Помоги проекту - поделись книгой:
Войско, разделенное на полки, согласно заслуживающей доверия Летописной повести о Куликовской битве, выступило из Коломны 20 августа[113]. Оно было готово к внезапному нападению и встречному бою. В связи с этим понятно формирование передового полка сразу из четырех несущих боевое охранение отрядов. Вскоре после 20 августа войско достигло устья р. Лопасни. Тем самым оно вышло к месту предполагаемого соединения Мамая, литовцев и рязанцев и перерезало главный Муравский шлях, которым татары обычно ходили на Москву. Задача начального этапа похода, заключавшаяся в упреждающем выдвижении к месту объединения вражеских сил на Оке, была выполнена. Последующая переправа войска через Оку и его движение в глубь Рязанской земли произвели на участников антимосковской коалиции деморализующее действие.
Олег Рязанский, до последнего момента надеявшийся, что великий князь уйдет от ордынских полчищ на Двину или в Новгород Великий, «устрашися и возтрепета зело». А князь Ягайло, уже подошедший к Одоеву, «слышав, яко Олег убоася, и пребысть ту оттоле неподвижным»[114]. Формулировки летописцев не вполне точны. Литовское войско продолжало свое движение для соединения с Мамаем. Однако Ягайло, направив свою армию вместо Оки к Дону, явно не торопился. В литовском войске, как выяснил В. Т. Пашуто, кроме восточно-аукштайских, не было надежных сил[115]. Характерно, что в составе этого воинства отсутствовали белорусы и украинцы[116]. Русское население Литвы поход явно не поддерживало; более того, отдельные литовские и славянские выходцы (из Полоцка, Друцка, Брянска), как мы увидим ниже, дрались на Куликовом поле на стороне Москвы.
После переправы через Оку пришла весть о том, что Мамай все еще «в поле стояща и ждуща к собе Ягайла на помочь рати литовскыя»[117]. Русское командование тогда, вероятно, приняло решение очередной раз упредить соединение частей противников и идти навстречу Мамаю к верховьям Дона. Во время кратковременной остановки у устья р. Лопасни к русскому войску присоединились «остаточные вои. После выступления армии на этом месте был оставлен Тимофей Васильевич Вельяминов, «да егда пешиа рати или конныа поидет за ним (князем Дмитрием. —
Войско, вступившее 25 августа в пределы Рязанской земли, вероятно, сошло с Муравского шляха и уклонилось в юго-восточном направлении. Очередная остановка была сделана у г. Березуя, находившегося в 23 поприщах (около 30 км) от истока Дона[119]. В Березуе к основным силам присоединились князья Ольгердовичи: Андрей с псковичами и Дмитрий с брянцами[120]. Приведенная ими «кованая рать» (тяжеловооруженные воины) усилила армию как раз накануне решающей схватки. В Березуе она пробыла несколько дней,[121] поджидая отставших и «перенимая вестей». Разведчики сообщили о движении Мамая, не знавшего о местонахождении русского войска, к верховьям Дона, «доколе приспеет нам Ягайло»[122]. 6 сентября московская рать подошла к Дону в месте впадения в него р. Непрядвы. И на этой заключительной стадии похода соединения литовцев и татар так и не произошло. Инициативу прочно удерживало русское командование. На берегу Дона к армии присоединилась пехота. «И ту приидоша много пешаго воиньства, и житейстии мнози людие, и купци со всех земель и градов»[123]. Это сообщение указывает на участие в войске «черного люда» и использование (кроме сохранявшей решающее значение конницы) значительных масс пехоты, видимо необходимой в широком антитатарском походе. Не следует представлять пехотинцев как обязательно обездоленных, нищих людей. В их ряды рекрутировались состоятельные горожане: купцы и ремесленники. С XIII в. пехота оказалась родом войск, влиявшим на исход сражения, в том числе и с конными степняками[124]. Продемонстрировала она свои качества и на Куликовом поле. Пехотные части были, видимо, и в ордынском войске.
В русской рати сошлись люди разного социального положения. Источники Куликовского цикла — случай довольно редкий — отмечают «простых», «молодых» (в смысле имущественного положения) людей,[125] но не обязательно пехотинцев. Все эти факты раскрывают великий общенародный размах, который приняла во времена Дмитрия Донского борьба русских людей за освобождение и независимость своей земли.
Итак, за 20 дней похода русская рать прошла 300 км. С учетом остановок в Коломне, у устья р. Лопасни, в Березуе путь к Дону занял 12–13 дней. Движение русского войска можно назвать маршем-мобилизацией. На каждой остановке в его состав вливались новые пополнения. Следование к Дону не отличалось особой быстротой. Зато оно позволило подтянуть отставших и осуществить планомерный сбор не только ближних, но и дальних «воев». История Руси XIV в. не знает столь широкой по масштабу походной операции, характеризовавшейся наращиванием вооруженных сил по мере их наступательного движения навстречу противнику. Боевой дух подошедшего к Дону войска подняла грамота, полученная от Сергея
Радонежского, еще ранее предсказавшего победу Дмитрию. Приведенная в Летописной повести о Куликовской битве, она звучит с подкупающей достоверностью: «Чтобы еси господине таки пошел, а поможет ти бог и святая Богородица»[126]. На военном совете после споров было принято бесповоротное мужественное решение начать переправу через Дон.
Состав и боевое построение армии
Имеющиеся источники позволяют представить итоговый состав подошедшей к Дону общерусской федеративной армии и территорию ее мобилизации (рис. 1). Для определения района сбора войска небесполезно указать города — источники контингентов. Эти места устанавливаются по именам военачальников или самих ополчений. Учтем при этом, что за каждым городом нередко кроются округа, области, целые земли, а также многочисленные села, вотчины и пожалования с тем же названием.
В Москву, как упоминалось выше, пришли рати из Белоозера, Ярославля, Ростова, Холма (Тверского), Серпухова, Боровска, Устюга. В Коломне к ним прибавились воины из Москвы, Владимира, Переяславля-Залесского, Юрьева, Костромы, Новгорода Великого, Ельца, Городца Мещерского, Мурома, Друцка и самой Коломны. К Березую подошли люди из Пскова, Брянска и, возможно, некоторых русско-литовских городов, например Полоцка. К Дону, о чем свидетельствует список полков, сохранившийся в Новгородской 4-й летописи по списку Дубровского, сошлись отряды из Оболенска, Тарусы, Новосиля, Смоленска, Мологи, Стародуба и Кашина. Согласно списку боярских потерь на Куликовом поле, помещенному в Сказании о Мамаевом побоище, и упоминаниям в других источниках, в битве сражались выходцы из Дмитрова, Можайска, Звенигорода, Углича, Галича, Ржевы, Дорогобужа[127], а также приведенные, видимо, братьями Ольгердовичами литовские паны.
Допустимо расширение названного перечня. Так, участие в Куликовской битве контингентов из Суздаля и Нижнего Новгорода обычно не учитывается. Действительно, в 1370-х гг. это княжение подвергалось неоднократным татарским погромам и вряд ли могло выставить в 1380 г. многочисленный отряд. Однако какое-то присутствие нижегородских и суздальских воинов в Донской армии возможно. В разных списках Сказания о Мамаевом побоище среди убитых упомянуты 50 бояр из Суздаля и от 50 до 100 — из Нижнего Новгорода. Под погибшими в данном случае можно понимать не только бояр, но и детей боярских, и слуг вольных. В упоминавшемся списке боярских потерь разумелись скорее всего младшие и средние командиры. Их перечень раскрывает наименование тех ополчений, в которых они находились во время битвы. Список боярских потерь, думаю, имеет реальную основу и на примере суздальцев и нижегородцев. В. Н. Татищев, пользовавшийся какими-то несохранившимися документами, отметил в составе засадного полка князя Дмитрия Нижегородского[128]. Среди сражавшихся на Куликовом поле 58-летнего Дмитрия Константиновича Нижегородского не было. Однако, являясь союзником Москвы, он мог оказать ей какую-то военную поддержку. Косвенным подтверждением участия отрядов из Суздаля и Нижнего Новгорода в войне 1380 г. служит их присутствие в крупных общерусских походах 1375 и 1386 гг.
Итак, территория сбора войск охватывала основной массив великорусских земель от Верховских княжеств на юге до Пскова, Новгорода и Белоозера на севере. В посылке ратей участвовало, по суммарным подсчетам, не менее 36 городов. Сбор такого войска занял в общей сложности около 30 дней. Это при растянутости путей и скорости передвижения для своего времени было своеобразным рекордом. Дальние «вои», чтобы попасть на Дон, должны были преодолеть 750–900 км. К Дону сошлись ратники не только великого князя московского и подручных ему князей, но и формально независимых Ярославского, Ростовскою, Тверского, Смоленского, Тарусского, Елецкого, возможно, Суздальско-Нижогородского княжеств, а также Белоозера, Новгорода Великого, Пскова, Верховских и некоторых русско-литовских областей[129]. С учетом того что в данном собрании отсутствовали рязанцы, а некоторые области, по-видимому, прислали лишь часть своих сил (например, тверичи), войско Дмитрия Ивановича было собрано не со всей, но заведомо большей части территории тогдашней Руси. Эта армия, хотя и не исчерпала всех мобилизационных возможностей русских земель, однако по территориальному охвату и представительности состава была небывалой. Она демонстрировала силы складывающейся русской народности, объединившиеся в едином общенародном деле[130]. Мобилизация 1380 г. продемонстрировала великое сплочение Руси на решающем повороте ее истории.
Перед битвой сначала на берегу Дона,[131] а затем еще раз на Куликовом поле армия была построена в боевой порядок,[132] заметно отличавшийся от походного. Затягивать построение подошедшего к месту битвы войска было бы рискованно. Согласно Сказанию о Мамаевом побоище, один из разведчиков, Семен Мелик, прискакавший с вестью о приближении Мамая, советовал командующему заранее «исплъчитися, да не предварять погании»[133]. В случае внезапного, нападения на «неуряженное» войско (как это, например, случилось на р. Пьяне) оно не могло оказать организованное сопротивление. Поэтому полки были заранее построены опытным воеводой Дмитрием Боброком Волынским.
Во время этого построения были определены расположение полков, их состав, расставлены пехота и конница, окончательно подсчитаны ратники, установлено взаимодействие отрядов. Подразделениям, очевидно, сообщили порядок ведения боя и тактические правила, которым они неуклонно должны были следовать. Каждый полк и отряд имели свои особые стяги: «Полци же идоша, елико как кому повелеша по поучению»[134].
Как реально происходило «поучение» полков, можно раскрыть на примере тактически и хронологически близкого событиям 1380 г. описания, связанного с Грюнвальдской битвой: «Великий князь Литвы (Витовт. —
Как при Грюнвальде, так и на Куликовом поле кроме знамен отдельных подразделений развевалось и общевойсковое, великокняжеское. Оно находилось в большом полку, было красным, с изображением нерукотворного Спаса[137]. Это знамя в сражении располагалось в зоне видимости всех полков и служило для них своеобразным ориентиром во время боя и маневра. Местонахождение главнокомандующего и главного знамени определяло центральное местоположение большого полка. Но заслуживающему признания сообщению В. Н. Татищева: «Тогда (утром в день битвы на Куликовом поле. —
Объезжая выстроившиеся в боевом порядке полки, Дмитрий Иванович давал воинские наставления. Сказание о Мамаевом побоище сохранило подробности, которые обычно опускались при описании других военных эпизодов средневековья. Ободряя за день до битвы ратников, полководец говорил о главнейшем правиле успешного боя: нерушимости и строгом порядке строя. «Зде пребудите, братие, на местех своих немятущеся. Койждо вас ныне учредитеся, утре (т. е. 8 сентября. —
Драгоценные подробности построения войска сохранились в росписи «уряженных» перед битвой полков, находившейся в составе Новгородской 4-й летописи по списку Дубровского[143]. Источник дошел в рукописи, относящейся к 40 м гг. XVI в., но по своим сведениям восходит к более раннему времени. Составитель этой летописи, как считает С. Н. Азбелев, пользовался материалами не только новгородского происхождения, но и московского государственного архива,[144] и, уточню, записями военного делопроизводства, которые для XIV в. вполне допустимы[145]. В пользу достоверности «разряда» полков по списку Дубровского, как будет показано ниже, следует отнести его соответствие с имевшей место после сражения записью о потерях полковых командиров. Полки рассматриваемой росписи по описанию, правда, совершенно не совпадают с теми, что эпизодически упомянуты при описании битвы в Сказании о Мамаевом побоище. Это расхождение, по-видимому, объясняется тем, что в Сказании использована только роспись полков коломенского смотра, перенесенная, да и то частично, на перипетии самой битвы. Упомянутые в Сказании имена военачальников и названия ратей знакомы нам по Коломне, но почти не дополнены таковыми подоспевших позже пополнений[146]. Между тем на берегу Дона произошло перестроение армии из походного в боевой порядок. Изменились ее состав и численность, на передний план выдвинулись, видимо, иные формирования и их новые командиры. Умолчание списка Дубровского о некоторых известных по Коломне отрядах не должно смущать. Областные рати были разновеликими. Мелкие отряды объединялись с другими, укрупнялись. Вполне закономерно, что на месте исчезнувших старых могли появиться новые соединения. Общая компоновка армии подверглась переоформлению.
В росписи полков донского смотра отмечены военачальники, в большинстве участвовавшие в походе на Тверь 1375 г. (13 из 23)[147]. Их имена исторически реальны и по большей части удостоверяются по другим источникам. Все это современники Дмитрия Донского, судя по всему, опытные воины. Среди них оказались московские воеводы, подручные князья, выходцы из Литвы — Ольгердовичи, владетели, по разным причинам оставившие свои, к примеру, отошедшие к Литве города[148]. Подытоживая все наблюдения, «вряд ли стоит сомневаться в том, что летопись Дубровского сохранила нам подлинное "уряжение" полков»,[149] подошедших к Куликову полю.
Согласно росписи полков по списку Дубровского, на берегу Дона было построено не пять, как в Коломне, а шесть полков (схема 2). Шестой — засадный («западный»), как известно, выступил в критический момент сражения, что и предрешило его исход. Во главе каждого подразделения названо от трех до пяти командиров. Обращает внимание определенное «уставное» распределение полковых начальников. Их число с несомненностью указывает на наличие внутри полков нескольких самостоятельных отрядов. В сторожевом, передовом, большом полках их было по четыре, на крыльях — по три, в засадном полку — сразу пять. В общей сложности в войске насчитывались 23 отряда. Речь несомненно идет об отдельных формированиях — «стягах», появившихся в боевой практике, как упоминалось, не позже второй половины XII в.
В Сказании о Мамаевом побоище (основная редакция) стяги упомянуты в качестве и воинских знамен, и войсковых подразделений. И то и другое соответствует истине. Войско представлено в Сказании строем богатырей с поднятыми и развевающимися знаменами. Затем говорится о подсечении знамен во время битвы. В последнем случае добавлено с намеком на воинское упорство: «Не истребишася божиею милостию, нъипаче укрепишася»[150]. Уничтожение в бою знамени было равноценно крушению воинского строя и бегству всего отряда. Не исключено, что в таких случаях предусмотрительные командиры вместо «подсеченного» стремились развернуть запасное знамя. Сохранение же стяга во время рукопашной вселяло уверенность в видевших его бойцов. Знамя олицетворяло строгий боевой порядок, что описано в Сказании о Мамаевом побоище в эпизоде выступления русских утром 8 сентября, когда «койждо въин идеть под своим (отряда. —
О строгом соответствии внутриполковых «стягов» всем явившимся на битву городовым и областным ополчениям говорить не приходится. Первых насчитывалось 23, а вторых не менее 40[153]. Возможно, что ряд мелких контингентов был поглощен более крупными. Лишь некоторые отряды состояли из нескольких монолитных по месту жительства групп воинов. Так, в передовом полку оказались псковичи, брянцы. белозерцы и коломенцы. Состав других полков был, очевидно, более пестрым. В большом и засадном полках находились москвичи, включая двор великого князя, но они не были там единственными.
Мелкие тактические единицы, состоящие из господина и его слуг, ни в списке Дубровского, ни в других рассматриваемых документах не упомянуты. Однако такие единицы, судя по списку убитых в битве «бояр» — в большинстве мелких и средних командиров, существовали и входили в состав отрядов, образуя их первичные ячейки. Численность подобной группы — 10 человек — один раз приведена в Забелинском списке Сказания о Мамаевом побоище[154]. В какой степени это исчисление приложимо к другим мелким подразделениям, судить трудно. Средняя цифра окажется здесь, вероятно, несколько меньшей.
Участие в боевом построении шести полков — 23 отрядов — нуждается в еще одном пояснении (в литературе оно не дано). Привлечем для этого близкие по времени рассматриваемым событиям данные о военном устройстве армии Тимура[155]. Они очень подробны, по многим деталям международны и (с долей вероятности) помогают раскрыть тактический смысл построения собравшейся на Дону армии.
Военные Установления, приписываемые среднеазиатскому полководцу, предусматривали для конной армии до 40 тыс.[156] ее членение на шесть корпусов (полков) и 14 отрядов. Полк насчитывал до трех отрядов и строился в два эшелона: один отряд впереди, два — сзади. Стоящие сзади отряды следили за положением переднего и в критический момент вместе или поодиночке выдвигались к нему на помощь. Такое построение корпуса, чем-то напоминающее клин, обеспечивало весьма эффективное взаимодействие отряда во время боя, последовательные атаки отрядов, их подтягивание к линии боя, фланговые удары, отходы и перестроения. Что касается строя всей армии, то он с учетом конкретных условий расположения полков на местности приобретал расчлененный по фронту и эшелонированный в глубину характер.
Тактические правила тимуровской армии, ее упомянутая выше численность, членение на отряды и корпуса (полки) — все это в определенной мере напоминает русское полковождение и пригодно для детальной расшифровки ряда слишком кратко или отрывочно описанных подробностей Куликовской битвы. В перечне военно-тактических совпадений обращает внимание прием последовательных атак вступившего в битву войска. Реальность этого приема доказывается летописью. С 1323 г. при описании сражений упоминаются суимы (соступы или схватки)[157]. Наиболее кровопролитным был первый суим, нередко предрешавший участь всего сражения. За первой схваткой, если она не достигала конечного результата, волнообразно следовали следующие. Теоретически атака последнего отряда оканчивалась победой или поражением. На практике же развязка чаще всего наступала раньше, особенно когда противники в надежде добиться успеха бросали в бой одновременно несколько подразделений или даже все силы. В таком случае сражение, начавшееся с серии сшибок, могло уже в своей первой фазе перерасти в решающую общую рукопашную.
С редкой документальностью поотрядный бой в Куликовской битве описал немецкий историк конца XV в. А. Кранц. Имея в виду русских и их противников, он сообщал, что «и тот и другой народ не сражается стоя (в позиции) крупными отрядами, а, набегая этими отрядами, по обыкновению бросает метательные орудия, поражает (копьями и мечами), а затем отступает назад»[158].
Именно этой системе возможных последовательных схваток и отвечало построение полков армии великого князя Дмитрия, расположенных не менее чем шестью эшелонами (рис. 2).
Итак, роспись полков русской армии позволяет (конечно, с долей гипотетичности) уловить тактический смысл ее построения. За перечислением командиров угадывается разделение войска на полковые отряды, которые были готовы к выполнению разных по сложности боевых задач. Осуществляя эти задачи, основные части армии вовсе не обязательно должны были располагаться так, как это было записано в названии самих полков. Сообразуясь с условиями, подразделения могли менять позицию и не составлять того вытянутого линейного фронта, который обычно представляется при чтении источников. В целом перед нами, хотя, может быть, не полностью раскрытый, пример, показывающий, какого тактического усложнения достигло военное искусство XIV в.
Приготовления к бою русского войска показательны. Они обнаруживают, что русские командиры, как ни влияли на них привычные условия мелких полевых стычек и обороны в городах, сумели овладеть передовыми международными приемами боя, смогли организовать невиданную по масштабам операцию и при этом выдвинули собственные новации. К числу последних следует отнести выделение общего и частного тактических резервов: засадного полка и подразделения, стоявшего сзади большого полка[159]. Действия этих отрядов были рассчитаны на внезапный удар во фланг и тыл вклинившегося в русские боевые построения противника.
Засадный полк был скрыт в дубраве. Окрестности Куликова поля позволили осуществить эту воинскую хитрость, как известно, решающим образом повлиявшую на исход дела. Несомненно, что место сражения, предоставлявшее русскому командованию определенные преимущества, было намечено заранее и учтено при построении войск и планировании их будущих действий. Выбор поля битвы и предрешил намеченную утром 8 сентября переправу армии через Дон. Это решение отрезало ей пути к отступлению, но зато обеспечивало удобное для «русского боя» Куликово поле.
Источники Куликовского цикла единогласно называют место битвы «за Доном на усть Непрядве»[160]. В Задонщине Куликово поле многократно связывается с р. Непрядвой. Местоположение этого поля сомнений не вызывает[161]. Оно вполне определенно описано еще в конце средневековья. В писцовой книге 1670 г. в пределах Куликова поля и на его окраинах упомянуты Татинский брод (у с. Татинки), села Богородицкое и Буйцы (оба на левом берегу р. Непрядвы), р. Смолкач (Смолка), Донковская дорога, Дубенскшг и Ситенский отвершники (развилины рек Дубика и Ситки)[162]. Все приведенные топонимы локализуются на местности и оконтуривают пространство в поперечнике, равное примерно 20 км (считая от устья Смолки до Ситки). На территории поля, особенно в районе предполагаемой ставки Мамая на Красном холме, найдены при распашке подтверждающие факт битвы предметы вооружения, энколпионы, образки. Здесь же находятся возникшие, правда, в позднее время поселения с такими названиями, как с. Куликовка, сельцо Куликово, хут. Сабуров, а также остатки зеленой дубравы, древние захоронения[163]. Все эти данные позволили еще в 1821 г. не только опознать примерное место сражения, но и составить план местности[164].
Расположенное между Доном и Непрядвой Куликово поле было в древности пересечено оврагами, покрыто кустарником, рощами, а по берегам протекавших здесь рек Смолки, Курцы, Нижнего, Среднего и Верхнего Дубика — густыми лесными зарослями[165]. До второй половины XVI в. это место, находившееся «с приходу крымских людей», было безлюдным, а отдельные непрядвинские дубравы тянулись примерно на 7 км[166]. В настоящее время рассматриваемая местность несколько изменилась. Дубравы вырублены, речки частью пересохли, распашка сгладила неровности, образовались, возможно, новые овраги[167]. Ныне, по словам старожила, здесь голая степь, а тогда, в 1380 г., она была окаймлена лесами и площадь, где дрались, была меньше, чем кажется теперь[168].
В результате топографического изучения местности была примерно обозначена территория (в зоне Богородицкое — Рожествено — Ивановка — Даниловка, размером 8×10 км), на которой и следовало искать место сражения. По заключению Д. Масловского, «местность, наиболее удобная для действия конницы, будет около сходящихся верховьев речек Смолки и Нижнего Дубика на протяжении 4 верст»[169]. Это в общем убедительное определение не исключает дальнейших уточнений. С такой целью удалось составить план Куликова поля, учитывающий ряд вековых изменений местности (рис. 3). На него нанесены речки, какими они были в начале XIX в., т. е. до того как начали пересыхать, а также вырубленные ныне дубравы[170]. Точности ради отметим, что долины частью пересохших речек сохранились и указывают места растительности, особенно густой в этих влажных низинах. В итоге доступное для битвы пространство представляется приблизительно равным в ширину не более 2.5–3 км при длине (между удобными для наблюдения за ходом боя возвышенностями) около 4 км[171].
Предполагаемое поле битвы, стесненное с востока и запада лесистыми речными долинами, представляло своеобразный, замкнутый с трех сторон и открытый только с юго-востока тупик. Как в 1881 г. писал Д. Масловский, «маневрирование кавалерии вправо и влево от помянутой центральной местности в настоящее время затруднительно и в некоторых случаях совершенно невозможно». И далее: «Операции на обширном Куликовом поле в положении рати 1380 г. имеет все невыгоды действия в мешке»[172]. Но именно это обстоятельство обернулось преимуществом русской рати. В таком месте татарская конница лишалась обычных наступательных достоинств, ей нельзя было развернуть свои силы, в том числе лучников, для охвата и окружения, и она была вынуждена, утратив часть маневренности, принимать фронтальный бой. А в таком бою русские, как правило, были увереннее и упорнее своих восточных противников. Исход Куликовской битвы это лишь подтвердил.
Численность войск
Во время боевого построения рати был произведен ее окончательный подсчет. Численность войск, согласно источникам, 150–400 тыс. человек: «Бе видети русьскаа сила неизреченна многа… такоже и татарьскаа сила многа зело»[173]. При всей грандиозности общерусской мобилизации 1380 г. приведенные цифры многократно преувеличены. Историки склоняются определить силы каждой из враждующих сторон в 100–150 тыс. человек[174]. Однако и эти исчисления нуждаются в корректировке.
Достоверные сведения о количественном составе русской армии сохранились от конца XV–XVI в. По данным заслуживающих доверия источников, ее обычная численность в первые сто лет существования единого Русского государства составляла 96–120 тыс. человек[175]. В экстренных случаях московское правительство могло выставить и 150–180 тыс. человек[176]. Столь внушительное для своего времени войско нередко предназначалось для действий на одном или нескольких протяженных фронтах войны. Порядки XVI в. с их законодательно регламентированной системой набора живой силы вряд ли возможно полностью перенести на более раннее время. Мобилизация в XIV в. по сравнению с XVI в. происходила на меньшей территории. Разным был и потенциал людских ресурсов[177]. В эпоху Дмитрия Донского не устоялась еще характерная с последней трети XV в. система поместного комплектования войска, хотя все признаки ее сложения были уже налицо. Механически приравнять армии Дмитрия Донского и Ивана III невозможно. Поэтому уже одно определение войска 1380 г., по численности будто бы не меньшего, чем вся государственная армия Московского царства конца XV–XVI в., заставляет осторожно отнестись к цифрам, приведенным в источниках Куликовского цикла и повторенным в научной литературе.
Вопрос о численности древнерусского войска на разных исторических этапах не разработан. Однозначного ответа здесь ожидать не приходится. Допустимые решения, однако, возможны, если строятся с учетом разнородных факторов. Поясню это следующими замечаниями. При определении участников сражения следует учитывать, что число и состав отрядов и полков были связаны с их управляемостью на поле сражения одним или несколькими командирами. Бойцы этих подразделений должны были не терять из виду знамя своего отряда и главное знамя армии, следить за действиями соседей, слышать команды — словом, сообща выполнять задание. Полк насчитывал несколько отрядов, которые, действуя совместно, сближались с противником и вступали в бой в определенном порядке. Вследствие этого величина войска не должна была переступать того предела, за которым оно превращается в неуправляемую толпу только мешающих друг другу людей. Излишняя численность сконцентрированных в одном месте сил могла принести больше вреда, чем пользы: воины задних рядов не могли бы протиснуться к месту схватки и давили бы своих соседей, еще не вступив в противоборство.
Далее, численность тактических единиц средневековых армий была непостоянной и менялась в зависимости от обстоятельств. Коснемся в связи с этим величины самых крупных воинских подразделений — полков. Сведения об их численности относятся к XVI в. Так, полки, участвовавшие в 1563 г. в походе на Полоцк, насчитывали примерно от 2000 до 6700 вооруженных людей[178]. Во время крупных операций, таких как походы на Казань в 1524 и 1552 гг., в каждом из полков (их было до шести) числилось от 5–7 тыс. до 20 тыс. человек[179]. Возможно, что эти сведения под влиянием летописной традиции несколько завышены, что в данном случае, однако, не исключает большую, чем обычно, численность полков, связанную с особенностями осадной войны. В полевых сражениях и в обстановке, не требовавшей чрезвычайного напряжения, состав полка и в XVI в., и столетие спустя колебался в пределах нескольких тысяч человек[180]. Примерно аналогичная численность корпусов-кулов (до 3 тыс. человек) была, кстати сказать, присуща и армии Тимура. С учетом всех приведенных сведений, а также необычайно широкой мобилизации 1380 г. полки (равно и отряды) Куликовского сражения можно представить как численно превышающие обычные подразделения такого рода.
Возвращаясь к оценке численности русского войска 1380 г., допустим, в 100–150 тыс. человек, сталкиваемся с тем, что его нельзя было бы в боеспособном виде уместить на Куликовом поле. Предполагаемые размеры удобного для битвы поля (2.5-3×4 км) не позволили бы развернуть такие силы. По сведениям, относящимся к древнеримскому времени и XIX в., концентрация на поле боя в 24–25 га не более 6000 человек позволяла им нормально осуществлять свои боевые задачи[181]. Следуя этому расчету, примерно на половине Куликова поля можно было бы разместить 120 тыс. человек одной воюющей стороны. Такой расчет в данном случае не может считаться приемлемым. В средневековье поле сражения избегали полностью занимать войсками, которым требовалось свободное место для маневра и атак. Например, на Куликовом поле, как явствует из источников, полки и кулы могли сближаться и расходиться. Между крупными и средними подразделениями существовали определенные дистанции и интервалы, разные, очевидно, для пехоты и конницы.
Во время боя образовывалось заполненное борющимися людьми пространство, где происходила рукопашная, но оно не покрывало всей площади битвы. Особая скученность людей, надо полагать, наблюдалась в месте соприкосновения враждующих сил. Протяжение фронта такого соприкосновения на Куликовом поле — 2.5–3 км, думаю, было недостаточным для одновременной схватки сразу всех занятых в битве сил обеих сторон, равных, как принято считать, не менее 200 тыс. человек. Для сравнения можно привести два наиболее близких по времени примера крупных сражений.
В битве на Косовом поле в 1389 г. 16 тыс. находившихся в боевых порядках сербов выступали на фронте протяженностью около 3 км против 25 тыс. турок. При этом глубина турецкого построения достигала 300 м[182]. В Грюнвалъдском сражении на местности, равной в поперечнике 2.5–3 км, с обеих сторон, по наиболее аргументированным подсчетам С. М. Кучинского, участвовало около 60 тыс. конных и пеших[183]. Исходя из приведенных данных, на каждые 500 м фронта в период завязки и развертывания боя приходилось с каждой стороны около 2600–5500 бойцов. С учетом колебаний цифровых оценок эти величины усредненно распределяются от 3000 до 5000 (иногда и более), что дает некоторое представление о насыщенности средневековых полей сражений живой силой при крупных операциях[184].
Все сопоставления лишний раз убеждают в том, что принятая в литературе численность русского и татарского войска вряд ли достоверна. Между тем высказано не беспочвенное мнение, что сражавшаяся на Куликовом поле русская армия достигала 50–60 тыс. человек[185]. Как предварительные названные цифры заслуживают внимания и источниковедческого обоснования. В этой связи обратимся к сведениям о численности войска Дмитрия Донского и его потерях, которые содержатся в некоторых источниках. Так, в передаче В. Н. Татищева в Куликовской битве погибло 20 тыс. русских — треть их первоначального состава (60 тыс. человек, по данным того же автора)[186]. Обе приведенные величины находят некоторое подтверждение. В современной Куликовской битве немецкой хронике Иоганна Пошильге указывается, что в 1380 г. «с обеих сторон было убито около 40 тыс. человек»[187]. Никоновская летопись исчисляет уцелевших после побоища русских в 40 тыс. человек. Правда, эта цифра в летописи сопоставляется с первоначальной численностью армии Дмитрия Донского, составлявшей будто бы 400 тыс. воинов[188].
Итак, некоторые названные источниками цифры совпадают друг с другом, что, видимо, не случайно. В этом ряду оказалось и сообщение о 20-тысячных потерях русского войска. Для сравнения отмечу, что армии даже крупных западноевропейских государств редко превышали 10 тыс.,[189] а их потери на поле боя (например, в таких крупных сражениях Столетней войны, как при Креси в 1346 г., Пуатье в 1356 г., Азенкуре в 1415 г.) составляли примерно от 1/10 до 1/3 для одной из сражающихся сторон[190]. Лишь в редких случаях эта доля оказывалась больше[191]. Если в относительном плане цифра потерь в Куликовской битве с чем-то сопоставима, то в абсолютном плане по масштабам зрелого средневековья она — своего рода рекорд кровопролития[192] и превышает все, что было известно современникам о других европейских сражениях XIV в.
Приведенные данные, и среди них о потерях и уцелевшей в сражении части войска, в сопоставлении с количеством участвовавших в бою полков позволяют предположить, что численность воинов, составлявших армию Дмитрия Донского, вряд ли превышала 50–60 тыс. человек. Если из этого количества исключить обозных и фуражиров, то численность тактических единиц, непосредственно участвовавших в битве, предположительно 40–45 тыс. человек[193]. Не меньшим, а, вероятно, большим было количество бившихся с русскими на поле брани ордынцев и их союзников[194].
Предложенные цифры, какими бы умеренными ни казались они по сравнению с упомянутыми в летописях и сказаниях, для своего времени необычайно велики. Вспоминая о «русских сынах», собравшихся на «последний» бой на Куликовом поле, современник с удивлением записал: «Не бывала такова сила руских князей, якоже при сем князи»[195], «и бе видети зело страшно, многое множество людей събрашяся, грядуще в поле противу татар»[196].
Вооружение
Образцы боевой техники рассматриваемого времени, за редчайшим исключением, к сожалению, не сохранились. Поэтому воинский убор русской рати фактически неизвестен и в большой мере загадочен. Пробел в наших знаниях, однако, в какой-то мере восполним. Привлекая произведения Куликовского цикла, миниатюры, сравнительный материал, можно попытаться представить, как и чем были оснащены наши далекие предки в тревожную пору великой битвы.
Письменные источники не оставляют сомнения в том, что и вооружение русского воина, и использование боевой техники в эпоху Куликовской битвы были в большой мере традиционными. Здесь важно отметить прочную и живительную связь военного дела XIV в. с предшествующим временем. Так, еще в XII в. выработалась определенная очередность применения в бою «орудий войны». Схематично эта очередность (по мере сближения враждующих ратей) проявлялась в переходе от лука и стрел, иногда сулиц, к таранному удару на копьях, а затем к рукопашной с мечами, саблями, реже — топорами, булавами и шестоперами. Такая же последовательность использования боевых средств отражена в Сказании о Мамаевом побоище в сцене схождения враждующих войск: «И бысть труск и звук велик от копейнаго ломления и от мечнаго сечения»[197]. За этой фразой угадывается удар строя копейщиков, перешедших затем к поражению мечами. В более развернутом виде столкновение противников передается в следующих драматических, впрочем вполне соответствующих своему моменту, словах: «Удариша кождо по коню своему и крикнуша вои единогласно… и крепко ступишася. Треснуша копия харалужная, звенят доспехи злаченыя, стучат щиты черленыя, гремят мечи булатныя и блистаются саблей булатныя… и трепетали силнии молние от облистания мечнаго и от сабель булатных, и бысть яко гром от копейнаго сломления»[198]. Описания Куликовской битвы подчас настолько выразительны и эмоциональны, что читатель как бы сам становится невольным участником события, когда «щепляются щиты богатырьския от вострых копеец, ломаются рогатины булатныя о злаченыя доспехи. Льется кровь богатырская по седельцам, по кованым. Сверкают сабли булатныя около голов богатырских. Катятся шеломы злаченые с личинами добрым конем под копыта»[199].
Передавая внешние эффекты борьбы (здесь нельзя отрицать элементов определенной трафаретности), летописцы и древние книжники верно обрисовывали типичную картину боя, когда крики идущих в атаку бойцов, стоны раненых, ржание и топот лошадей, звон и треск оружия свидетельствовали о неимоверном напряжении воюющих сторон. Что же касается Куликовской битвы, то ожесточение ее участников, судя по подробным записям, превосходило таковое в других сражениях: «От ржания же и топота конска и стенания язвенных не слышати было никоего речения, и яко князи и воеводы, ездясче по полком, не можаху ничто устрояти, зане не можаху слышати»[200].
Описание снаряжения «русских сынов», помещенное в Сказании о Мамаевом побоище, относится к одному из самых образных мест древнерусской литературы: «Доспехы же русскых сынов аки вода в вся ветры колыбашеся. Шеломы злаченыя на главах их аки заря утренняа в время ведра светящися. Яловци же шеломов их аки пламя огньное пашется»[201]. Блеск («горение») доспеха всегда поражал очевидцев и для XIV в. вполне реален. В течение этого столетия кольчуга постепенно заменялась или дополнялась всякого рода пластинчатыми прикрытиями корпуса, рук и ног. Такое прикрытие в бою выставлялось напоказ. Сверкавшие металлом ряды воинов производили сильное психологическое впечатление, в этом выражалась готовность войска померяться силами с противником. Лишь в XVI в. воины в боевой обстановке стали прикрывать металлические части своего снаряжения мягкими цветными одеяниями[202].
В сиянии своего предохранительного вооружения русская рать утром 8 сентября вступила на Куликово поле. Одновременно с другой его стороны к месту побоища подходили полки Мамая. «Татарьскаа бяше сила видета мрачна потемнена, а русскаа сила видети в светлых доспехех, аки некаа великаа река лиющися или море колеблющеся, и солнцу светло сияющу на них, и луча испущающи, и аки светилницы издалече зряхуся»[203]. Противопоставление двух сил по их «свечению» навеяно отнюдь не только тем, что солнце в момент сближения войск освещало русские полки, а татары шли с противоположной стороны. В этом угадывается определенное техническое различие двух военных миров. Известно, что монголо-татары испытывали хронический недостаток в металлическом снаряжении и часто применяли пропитанный в смоле кожаный доспех или такой же, состоящий из нескольких рядов кожи, войлока, ткани. Прикрытия из кожи, естественно, не отличались тем блеском, который так выделял русский строй. Было бы неверным истолковывать подмеченное различие как признак неполноценного оснащения ордынского войска. Часть ордынцев, и прежде всего командиры, несомненно располагала пластинчатым доспехом, который блестел так, что человек мог увидеть в нем свое лицо[204]. Во всяком случае отечественные источники, упоминая крепкие татарские доспехи и шлемы, пишут о них как о металлических, звенящих от ударов в бою.
Выше уже говорилось, что, за исключением случайно встреченных при раскопках на Куликовом поле наконечников копий,[205] пик, стрел, кольчуги,[206] мы доподлинно не знаем, как детально выглядело вооружение воинов Дмитрия Донского. В распоряжении оружиеведа имеется, однако, богатый перечень военных изделий, названных в письменных источниках, главным образом в современной событию Задонщипе. Основываясь на этом перечислении, можно высказать следующие наблюдения.
Выше упоминался золоченый доспех. В XIV в. он представлял определенно пластинчатую наборную конструкцию[207]. Пластины-доски поддавались золочению или серебрению (новгородцы свои доспехи, например, лудили), что для кольчатой брани не практиковалось. О жесткой основе защитного снаряжения можно судить по следующему факту. Согласно Сказанию о Мамаевом побоище, в ходе битвы доспех великого князя Дмитрия Ивановича был «весь избит и язвен зело, на телеси же его нигдеже смертныа раны обретеся»[208]. Значит, боевое прикрытие в данном случае было «дощатым», так как на кольчуге вмятины от ударов были бы не заметны.
Понятие о рассматриваемой защитной одежде дает миниатюра Лицевого свода XVI в., иллюстрирующая переход русской армии через Дон для сосредоточения на Куликовом поле. Мы видим воинов, которые обряжаются в доспехи, вынимая их из ящиков (рис. 4). Это безрукавные, закрывающие корпус одеяния с подолом, похоже, пластинчатого устройства. Сопровождающий текст гласит: «И тако (великий князь. —
Пластинчатые доспехи при всей их ценности вовсе не были привилегией избранных воинов. В связи с этим привлекает содержащееся в произведениях Куликовского цикла новое для своего времени обозначение — «кованая рать». Источники используют его, говоря как о московском войске, так и о его союзниках — новгородцах и литовских князьях Ольгердовичах. Понимание термина, очевидно, следует искать в том, что соответствующие доспехи прикрывали с головы до ног людей целого подразделения. Ушли в прошлое времена, когда ноги и руки одетого в кольчугу бойца были открыты. Такое наблюдение подтверждается европейскими аналогиями.
В Западной Европе «век кольчуги», бывшей у воинов часто единственной боевой одеждой, закончился примерно в 1250 г. и дальнейшее развитие шло по линии изготовления все более полного пластинчатого прикрытия, нередко сочетавшегося с кольчугой. Эволюция доспеха в сторону всесторонней защиты воина происходила и на Руси, что вызвало появление обозначения «кованая рать». В дальнейшем, в XV в., оно неоднократно использовалось в летописи для указания на тяжеловооруженных воинов, которые в тот период составляли ядро армии, ее главную ударную силу, и в Сказании о Мамаевом побоище особо названы известным с XIII в. словом «оружники». Документ конца XIV в. так представляет оружников: «От глав их и до ногу все железно»[210]. Трудно, конечно, вообразить, что состоящее из пехоты, конницы и разных по своему социальному положению слоев войско 1380 г. было сплошь одетым в дорогостоящий полный доспех[211]. Речь скорее идет о внешнем впечатлении. Конный строй железоносцев-оружников более всего бросался в глаза и поэтому определял общий вид построенной к бою армии.
Используя наиболее полные списки Задонщины (Синодальный, № 790; извода Ундольского; Кирилло-Белозерский) и другие источники, рассмотрим номенклатуру вооружения «Орудия войны», упомянутые в указанных произведениях, различаются по происхождению, материалу изготовления, внешнему виду и боевым качествам[212]. Характеристика этих боевых средств по одному признаку поэтому невозможна. К примеру, одинаковые изделия адресуются разным народам, однако в данном ряду оказываются и особенные, типологически характерные для определенной страны или даже города.
В связи с войском Дмитрия Донского перечислены копья харалужные,[213] мечи русские, литовские, булатные, кончары фряжские,[214] топоры легкие, кинжалы фряжские, мисюрские, стрелы каленые, сулицы немецкие,[215] шеломы злаченые, черкасские, немецкие, шишаки московские, доспехи и калантари злаченые, щиты червленые[216]. К этому списку варианты основной редакции Сказания о Мамаевом побоище, заимствовавшего многие выражения из Задонщнны, прибавляют копья злаченые, рогатины, сабли и баиданы булатные, палицы железные,[217] корды ляцкие, доспехи твердые, шеломы злаченые с личинами[218]. Вооружение татар и их союзников в Задонщпне по сравнению с русским дано менее подробно. Это сабли и шеломы татарские, хиновские (в значении басурманские), боданы (баиданы — испорч. «бонады», «боеданы») басурманские, доспехи крепкие.
Знакомясь с названными выше отдельными видами вооружения русских и татар, можно утверждать, что они для своего времени вполне реальны. Вычленяются, правда, воинские изделия, заимствованные Задонщиной из Слова о полку Игореве, такие как мечи литовские, копья харалужные, шеломы злаченые, щиты червленые. Словом о полку Игореве навеяны такие наименования, как сабли татарские, шеломы хиновские (вспомним сабли половецкие, стрелки хиновскне). Впрочем, оружейная терминология, взятая из Слова о полку Игореве, за немногим исключением, оказалась приложимой и к XIV в. Обнаруживается лишь изменение понятий, обозначающих сталь. Ее прежнее наименование — харалуг — во времена Куликовской битвы вытеснилось новым — булат.
Основной набор вооружения, использовавшегося на Куликовом поле, не нов, он был принят еще во времена Киевской державы. Характерны в этом отношении русские мечи, противопоставленные татарской сабле. Эмир Мамай, согласно Летописной повести о Куликовской битве, сокрушался о своих мечами «пресекаемых» воинах[219]. Установлено, что вплоть до последней четверти XV в. мечи широко использовались в конной рубке. Их полное вытеснение саблями произойдет в период образования единого Московского государства[220]. Традиционными, очевидно, являлись листовидные копья и пики,[221] рогатины, красные щиты, легкие (т. е. боевые) топоры-чеканы, стрелы, шлемы с высоким шпилем для еловца (флажка), принятые еще в XII в., шлемы с личинами. Найденная на Куликовом поле кольчуга[222] изготовлена из попеременно сваренных и склепанных колец (одно склепанное продевается в четыре сваренных) средним диаметром 10–12 мм. Такая техника изготовления колец вплоть до 1400 г. господствовала во всей Европе.
Один из видов предохранительной одежды наименован боданой, байданой. Речь идет о короткорукавной кольчуге из крупных плоских колец. На Руси этот вид защитной одежды фиксируется в находках, относящихся к первой половине XIII в. В составе снаряжения знати байданы удержались вплоть до конца XVII в.,[223] что объясняется их оригинальными защитными качествами. Брони из плоских колец по сравнению с обычными круглопроволочными примерно в 1.5–2 раза расширяли железное поле защиты, прикрывавшей человека, при этом вес доспеха не увеличивался[224]. В русском языке слово «бодана» (байдана) считается тюркским заимствованием[225]. Специалистам еще предстоит выяснить, где и когда, очевидно, на мусульманском Востоке возникло столь особенное кольчужное плетение.
На миниатюрах Лондонского лицевого списка Сказания о Мамаевом побоище, датированного XVII в., у русских и татар наряду с копьями и боевыми топорами изображены крюки на длинном древке. Из 64 рисунков эти крюки обозначены на 22[226]. Обычно они вместе с другим древковым оружием и стягами возвышаются над конным войском (рис. 5). В одном случае таким крюком пытаются зацепить за плечо преследуемого воина (рис. 6)[227]. Сопровождающая надпись гласит: «Прибеже Мелик с дружиною своею, по них же гониша татарове». О самом приспособлении запись источника умалчивает.
Рассматриваемые крюки и их использование против всадников — не выдумка художника XVII в. Еще в 1246 г. крюк, сочлененный с копьем, видел у монголов Плано Карпини. Подобное устройство известный путешественник рекомендовал тем, кто боролся с монголами, «чтобы иметь возможность стаскивать их с седла, так как они весьма легко падают с него»[228]. В Европе XIII–XVI вв. разновидность этого оружия применяли для подсечки ног коня; по-немецки его так и называли «конский живодер» —
В свете приведенных примеров изображение боевых крюков на отечественных миниатюрах XVII в. отражает довольно древнюю традицию использования данного приспособления. Очевидно, сами рисунки следовали каким-то не дошедшим до нас оригиналам, так как в XVI–XVII вв. во всяком случае в русской боевой практике «сваливающие крюки», сколько известно, не применялись.
Теперь коснемся названных в наших источниках некоторых новых для второй половины XIV в. технических средств. К их числу относятся кончары фряжские. Этот древнейший по упоминаниям в Европе клинок — предшественник шпаги, — распространившийся в конце XIV–XV в., в разных странах имел свои наименования (пол.
Географически разнородны упомянутые в древнейших списках Задонщины кинжалы, в одном случае фряжские, в другом — мисюрские (Миср — арабское название Египта). Считается, что сам термин представляет, возможно, персидское заимствование (первоисточник — араб.-перс.
В числе неизвестного ранее оружия упомянуты боевые ножи— корды ляцкие. Это оружие замечено и изучено в Польше, Югославии (Дубровник), ГДР, ФРГ и Швейцарии. Сохранились образцы преимущественно XV в. Они представляют однолезвийные прямые или слегка искривленные клинки, снабженные ножевыми рукоятями[240]. Различают образцы двух размеров: 28.5–30 (тяготеют по дате к раннему средневековью) и 40–85 см (при ширине лезвия 2.2–4.1 см)[241]. Корд использовался не только рыцарем и его слугами, но и купцами, холопами, крестьянами и вообще признается плебейским оружием. В какой-то степени он заменял меч, но стоил в 6–8 раз дешевле последнего[242] и был удобен в ношении. Наименование оружия восходит к перс.
Поделиться книгой: