Битый лед

— Ты пойми меня, здесь раньше «Седов» один ходил, без всякого сопровождения, а тебя сам «Ленин» ведет.

— Я вас понимаю, но льдины бьют меня прямо но корпусу.

— Это всегда так. Когда походишь полгода по чистой воде, то лед страшным кажется.

— И все-таки я бы хотел идти за вами, потому что у вас другая конструкция корпуса.

— То же самое было бы, если бы шел за мной. Поверь, то же самое!

Борис Макарович доверительно обнял меня за плечи и так прокомментировал услышанное:

— Самое главное: не повредить руль и винты, все остальное — мелочи. А капитаны транспортных судов бывают разные… Мы же не вмешиваемся в их дела по разгрузке и выгрузке, в этом они специалисты. Но уж проводке мы отдали всю жизнь, и тут опыта у нас куда больше.

Так столкнулись передо мной две точки зрения: того, кто ведет, и того, кого ведут. И еще я сделал для себя неожиданное открытие: первый лед так же страшен, как первый ураган, как первое землетрясение…

Теперь предположим, что это эмоции, и отбросим их в сторону. Но я-то действительно видел, что «пионерам» достается. И ведь, наверное, непорядок, что два гиганта ведут во льдах небольшое судно…

Идем вдоль берега Харитона Лаптева. Кричат чайки, кружат гаги, у края чуть ли не каждой голубой полыньи резвятся темно-коричневые нерпы и черные лахтаки — «зайцы». Сколько живого в Центральной Арктике летом! Больше, чем в Подмосковье. И не слышно плотоядного: «Эх, сейчас бы ружьишко!..» А может, все дело в том, что человек здесь пока еще гость, а не хозяин?

Ночью караван форсировал гряду торосов длиною в 20 миль и пробился к архипелагу Норденшельда.

Теперь острова тянулись справа и слева. Раскалывая припай, атомоход шел проливом Фрама. Вечером, когда солнце зависало над островами и небо становилось багровым, глазам открывалось зрелище, редкое по красоте. Снежницы полыхали огнем, и не вода, а раскаленные капли металла остывали в синеве цепенеющих льдов. Среди этого буйства красок черные неживые острова казались китами, плывущими невесть куда…

Мы шли первыми. «Красин» остался в проливе. У него потек сальник дейдвуда, а это требовало водолазного осмотра. Остался в проливе и «Алапаевсклес». Там тоже что-то поломалось. «Котик» и «Щербацевич» ждали во льдах начала буксировки, причем первым на очереди был «Щербацевич». У нас появились реальные шансы попасть домой. Но как это сделать? Ведь Борис Макарович считает, что нам необходимо побывать на «Красине». А уж если капитан что-либо считает да еще объявил об этом, переубедить его трудно, почти невозможно. Это специфическое, капитанское.

Каюта капитана рядом с ходовой рубкой. Поднимаюсь, стучусь.

— Борис Макарович, мы бы хотели перейти на «Щербацевич».

Недоуменное:

— А как же «Красин»?

Причем одновременно и досада. Вот так хотят сделать человеку приятное, а он возьми и откажись.

— Борис Макарович, — взмаливаюсь я, — мы только на несколько часов, пока «Красин» ремонтируется.

Борис Макарович милостиво соглашается. Подзывает «Щербацевича», оттуда опять перекидывают штормтрап.

Обратный путь всегда легче. На этот раз даже Магидсон поднимается по штормтрапу с ловкостью акробата. Здороваемся с капитаном и заваливаемся спать. Однако поспать не приходится: «Щербацевич» упорно живет по московскому времени. И когда нас будят, то на судне три часа ночи, а на «Ленине» уже позавтракали. Леонид Иванович, деликатно покашливая в кулак, говорит, что у нас тридцатиминутная готовность. Едва успеваем натянуть штаны, как тридцатиминутная сменяется на пятнадцатиминутную. Бреемся, моемся и одеваемся одновременно. Мчимся на нос. Штормтрап спущен. Перелезаем на атомоход. Вертолет уже вращает лопастями. Мгновение — и мы летим. Через десять минут опускаемся на палубе «Красина». Чем не боевик?

* * *

Прямо над головой нависает белая надстройка. Лифт, такой же как в любом доме, бесшумно возносит меня на высоту «моста». Он еще более просторен, чем на атомоходе. Ковровая дорожка от крыла до крыла, в метр высотой стекла, навигационная аппаратура, работающая от искусственных спутников Земли…

Стремительный спуск на том же лифте вниз, с седьмого этажа на первый. Электродвигатели, каждый размером с добрый дом, вращают гребные винты ледокола. Лабораторная чистота центрального поста управления, мерцание ламп на бесчисленных панелях прямо-таки подавляют…

Все это в сопровождении первого помощника капитана Виктора Васильевича Модестова. Вот уж кто никак не вписывается в этот технический модерн! Одет Виктор Васильевич в черный, порядком ношенный костюм, на ногах сандалии. Он какой-то свой, домашний. Бо́льшую часть молчит, изредка кинет фразу, долженствующую обозначать, что он здесь. Его высокая, худая, и не очень складная фигура все время маячит за нашими спинами. В противоположность своему помощнику капитан подчеркнуто любезен, деловит. Его костюм отличного покроя, а в носки лакированных туфель можно смотреться вместо зеркала. Невысокий черноволосый Акивис-Шаумян выглядит значительно моложе своих пятидесяти лет. Он принимает нас в кабинете. На столе светлого дерева ничего лишнего, только телефонный аппарат с многочисленными клавишами, ноги утопают в коврах…

«Красин» построен в Финляндии. Капитан сам принимал его у финнов, сам привел в Мурманск. По тоннажу атомоходы и «Красин» почти одинаковы. Энергетика атомоходов по своей мощности и эффективности превосходит, разумеется, дизель-электрическую установку ледокола. Но у «Красина» есть свои преимущества. Система дифферентовки и кренования позволяет ему, за счет перекачки воды из цистерны в цистерну, раскачиваться с борта на борт и с носа на корму. При такой подвижности во льдах не застрянешь. Кроме того, у ледоколов типа «Красин» имеется так называемая система пневмообмыва. Это сопла, установленные по бортам, ниже ватерлинии. В них подается сжатый воздух. Обтекая корпус, воздух создает воздушную подушку, препятствующую обжатию судна льдами. Одновременно сжатый воздух способствует и разрушению льдов.

Как важна для нас экономика Севера, если страна не жалеет денег на эту ультрасовременную технику!

Ефим Владимирович считает, что наш транспортный флот по своему уровню отстает от ледокольного, что в проводке у «Красина» и ему подобных богатырей должны ходить крупнотоннажные суда не просто ледового, а усиленного ледового класса. Мы сразу вспомнили: это же говорил и Борис Макарович Соколов. Может быть, этим и определялась тяжесть нынешней ледовой проводки? И почему только нынешней…

Утро. С разрешения капитана иду на бак. Это не совсем безопасно. Ледокол идет на «скол» — пробивает очередной канал для каравана. Но я обещаю быть бдительным. На палубе пусто — только барабаны брашпилей и я под козырьком навеса.

Черная туша выползает на припай, с громовым треском голубые молнии пересекают белое всхолмленное поле — и многотонные глыбы начинают опрокидываться перед глазами. Это — если из иллюминатора.

А на палубе ощущение такое, как будто стоишь на гигантской бочке, и по ней бьют кувалдой. Даже слышишь: бам-м! Бам-м! Бам-м! Фонтаны воды, повыше петергофских, хлещут из-под форштевня, грохоча, взлетают белые глыбы! Попробуй не будь бдительным…

О тряске или о вибрации я веду в тот же день долгий разговор с Александром Ивановичем Цилиным (он тоже идет на ледоколе), научным сотрудником одного из ленинградских институтов. Его интересует воздействие шума и вибрации на человеческий организм. Что такое «скол», я убедился на собственных ушах и ногах. Какой же выход? Выход в ограничении продолжительности плавания.

Например, на рудовозе, который ходит на «arctic line», можно плавать восемь месяцев подряд, а на ледоколе не более четырех. Смысл такого ограничения в том, что если мы не можем полностью ликвидировать вредные факторы, то должны по крайней мере свести к минимуму время пребывания человека под их воздействием.

Заговорили об экстремальности.

— Конечно же, возрастает, — чувствовалось, что для Цилина такие вопросы не новость. — И опять в конечном счете все вводится к одному: к увеличению сроков навигации и, как обратное явление, сокращению межстояночного времени. Судите сами. Ледоколы стали ходить во время лютой арктической зимы. А в это время вентиляцию включать нельзя, все перемерзнет. Очень важно сейчас максимально приблизить условия обитаемости к условиям жизни человека, — закончил Цилин.

Ну, это мы уже видели на примере кают плавсостава. Они комфортабельны.

Чрезвычайно сложно решение того, о чем говорил Александр Иванович. Мне еще предстоит увидеть забитые судами рейды Зеленого Мыса и Певека. Скудеют кладовые планеты в местах, где много тепла и травы. Зато окованные вечною мерзлотой сундуки Арктики только приоткрыты и далеко не все. Уже сейчас из года в год растет объем перевозок на трассе и, как следствие, удлиняются сроки арктической навигации А что будет дальше?

Жизнь подсказывает множество вариантов: подсменные команды, перевод с ледокольного флота на транспортный и обратно, чередование плавания с работой на берегу… Не берусь утверждать, какой из них изберут. Но избирать надо.

А в общем-то если отвлечься на минуту от ледокольного флота, то приходится констатировать, что богатый парадоксами XX век не обошел своей парадоксальностью всех моряков без исключения. Полгода понадобилось Колумбу, чтобы доплыть до Нового Света. Современные суперлайнеры преодолевают это расстояние за несколько суток. А продолжительность рейсов все растет. Моряк покидает порт приписки и возвращается к нему через шесть месяцев, через восемь, через год! И так во всем мире, ибо законы рентабельности повсюду одинаковы.

— Проблема, о которой вы говорите, настолько велика, что при ООН создана Интернациональная Морская комиссия, IMCO, — Акивис-Шаумян демонстрирует отличное английское произношение. Мы опять на мостике. Вечер распростер желтые крыла над целой равниной. Даже сквозь стекло ощущается великая тишина Арктики. Ручки манипуляторов на «самом малом». Ефим Владимирович облокотился о переборку и, кажется, весь увлечен беседой. Говорит, что не за горами время, когда начнутся регулярные трансполярные рейсы через полюс. Рассказывает о Штатах, куда ходил не единожды… Но эта увлеченность кажущаяся. Она не мешает капитану тактично оборвать разговор, отдать приказание вахтенному помощнику и опять вернуться к беседе.

Проводка — дело серьезное.

ОТ ТИКСИ ДО КИГИЛЯХА

Переходим на «Щербацевич», теперь уже окончательно. «Ленин» и «Красин» довели нас до чистой воды и возвращаются в Карское море, брать в проводку следующие караваны.

Собственно, чистой воды не было. Было море и льдины «fifty-fifty». И все-таки полегчало. Мы уже могли двигаться самостоятельно. Такую возможность и решали сейчас наверху. «Наверху» в буквальном смысле слова. Где-то неподалеку летал самолет ледовой разведки…

На мостике уже были рассказаны и досконально обсуждены все мыслимые и немыслимые случаи из морской жизни. И вдруг со стороны горизонта, где в розово-желтом мареве повис медный диск солнца (было три часа ночи), послышался едва различимый поначалу гул.

Он все рос, набирал силу, и вот уже над судном закружился Ан-24 — самолет ледовой разведки. Вслед за тем в динамике УКВ послышался чуть хрипловатый голос: самолет вызывал на связь нашего капитана. Капитан снял трубку радиотелефона, и тот же голос начал передавать данные о состоянии льда впереди по курсу, о том, как следует идти на подходах к Тикси…

Не знаю почему, но во мне все росло убеждение, что когда-то я уже слышал и эту мягкую и в то же время настойчивую интонацию и чуть-чуть по-южному протяжные окончания слов. Правда, голос того человека был звонок, и все-таки…

— С кем говорит капитан? — спросил я старпома Кузнецова.

— С капитаном-наставником Мурманского пароходства. Он прилетел к нам из Тикси. Домашенко. Может, слышали?

— Юлий Петрович? — я произнес имя-отчество совершенно машинально, еще не веря, что может случиться такое совпадение.

— Он самый. А вы что, знакомы? — Кузнецов уважительно глянул на меня.

Я кинулся к капитану. Разговор заканчивался, и самолет вот-вот должен был отвернуть от судна.

— Разрешите мне сказать капитану-наставнику пару слов!

Капитан молча передал мне трубку, я нажал на клавишу.

— Юлий Петрович, с вами говорит ваш бывший подчиненный, командир БЧ-V Кабаков.

— Повторите, не понял.

Голос был недоумевающим, даже слегка раздраженным.

— Юлий Петрович! Кабаков, инженер-лейтенант, на ТЩ «сто семнадцатом»! — кричал я в трубку.

И все-таки мне пришлось раза три повторить все это, прежде чем капитан-наставник понял, кто с ним говорит. И тогда на все ледяное безмолвие прогрохотало:

— Марк?! Черт побери, да как же ты сюда попал?!

Тут же самолет изменил курс. Вопреки всем правилам, сжигая казенный бензин, он кружил над «Щербацевичем». Я принялся спешно объяснять, что отслужил, что стал литератором, что здесь в командировке. Торопясь сказать больше, проглатывал окончания слов и подозреваю, что добрую половину разговора Домашенко не понял, так же как и я сам. Узнал лишь, что Юлий Петрович живет в Мурманске и что его квартира в здании пароходства.

Двадцать пять лет я не слышал голоса этого человека, моего первого командира! Тогда, в Полярном, он пожелал нам, офицерам, счастливой флотской судьбы и уехал в другую базу, командовать другим кораблем.

Сколько раз на боевом тралении я слышал в переговорной трубе его звонкое: «Ну, как там у тебя дела, механик?» Сколько раз темной полярной ночью, когда снаружи завывала пурга, мы, молодые лейтенанты, слушали его рассказы о боевых делах Краснознаменного дивизиона, на котором наш командир служил с самого первого дня…

Морские дороги развели нас в разные стороны, меня перевели на Балтику, потом на Черное море. Единственное, что я знал о Юлии Петровиче, так это то, что он капитан 1-го ранга, командует крейсером. И вдруг разговор. И где?!

Мы говорили, наверное, минут пять, не более. Через час радист принес мне в каюту радиограмму, принятую с борта самолета. Юлий Петрович назначал мне встречу в Тикси, обещал встретить.

…И еще пять суток пробивались мы на восток, но самолет больше не прилетел. Арктическая навигация была в самом разгаре, и работы капитану-наставнику хватало. Я только сумел узнать от Кузнецова, что Юлий Петрович десять лет тому назад уволился в запас, недолго пробыл на берегу, а потом поступил работать в Мурманское пароходство. Капитанил на ледоколах, ходил в самые отдаленные точки и вот уже несколько лет работает капитаном-наставником, на должности донельзя почетной и ответственной.

— Откровенно говоря, мы иногда задумываемся, что заставляет его до сих пор плавать? — рассуждал Иванников. — Ведь ему уже пятьдесят три.

Юлию Петровичу было куда больше, но я промолчал. Впрочем, догадывался, почему этот человек, который во время войны не единожды хаживал по клокочущим минным полям, награжденный тремя боевыми орденами, много переживший и поплававший, не расстается с морем.

Неизбывная романтика высоких широт жила в душе бывшего студента Харьковского университета. Война сделала Домашенко офицером и моряком, но море он любил той немногословной и немного застенчивой любовью, которая свойственна истинным мореходам. Я помню, как командир часами не уходил с мостика в те редкие на Севере дни, когда раздергивалась завеса серых облаков и южная синева заливала студеное Баренцево море.

«Вы, механик, стихи пишете. Так вот напишите так, чтобы эта синева каждому в душу запала…»

Я пробовал так писать. Не получалось… Юлий Петрович учил меня и другому. Когда мы возвращались с боевого траления у Канина Носа, тральщик затерло во льдах. И еще, на беду, полузатонувшим бревном — топляком погнуло лопасти гребного винта. Я никогда не видел обычно сдержанного, немного жестковатого командира таким оживленным, таким общительным, как в эти три дня, когда в ледяной воде трюмные в легководолазных костюмах правили лопасть, а сигнальщики не сводили глаз с белого горизонта…

Командирской выдержке, командирской требовательности учил меня капитан-лейтенант Домашенко.

В этот день на «Щербацевиче» только и разговоров было, что об этой удивительной встрече.

Наконец пришла радиограмма из штаба проводки: разрешалось движение, и мы двинулись втроем в море Лаптевых. Впереди «Алапаевсклес» (он был потяжелее, а следовательно, понадежнее), а за ним «Щербацевич» и «Котик».

Море Лаптевых ничем не отличалось от предыдущих, разве стало еще холоднее. Штилевая погода продолжала сопутствовать нам. До 115-го меридиана караван дошел без ледоколов. Здесь кончался Западный сектор Арктики и начинался Центральный. Теперь нашим продвижением руководил СВУМФ — Северо-восточное управление морского флота со столицей в Тикси.

Подошли еще два судна: пионер «Галина Комлева» и архангельский сухогруз «Ковда», и нас повел ледокол «Мурманск». Шли кильватерной колонной. Туман. Видимость три кабельтова, не более. А тут еще началось поле крупнобитого многолетнего льда.

Льдины, как шкуры бурых медведей, вывалявшихся в снегу. Громадные, метров до десяти в поперечнике, с горбами торосов. Между ними голубели молодые льдины, непонятно как затесавшиеся в эту компанию.

Мы уперлись и стали ждать, что будет дальше. «Мурманск» подумал-подумал и… дал ход. И караван, как слепец, нащупывая дорогу руками локаторов, двинулся за ним.

Вот тут-то я и увидел нашего Петра Петровича Иванникова в работе.

Только вчера он клялся, что бросил курить, а тут прикуривал от одной сигареты другую. Стремительно, чуть пружиня, словно вратарь в воротах, перемещался он по мостику от крыла до крыла, то и дело приникая к окуляру локатора. Команды следовали одна за другой: «Пол-оборота влево!», «Так держать!», «Одерживай!», «Полборта вправо!», «Руль прямо!», «Влево помалу!»

Неподвижный, как изваяние, рулевой Зиновенко бесстрастно репетовал команды, вплоть до: «Есть потише! Одерживай внимательно!» Шли самым малым. Динамики надрывались:

— «Щербацевич» — «Котику»: Дали малый вперед.

— «Ковда» — «Гале Комлевой»: Впереди сплошное поле!

— «Мурманск» — «Ковде»: Подтянитесь, подтянитесь, мы от вас уже в 5 кабельтовых!

По мнению Петра Петровича, «Мурманск» вел нас отвратительно. Отрывался от каравана, не обращал внимания на то, что делают суда.

«Разве это проводка?!» — то и дело жаловался Иванников, ища во мне сочувствия. Я представлял себе, что говорит сейчас по поводу «растянувшихся, болтающихся во льдах» капитан ледокола, и на всякий случай отмалчивался.

В густом молоке тумана еле-еле просматривалась щель во льдах, в которую по одному входили суда каравана.

Вдруг, в кабельтове от нас, перерезая нам курс, показалось… желтое пятно! Фонарь!!

Судно надвигалось неумолимо. Уже можно было различить острый нос, вот уже вынырнули из тумана надстройки…

Иванников до отказа перевел рукоятку машинного телеграфа. «Полный назад!»

Не думаю, чтобы машина успела отработать. Для этого потребовалось бы семь-восемь секунд как минимум. Просто «Ковда» двигалась быстрее нас… Когда туман рассеялся и мы вышли на чистую воду (было 3 часа утра), Петр Петрович ни с того ни с сего начал вспоминать, как несколько лет тому назад на камнях возле Диксона оказался иностранный лесовоз. То ли его выбросило на камни штормом, то ли судовладельцы захотели получить крупную страховку… Спасением занималось наше судно, и хозяева пригласили спасателей на чашку кофе. Изрядно озябнувшие на ветру старпом и капитан увидели в каюте хозяев рядом с кофе стаканчики с прозрачной жидкостью. Капитан с чувством произнес подобающие в таком случае слова, и затем вместе со старпомом они лихо опрокинули стаканчики. Они не знали, что хозяева пьют кофе, запивая его… водой.

Второй помощник Витя Михайлов смеется до слез, утирая кулаком глаза, хохочет Зиновенко, улыбается Леонид Иванович.

Он немедля вспоминает почти аналогичный случай…

И я понимаю и Петра Петровича и старпома. После того, что произошло, требуется разрядка, после такого не уснешь…

Нас догоняет атомоход и забирает «Алапаевсклес», «Галю Комлеву» и «Валю Котика». Они уходят на Хатангу. А Тикси все ближе. Теперь уже и льдин нет. Море синее, чем Черное. Но вот опять накатывает туман, море из синего сразу становится стальным, а вдоль бортов начинает путешествовать подвахтенный, замеряя с помощью штока воду в льялах — специальных трубках, соединенных с трюмами. В тумане немудрено и борт пропороть.

Было 9 вечера, когда навстречу каравану выплыл остров Бруснева. Мы вошли в бухту Буор-Хая. Подбежал к борту катер, высадил лоцмана. И через несколько минут мы увидели портальные краны с вздернутыми, как для приветствия стрелами, различили докеров в желтых касках. Первый караван пришел в Тикси. Он пришел на 4 дня раньше срока.

* * *

Разгрузка начинается сразу же. Распахиваются крышки люков, и первое зычное «Вира!» повисает над причалом.

Еще на подходе к Тикси экипаж вызвал докеров на соревнование. И теперь в коридорах не протолкнешься: стивидоры, докеры, девушки из коммерческого отдела. Леонид Иванович испереживался, глядя, как на ковровых дорожках отпечатываются следы сапог всех мыслимых размеров. Приказывает застелить коридоры бумагой. Она через минуту становится черной.

Начинается трудная вахта второго помощника. В куртке и шапке набекрень он стремительно движется во всех направлениях. На палубе — Михайлов, на причале — Михайлов, идешь к проходной — навстречу Михайлов. Такая фантастическая способность быть всюду одновременно определяется функциональными обязанностями: «второй» отвечает за прием и сдачу грузов. Витя осунулся, глаза красные. Портовики работают круглосуточно. Правда, город они показали нам в тот же вечер. Посадили в машину и отвезли на ближнюю сопку: смотрите, любуйтесь. А любоваться действительно было чем. В кольце гор, остриженных наголо ветрами, на черной размызганной земле разноцветные пятиэтажные дома воспринимались как нечто сказочное. Особенно по контрасту с тем, что мы видели…