порыв московских войск был настолько велик, что даже раненые, кто мог, снова вступили в бой. Мамай пробовал организовать сопротивление в глубине своих войск. «И ту вскоре сломите и вся таборы их (татар. —
Разгром ордынцев был полный. Вооруженное преследование продолжалось всю вторую половину дня. К вечеру ратники возвратились каждый под свое знамя[299]. Боевое состояние войска вызывалось ожиданием литовской армии. Было еще неизвестно, что находившийся в одном переходе от Куликова поля князь Ягайло, узнав о поражении своего союзника Мамая, повернул армию и «побежа назад с великою скоростию, никим же гоним»[300].
Так закончилась Куликовская битва — одно из величайших сражений русской истории, в котором с беспримерной силой проявились мужество русских воинов и полководческий талант их командиров.
После битвы все Куликово поле было завалено телами погибших и раненых. Вид побоища поразил с трудом разысканного и едва пришедшего в себя великого князя. При объезде поля главнокомандующий увидел, как сообщают источники, драматическую картину гибели многих своих виднейших сподвижников. Их останки в колодах были отправлены в родные места для погребения. Что касалось рядовых воинов, то их даже невозможно было точно сосчитать: «Зане телеса христианстии и бесурманстии лежаху грудами ... никто всех можаше познавати, и токо погребаху вкупе»[301]. Похоронами занимались шесть дней — все время, пока войско, находясь на поле битвы, «стояло на костях» (рис. 13): «Повеле ямы копати великие на превысоцем месте»[302]. По достоверному преданию, братские могилы были устроены на месте д. Монастырщины[303]. Судя по названию, здесь раньше стоял монастырь, получивший имя в честь рождества Богородицы, ежегодно праздновавшегося 8 сентября[304]. Источники Куликовского цикла дают редкую возможность представить, какое количество русских людей пало в великой битве.
В историю Руси 1380 г. вошел как год торжества победителей и скорби по массовым жертвам Донского побоища. Тогда во многих местах страны поминали убитых, а участники битвы были воспеты как национальные герои: «Тем воеводам при животе честь, а по смерти вечная память». Ряд имен погибших сподвижников Дмитрия Донского был помещен в государственный пергаменный синодик, другие были сохранены летописцами и древнерусскими книжниками и оказались в местных записях и родовых преданиях. В Ермолинской летописи после списка погибших в битве предводителей добавлено, что «их же имена писана в книгах животных, зде же токмо написах князей, бояр старейших, воевод, а прочих оставих множества ради»[305]. Для уточнения состава главных, точнее — полковых командиров, участвовавших в великой битве, приведем их имена в том порядке, как они следуют в синодике и некоторых других источниках.
В государственном пергаменном синодике,[306] древнейшая часть которого датируется XIV–XV вв., среди «убиенных от безбожного Мамая» оказались записаны из командиров передового полка[307] князь Федор Белозерский и сын его Иван, командир того же полка воевода коломенцев Микула Васильевич Вельяминов, воевода владимирцев и юрьевцев Тимофей Васильевич Волуй, один из командиров сторожевого полка воевода переяславцев Андрей Иванович Серкизов, также один из командиров сторожевого полка Михаил Иванович Акинфович, один из командиров большого полка боярин Михаил Андреевич Бренко, полка левой руки — Лев Морозов, командир разведчиков Семен Малик Приведенный список по записи почти современен Куликовской битве и соответствует такому же перечню близких к рассматриваемым событиям Симеоновской — Троицкой летописей, добавляющих в этот ряд еще и Александра Пересвета[308].
Характерен состав названных выше лиц. Почти все они являлись полковыми командирами, назначенными во время построения на берегу Дона накануне сражения. Поэтому они и были по иерархическому признаку первыми внесены в синодик и летописи. Исключение составляет окольничий Тимофей Васильевич Волуй, не числящийся среди полковых начальников. Согласно В. Н. Татищеву, в критическую фазу боя, когда враги врезались в большой полк, в котором к тому времени отсутствовали два командира: великий князь и погибший Михаил Бренко, именно Тимофей Васильевич и Глеб Друцкий (у Татищева, видимо, неточно — Брянский) «зело крепце бишеся и не даюсче татаром одолевати»[309]. Совершенно очевидно, что оба этих человека в тот момент действовали как вставшие на место выбывших новые полковые руководители. Таким образом, первоначальные записи коснулись в первую очередь главных войсковых предводителей. Из 23 таких предводителей, назначенных на донском смотре, шесть, а вместе с Т. В. Волуем семь погибли в сражении; это составляло почти треть высшего командного состава русской армии.
К приведенному списку убитых в различных произведениях Куликовского цикла добавлены и другие военачальники: князья Федор Тарусский и брат его Мстислав, Владимир Дорогобужский, Угличские, Белозерские, Дорогобужские, Ярославские, Иван Михайлович Моложский, Юрий Мещерский, воеводы Константин Кононович, Иван Иванович Акинфович[310]. Не продолжая перечня (это требует специальных разысканий), отметим, что из 44 упомянутых источниками в качестве участников Куликовской битвы князей погибли 24[311]. Речь идет о войсковых командирах разных, преимущественно весьма высоких рангов. Приведенные данные можно дополнить еще одним списком — так называемых боярских потерь. Думаю, что в этот более массовый и безымянный список включали не только бояр, но и детей боярских, и слуг вольных. Все они являлись по большей части начальниками мелких тактических единиц.
Список боярских потерь содержится в Задонщине и Сказании о Мамаевом побоище и несомненно составлен по записям, произведенным на самом Куликовом поле. Он включает людей, находившихся в 20 из 40 (подсчет наш) собравшихся на битву ополчений. Список поэтому неполон (по-видимому, обобщен), но учитывает основные контингенты оказавшейся на Дону русской армии, в особенности ее московскую часть.
Данные о количестве обозначенных в списке бояр, новгородских посадников, литовских панов[312] в сравнении с неправдоподобно громадными цифрами источников о численности русского войска кажутся вполне «умеренными» и, видимо, не лишены достоверности. Здесь перечислены бояре московские, белозерские, коломенские, серпуховские, переяславльские, костромские владимирские, суздальские, муромские, ростовские, дмитровские, можайские, звенигородские, угличские, из Нижнего Новгорода, галичские, посадники из Великого Новгорода, литовские паны. В некоторых списках Сказания о Мамаевом побоище добавлены бояре ярославские и тверские[313]. Общее число жертв в разных источниках (и их редакциях) колеблется от 543 до 604. Если же иметь в виду составленный нами с учетом пропусков и дополнений и некоторого различия в цифрах сводный список потерь, то общее число составит от 697 до 873 человек. Привлекая же наиболее правдоподобные цифры, содержащиеся в Задонщине и основной редакции Сказания о Мамаевом побоище, мы получим общий итог, приближающийся к 800 человек.
В какой мере выведенное число отражает общее количество людей, погибших в битве? Из источников европейского средневековья явствует, что командира мелкой тактической единицы («копья») окружало несколько (три и более) человек. Один раз в Сказании о Мамаевом побоище упомянут такой отряд, состоящий из 10 воинов[314]. Учитывая, что численность мелких тактических единиц была непостоянной, а в Куликовской битве больше обычной, можно допустить, — что павшие в 1380 г. военачальники руководили 5–8 тыс. бойцов. Названные цифры неравноценны общевойсковым потерям. Вряд ли во всех случаях будет точным утверждение о том, что смерть командира обязательно сопровождалась поголовным истреблением его свиты или тем более всего подразделения. Сопоставление вышедших из строя начальников и рядовых в нашем случае, думаю, не подчинено прямой зависимости. Из всего сказанного можно сделать следующие заключения. Судя по списку боярских потерь, они полностью или частично затронули не одну сотню мелких тактических единиц и тяжелейшим образом отразились на 20 главнейших контингентах сражавшейся на Куликовом поле русской армии. Далее, если верно соотношение 800 учтенных в списке «бояр» с 5–8 тыс. воинов, а непосредственно находившаяся на поле боя армия включала (как можно предположить) не менее 40 тыс. (с обозными 50–60 тыс.; см. с. 65–66) человек, то доля командирских потерь составляла пятую или восьмую часть всего ее «офицерского» состава.
Приведенные выше расчеты, разумеется, гипотетичны и могут, пожалуй, измениться в сторону более значительных цифр. Источники называют число убитых с русской стороны на Куликовом поле от 253 тыс. до 360 тыс. Цифры, что и говорить, фантастические и невероятно преувеличенные. Общее количество русских потерь, если доверять В. Н. Татищеву, — 20 тыс. человек, т. е. примерно треть всей армии. Некоторое подтверждение эти данные находят в том, что на поле боя 8 сентября 1380 г. погибла треть всех высших командиров. Каким бы ни было истинное число жертв Куликовского побоища, оно значительно сократило воинские силы страны. Летописец горестно записал: «Оскуде бо отнюдь вся земля Рускаа воеводами и слугами, и всеми воиньствы, и о сем велий страх бысть на всей земле Рустей»[315].
Обращаясь вновь к характеристике Куликовской битвы, скажем о возвращении победителей. Нагруженная обозом с ранеными и сильно поредевшая русская армия 14 сентября, в день воздвижения креста, перешла Дон и 21 сентября прибыла в Коломну. 1 октября войскам была устроена торжественная встреча в Москве. Обратный путь, включая остановки в Коломне и Коломенском, занял около 11 дней, как и путь к Дону. Роспуск отрядов по домам происходил по мере приближения к Москве. По пути домой на некоторые из них нападали рязанцы и литовцы. Дмитрий Иванович хотел уже было послать рать на Олега Рязанского, но тот оставил свою столицу, а рязанские бояре приняли московских наместников. Едва ускакавший с Донского побоища Мамай стал собирать «остаточную рать», чтобы «изгоном» вновь идти на Русскую землю, но сокрушенный ханом Тохтамышем бежал в Кафу, где и был убит.
Так закончилась продолжавшаяся почти два месяца Куликовская эпопея. Летописец оценил ее в следующих, исполненных глубокого смысла словах: «Князь же великий Дмитрий Иванович с прочими князи русскыми и с воеводами, и с бояры, и с велможами, и со остаточными плъки русскыми, став на костех, благодари бога и похвали похвалами дружину свою, нже крепко бишася с инопленникы и твердо за нь брашася, и мужьски храброваша, и дръзнуша по бозе за веру христианьскую, и возвратися оттуда (с Куликова поля. —
Историческое значение битвы
Битва на Куликовом поле необычна по результатам и последствиям. Некоторые из этих последствий имели временный характер; другие по своему воздействию оказались обширными и длительными; третьи, сразу назовем их морально-патриотическими, живы и сегодня. Куликовская битва явила собой крутой перелом в исторических судьбах русских земель, всколыхнула широкие общественные слои, вызвала подъем национального самосознания. Куликовская эпопея оказалась выдающейся по своему народно-освободительному характеру. Она открыла новый период русской истории, когда весь народ поднялся к решительной и открытой борьбе против поработителей.
Исход Куликовской битвы оказал глубокое воздействие на политическое, общественное и культурное развитие страны. Возник новый преобразующий фактор — фактор победы, который способствовал освобождению Руси от монголо-татарского ига, ускорил преодоление феодальной раздробленности и создание единого общерусского государства. Недаром год битвы послужил для летописцев и древних книжников новой вехой отсчета исторических событий[317]. Каким бы сложным и трудным ни показалось развитие Руси в XV в., оно во многом происходило под влиянием военного успеха, достигнутого в 1380 г.
На Куликовом поле была одержана военная победа и во всем блеске продемонстрированы достижения русского военного дела[318]. Это прежде всего касалось сбора и организации единого сплоченного войска. В событиях 1380 г. общерусская федеративная армия обнаружила свою жизнестойкость и боеспособность. Такая армия могла решать задачи государственного масштаба. Опережавшее политическое объединение русских земель создание общерусского войска со всей очевидностью показало, что победа в генеральном сражении может быть достигнута только объединенными усилиями всех частей Руси.
Война 1380 г. основывалась на применении русскими наступательной стратегии, связанной с последовательным упреждением действий противника, и концентрировании сил на главном направлении удара для завязки генерального сражения. Такой подход к военным операциям был новостью XIV в., он опрокидывал укоренившиеся представления о военной слабости «русского улуса», его безысходной подчиненности Золотой Орде Доктрина извечного военного превосходства монголо-татар над их соседями исповедывалась и Мамаем. В результате ордынское командование допустило недооценку боеспособности и мобильности русских сил, что повлекло серию роковых просчетов и ошибок. Ордынцам было навязано тактически невыгодное для них место сражения. В отношении службы охранения, разведки, выделения общего и частного резервов русские превзошли своего противника.
Действия воинов Дмитрия Донского отличались сплоченностью, упорством, убежденностью в правоте своего дела. Во главе тактических подразделений были поставлены умелые, опытные командиры. Большое значение придавалось моральному фактору. Войско было воодушевлено идеями борьбы за спасение Родины. Оно не дрогнуло в критический момент сражения. Здесь с небывалой силой проявился массовый героизм и простых людей, и их командиров. Не случайно Куликовская битва воспета в веках как пример общенародного подвига.
Успех сражения 1380 г. был достигнут благодаря использованию международных по распространению, технически передовых военных средств. Это вооружение не оказалось бы столь эффективным, если бы не соответствовало глубоким традициям местного оружейного мастерства, вековому умению владеть разнообразными средствами ближнего боя.
Война 1380 г. обогатила стратегический и тактический опыт прежде всего самих победителей. Уроки сражения на Дону не были забыты и повлияли на дальнейшее развитие военного искусства как русских, так и их соседей. Стремление разбить противника по частям, использование крупных сил в одном месте, созыв ратей по городам и областям, комплектование полков несколькими отдельными отрядами — «стягами», определенное построение этих подразделений, марши-мобилизации, применение конницы совместно с пехотой, тщательная оценка обстановки и подготовка боя, глубокая разведка, охранение войска с помощью передовых отрядов, выделение резервов, создание лично преданных полководцу тяжеловооруженных соединений, воспитание у бойцов стойкости и дисциплины, знание неприятельских приемов боя и его арсенала — все это было известно и до Куликовской битвы, но в ней отточено, преобразовано и удержалось в последующем полковождении.
Победа на Куликовом поле впервые после поражения в битве на Калке (1223 г.) нанесла тяжелый удар по самому грозному врагу Руси, она вернула народу веру в свои силы и вдохновила его на дальнейшую борьбу за свободу и независимость. На берегах Дона была разгромлена крупнейшая, существовавшая более 15 лет в качестве государственного образования западноволжская татарская орда[319]. Поражение агрессора свидетельствовало о возросшей мощи русского оружия. Русские отряды в 1380 г. оказались сильнее своего самого опасного противника, ибо смогли одолеть его в открытом генеральном сражении. На Куликовом поле был окончательно развеян миф о непобедимости ордынской конной армии.
В результате Куликовской битвы на «повестку дня» был поставлен вопрос о полной ликвидации монголо-татарского ига. Многие поколения русских людей мечтали и надеялись, что дождутся своего освобождения. Однако только в эпоху Дмитрия Донского эти ожидания стали сбываться. Освобождение от татарской неволи казалось тогда уже делом ближайшего будущего. Недаром в своем духовном завещании 1389 г. князь Дмитрий Иванович, обращаясь к наследникам, с надеждой писал: «Переменит бог Орду, дети мои не имут давати выхода в Орду, и который сын мой возмет дань на своем уделе, то тому и есть»[320].
Разгром Мамаевой орды, однако, не привел к немедленному и полному свержению монголо-татарского гнета. В тот период у Руси для этого еще не хватило сил. Борьба потребовала большего времени и напряжения, чем можно было предположить. Пройдет еще столетие, прежде чем навсегда будет свергнуто ненавистное чужеземное господство. Куликовская битва, таким образом, ознаменовала начало грядущего освобождения страны.
В 1382 г. хану Тохтамышу, собравшему общеордынское войско, удалось захватить и сжечь Москву. Русь не была готова к новому отпору. Слишком дорогой ценой досталась Куликовская победа, унесшая цвет русского воинства. Среди князей, узнавших о новом походе татар, возникло «неединачество и неимоверьство»[321]. Они не смогли созвать достаточного войска и уклонились от генерального сражения. О скромной численности их отрядов можно судить по тому, что пришедший на Волок князь Владимир Андреевич Серпуховский собрал 8 тыс. конных и пеших, а у Дмитрия Ивановича, укрывшегося в Костроме, оказалось только 2 тыс. воинов[322].
«Тохтамышево пленение» побудило историков обратить внимание на отрицательные для Руси последствия Куликовской битвы. Были даже высказаны мнения о том, что это была «одна из тех побед, что близко граничат с поражением», что это военное событие привело к временному ослаблению великокняжеской власти[323]. Думается, что такие заключения даны излишне жестко и не учитывают всей сложности создавшейся обстановки, в том числе и ряда факторов, вступивших в действие после 1380 г.
Нет спора о том, что нашествие Тохтамыша на Москву затормозило дело объединения страны и оживило сепаратизм некоторых соперничающих с великим князем местных правителей[324]. Однако и после похода-реванша 1382 г. в самой Орде стали относиться к Москве более осторожно и осмотрительно. Легитимные права Дмитрия Ивановича на великое княжение были признаны как неоспоримые. Не претендентам из Твери и Нижнего Новгорода, а победителю Мамая достался в конце 1382 г. ярлык на великое владимирское княжение. В 1389 г. Дмитрий Иванович передал великое княжение сыну Василию как свою «отчину» уже без санкции ордынского хана.
В Куликовской битве было серьезно подорвано долговременное военное могущество ордынцев. Грабительский поход Тохтамыша на практически беззащитную тогда страну не может заслонить того факта, что Куликовская битва в отношении людских ресурсов на какое-то время ослабила не только победителей, но и побежденных. Именно это обстоятельство способствовало тотальному разгрому Золотой Орды в 1391–1395 гг. Тимуром[325] и ускорило ее окончательный распад на несколько отдельных образований. Воспоминание об исходе Куликовской битвы было, видимо, свежо в 1395 г., когда, громя Тохтамыша, Тимур вторгся в пределы Рязанской земли и захватил г. Елец. Далее замышлялся поход на Москву.
Создавшаяся ситуация чем-то напоминала времена Куликовской битвы. Не знавшая поражений армия среднеазиатского завоевателя 15 дней в нерешительности стояла у Дона. Очевидно, рассказы о разгроме Мамая пугали Тимура[326]. Узнав, что великий князь Василий Дмитриевич подошел к Коломне и занял берег Оки, победитель ордынцев отказался от дальнейших наступательных операций и повернул свое войско на юг, хотя и обладал в тот период огромным численным перевесом.
Менее всего Тимур считал себя союзником Москвы. Между тем его успешные боевые действия объективно были на пользу Руси. По невольному стечению обстоятельств последовавшие друг за другом разгромы ордынцев в 1380 г. Дмитрием Донским и в 1391–1395 гг. Тимуром положили конец великодержавию Золотой Орды и низвели эту державу на уровень второстепенных[327].
Успех войны 1380 г. усилил влияние Москвы в украинских и белорусских землях, находившихся в то время под властью Литвы. Для православных горожан и духовенства этого государства Дмитрий Донской олицетворял программу консолидации русских земель[328] и их воссоединения в древних незабытых границах. После Куликовской победы московское правительство потребовало от Литвы возвращения Витебского, Полоцкого и Киевского княжеств[329]. По остроумной догадке А. В. Соловьева, у Дмитрия Донского имелся план осторожного, постепенного освобождения недавно захваченных Литвой русских областей путем договоров о вассалитете (по образцу таких же «докончаний» с Тверью и Рязанью)[330]. В 1384 г. великому князю удалось заключить с руководителями Литвы договор, предусматривающий зависимость литовских князей от Москвы и их союзное объединение против Тохтамышевой орды[331]. В дальнейшем, однако, названные дипломатические достижения не были реализованы, что надолго задержало освобождение западнорусских земель. Эту задачу разрешит после полного свержения татарского ига лишь единое Русское государство.
Куликовская битва явилась крупнейшей освободительной битвой европейского средневековья. «И Европа, и Азия очутились перед совершившимся событием и поставлены были в необходимость серьезно считаться с новым фактом мирового значения»[332]. По словам Задонщины, весть о битве дошла до Устюга, за Волгу, до чехов и ляхов, а слава русской военной победы «шибла» к Ургенчу (Орначу), Кафе, Железным Воротам (может быть, не на Кавказе, а на Дунае), Тырнову, Царьграду, Риму[333].
Особое значение побоище на Дону имело для стран Черноморского бассейна и Балканского полуострова, боровшихся с османской агрессией. Успешное выступление Руси против «неверных» вдохновляло славянские народы Южной и Центральной Европы в борьбе с турецкими и немецкими захватчиками[334]. Недаром Куликовская битва воспета в сербском народном эпосе, где она вплетается в тему борьбы славянства с османским игом[335]. Сербские народные песни о героях-мучениках, погибших в 1389 г. на Косовом поле (в результате этой кровопролитной битвы Сербия признала себя вассалом султана), очень напоминают некоторые произведения Куликовского цикла[336].
Как военный успех русских над татарами отметили Куликовскую битву немецкие хронисты и писатели. Из вестия о ней проникли на Запад необычайно быстро. Их, возможно, распространили на съезде в Любеке в 1381 г. побывавшие на Руси ганзейские купцы[337].
Опыт Куликовской битвы прямо или косвенно был использован польско-литовско-русским войском при разгроме сил Тевтонского ордена при Грюнвальде в 1410 г. В отношении наступательной стратегии, операции по упреждению действий противника, использования в критический момент боя резервов, применения пехоты и конницы, навязывания неприятелю выбранного места сражения, привлечения городских и областных ополчений, состоящих из шляхты, мещан и холопов, роли морального фактора Грюнвальдская эпопея поразительно напоминает Куликовскую[338].
Поделиться книгой: