Битый лед

Битый лед

СУХОГРУЗЫ

«Володя Щербацевич» стоял на погрузке. Два портовых крана, один с носа, другой с кормы, наклоняли жирафьи шеи, и в трюмы теплохода опускались ящики, бочки, мешки. Судно принимало груз для Тикси. В Тикси предстояло догрузиться горючим и доставить его на Новосибирские острова. И не только горючим. У человека малоопытного голова могла пойти кругом. В грузовой ведомости значилось все: от поршневых колец до сапожной мази. Но для снабженца такое многообразие было не в диковинку. А теплоход в просторечии как раз и называли «снабженцем», а рейс — «снабженческим», и целью его была доставка технического имущества и продовольствия для зимовщиков. До Диксона «Щербацевича» должен был довести ледокол «Киев», от Диксона до Тикси — ледоколы «Ленин» и «Красин». Обо всем этом я успел узнать в пароходстве. Арктическая навигация вот-вот должна была начаться. Собственно говоря, она уже началась в феврале, когда караван пошел на Ямал и на береговой припай у Харасавея были выгружены тысячи тонн груза для нефтяников. Но дальше Диксона никто еще в этом году не ходил. И наверное, потому, а может, так совпало, в состав первого арктического каравана были включены «пионеры» — суда Мурманского пароходства, носящие имена юных ленинцев: «Володя Щербацевич», «Валя Котик», «Галя Комлева». Пионеры шли первыми.

В ожидании отхода я бродил по Архангельску, городу моей флотской юности, и вспоминал, вспоминал…

Отсюда тридцать с лишним лет тому назад Краснознаменный дивизион тральщиков Северного флота, на котором я в ту пору служил механиком, уходил на послевоенное боевое траление. Мы шли очищать Северный морской путь от фашистских мин.

Архангельска тех лет уже не было.

Взметнулся в небо стеклянный куб высотного дома, новые кварталы заслонили деревянное кружево Соломбалы и Бакарицы. И только та же белая ночь владычествовала над Двиной и те же деревянные тротуары поскрипывали под ногами редких прохожих на Поморской улице.

11 июля в Архангельск прилетел мой спутник в предстоящем рейсе журналист Виктор Моисеевич Магидсон. Я поехал его встречать и еще издали увидел шагающего от самолета почти двухметрового Витю, нагруженного рюкзаком, пишущей машинкой и двумя фотокамерами.

Утром поехали в порт, на судно. «Щербацевич» уже заметно осел в воде. Нас провели к старпому. Мы представились, сказали, что собираемся идти на «Щербацевиче» до Новосибирских островов, а уж потом, на других судах, добираться до Владивостока, и, естественно, спросили, что требуется от нас.

— Гарантийное письмо от Союза писателей об оплате за питание, — невозмутимо ответил старпом. — Оно стоит в сутки 1 руб. 56 коп., а во время «самовыгруза», когда питание будет усиленным, — 1 руб. 84 коп. А может, вы будете платить наличными? — и он устало глянул на нас.

Такого начала мы не ожидали. Нам было ясно, что бесплатно нас никто кормить не будет, и все-таки… Вместо традиционных расспросов о житье-бытье, вместо хваленого флотского гостеприимства на́ тебе: 1 руб. 56 коп., гарантийное письмо…

Под грохот грузов, под перезвон портальных кранов рушилось в двинскую воду морское гостеприимство. Забегая вперед, скажу, что мы ошиблись — и ошиблись крепко. Убедились в этом уже на следующий день, когда нам отвели на двоих просторную каюту 1-го помощника. И это в то время, когда 4-й штурман спал в лазарете на операционном столе…

14 июля. Великолепие белой ночи, пахнущей водорослями и мазутом. Портовый буксир, весело пофыркивая, вытягивает «Володю Щербацевича» из ковша и ведет к мосту. Его средний пролет поднимается высоко вверх и скользит по опорам, как по направляющим. Мы проходим под серебряными конструкциями Бакарицкого моста, и Двина распахивается перед нами. Ровная, неподвижная как стекло, утыканная белыми коробками сухогрузов и темными — буксиров и лихтеров.

На мостике капитан, лоцман и старпом, оживленный и добродушный. Как только минуем Мудьюг, он сойдет с лоцманом с судна и уедет в Ленинград, в отпуск. Первый помощник отдыхает уже второй месяц, его обязанности выполняет по совместительству электромеханик. Что поделаешь, июль — время летних отпусков.

Лоцман возрастом, кажется, схож со мною. Он не спеша прохаживается по мостику, изредка отрывисто бросая рулевому: «5 градусов влево!», «Так держать!»

Оказывается, мы были когда-то вместе в наяновских экспедициях. Капитан заинтересованно поглядывает в нашу сторону. Он молод, изящен, невысок. Одет безукоризненно: белая сорочка, отутюженная синяя куртка («Моя роба», — скажет он потом о ней). По странному стечению обстоятельств фамилия капитана — Иванников. Я спрашиваю, не родственник ли он моего бывшего комдива. Нет, не родственник. Да и внешне он никак не походит на своего однофамильца.

Тот Иванников был высок, голенаст, громогласен. В 1944 году во время высадки десанта в Лиинахамаари он командовал тральщиком АМ-115. Немцы заминировали все подходы к порту. На каком отстоянии от поверхности воды стоят мины, было неизвестно. И тогда по минным полям пошел торпедный катер капитана 3-го ранга Ивана Шабалина (за эту игру со смертью Шабалин получил вторую Золотую Звезду). А следом, прокладывая дорогу кораблям десанта, пошел тральщик Иванникова. Мины рвались слева, справа, всплывали за кормой. Горы грохочущей воды, казалось, вот-вот раздавят «Амик».

70 мин подсек тогда тралом и расстрелял из «эрликонов» легендарный 115-й. Такого количества мин за один проход не уничтожил во время второй мировой войны ни один тральщик, ни наш, ни союзников. Надо ли говорить, что мы, безусые в ту пору лейтенанты, благоговели перед комдивом, перед его звездой Героя…

По слухам, фуражка комдива хранилась в Центральном военно-морском музее. Он мог, по нашему разумению, позволить себе все, что угодно…

Вот что мгновенно ожило, всплыло и заговорило во мне, когда на мостике «Щербацевича» я услышал от капитана: Иванников…

А тем временем мы прошли поросший травою и лесом черно-зеленый остров Мудьюг, возник — и пропал за деревьями четырехгранный белый столб — памятник жертвам интервенции. Белое море было неподалеку. Утром мы уже шли вдоль Терского берега, пустынного, серого, резко обрывающегося к воде.

16 июля около полуночи (впрочем, в разгар полярного дня это обстоятельство вряд ли существенно) на траверсе восточной оконечности Вайгача появилась первая льдина. На стальной, совершенно гладкой воде она зеленела, как горлышко от бутылки. Где-то впереди нас ждала перемычка: ледовое поле длиною в несколько миль.

Воскресенье. На судне все, как обычно. Готовимся к встрече со льдами. Она произойдет вечером. Карское море хмурится. Небо затягивает облаками, в снастях начинает посвистывать ветер.

Он делает свое дело. Качка заметно усиливается, облака уплывают. На стерильно-синем небе солнце светит вовсю, но тепло только на шлюпочной палубе, за трубой. А за бортом льдины, льдины… Одни девственно белые, другие в коричневых пятнах. То ли возрастом постарше, то ли это работа ледокола.

Впереди нас черно-белый корпус «Киева». Капитан сообщает, что берет нас «в проводку». Это означает, что отныне мы находимся под защитой ледокола. «Щербацевич» легко раздвигает льдины. Они кувыркаются в черной, как машинное масло, воде, обнажая то голубое, то светло-зеленое брюхо… Но это мелкобитый лед, и толщина его не более полуметра. Что-то ждет нас впереди… Море «коричневеет». Сказывается близость Енисея, точнее, Ензалива. Так назвал Енисейский залив Леонид Иванович Кузнецов, наш новый старпом. Вообще северянам свойственна тяга к сокращениям. Я это уже заметил. ЗФИ — Земля Франца-Иосифа, Шпиц — Шпицберген.

На баке двое моряков красят катер. Это капитаны-механики Василий Бахмач и Анатолий Никульченко.

Я имел однажды неосторожность сказать на судне, что, судя по внешнему виду, катер подготовили к сдаче на металлолом. На судне каждый человек на виду, а уж если гость, то и подавно. И стоит тебе о чем-то или о ком-то отозваться — будет доложено незамедлительно. Разумеется, когда речь идет о делах судовых. О Пикассо можно высказываться сколько угодно.

Говорю обо всем этом только потому, что не успел я обменяться парой слов с моряками, как Бахмач уже сказал:

— Вы на него через неделю поглядите. Увидите, какой красавец!

Было ясно, что речь идет о катере, как ясно и то, что моя давешняя критика в адрес красавца уже была доведена до Бахмача.

Василий — коренастый энергичный парень. Толя Никульченко худ и не то чтобы невидный, а скорее неслышный… Впрочем, парнями их назвать трудно, поскольку обоим по 28. «Толик», так его называет напарник, оббивает старую краску, Бахмач красит.

Я спросил Бахмача, давно ли он плавает вместе с Никульченко.

— Это смотря на чем. Если на катере, то третий год.

— А что, и до этого вместе плавали?

Бахмач усмехнулся:

— Было такое…

Я понял, что крылось за этой усмешкой, когда узнал ребят поближе. Они подружились десять лет назад, когда ехали на Северный флот, служить срочную. Никульченко — из небольшого белорусского городка, Бахмач — из Донецка. И после этого шли по жизни удивительно параллельными курсами. Попали в одну и ту же береговую часть, отслужили, потом устроились в Мурманском пароходстве. И угадали на одно и то же судно. Женились почти одновременно, и оба — на мурманчанках. У Бахмача сын и дочь. У Никульченко — тоже. Вместе, не сговариваясь (в это время уже ходили на разных судах), поступили на курсы капитанов-механиков катеров. Почему пошли на курсы? Вот что на это ответил Бахмач:

— Да дома чаще бываем. Это мы только летом ходим в Арктику, а зимою все больше в порту. Ведь как у меня с сыном получилось? Я пришел с рейса — он еще в пеленках лежит, вернулся из другого — уже сидит, с третьего рейса пришел — вовсю бегает…

Мы приближаемся к Диксону, и на судне все ощутимей подготовка к выгрузке, точнее, к «самовыгрузке». Боцман в кладовке кроит полотно для теплых портянок. Я иду к нему экипироваться и получаю теплые штаны, ватник, рукавицы, шапку-ушанку. В это время на полубаке кто-то громко ругнулся. Боцман прекращает выдачу и спешит к месту происшествия. Ничего страшного. Матрос 1-го класса Женя Зиновенко свайкой сорвал кожу на пальце. Обсуждаются два метода лечения: или прилепить кожу клеем БФ, или обмотать палец изолентой. А ватник и ушанка уже начали выручать меня. На палубу без них не выйти.

Вечером под зубовный скрежет кофемолки слушаем рассказы старпома о первом на нашем пути полярном порте. Голос у Леонида Ивановича низкий, как бы немного извиняющийся.

Старпом — это гроза экипажа, бдительный страж дисциплины и порядка. Удивительно, как наш интеллигентнейший Леонид Иванович при своем характере справляется со своими обязанностями. Или можно быть хорошим «чифом» и без рыканья? Впрочем на такого, как Женя Зиновенко, не порычишь…

18 июня в полдень открылся Диксон.

В тридцатые годы редко какой мальчишка не произносил с замиранием сердца это звучное слово! Здесь бункеровались прославленные наши ледоколы, отсюда шли метеосводки и радиограммы покорителям Ледовитого океана. Рос порт, рос поселок. Немудрено, что мы с нетерпением ждали, когда катер доставит нас в порт. Широкая бухта была пустынна, вдалеке на приземистом берегу белели постройки, виднелись тоненькие, как иголки, мачты радиостанции.

…Легко переваливаясь с волны на волну, катер бежит по темно-коричневой воде, и по мере приближения к порту я убеждаюсь в своей ошибке. Бухта вовсе не пустынна. На рейде уже видны черно-белые обводы нашего молочного брата «Вали Котика». А неподалеку грузно осело в воде судно с маловразумительным названием «Алапаевсклес». По словам капитана, где-то неподалеку, за островом, нас поджидает атомоход «Ленин».

Катер ткнулся в причал.

Деревянные оштукатуренные дома, деревянные тротуары. Поселок в самых различных направлениях пересекают овраги, заваленные ржавыми бочками, банками из-под консервов. В вечную мерзлоту их не зароешь, на материк не повезешь… Бродят ко всему равнодушные лохматые псы. Прохожих почти не видно, хотя время не позднее — 5 часов вечера. Мостовых в обычном понимании этого слова нет. Черная, утрамбованная колесами земля, кое-где островки чахлой травы. Зато почти в каждом окне цветы.

Резкий порывистый ветер не очень-то располагает к прогулкам. Тем не менее Иванников ведет нас к главной достопримечательности поселка — памятнику Никифору Бегичеву, неутомимому полярному следопыту, потом на могилу П. Тессема, спутника Руаля Амундсена. Идем го по мостикам, то по коробам. Внутри коробов трубы: отопление, вода, канализация… Коробы, как и овраги, тянутся по всем направлениям. Капитан поворачивает влево и твердым шагом направляется к столовой, она же ресторан. Там только сливовый сок…

На дверях магазинов повисли амбарные замки: идет приемка товаров. Их доставил «Алапаевсклес».

Возлагаем надежды на завтрашний день. Но завтрашнего дня у нас не оказалось. Из штаба морских операций поступила команда «Сниматься!».

Суда кильватерной колонной вытягивались из бухты, когда в микрофоне мы услышали чуть хрипловатый голос. Говорил начштаба Анатолий Тимофеевич Кошицкий. «Ледовая обстановка благоприятная, припай формировался при юго-восточных ветрах и поэтому плотность его невелика, благодаря наличию мощных ледоколов стало возможным начать проводку на несколько дней раньше, чем в прошлом году…»

Голос Кошицкого звучал уверенно и оптимистично. И мне представилась черно-желтая громада атомохода, раскалывающая, как сахар, белые плиты припая, голубая полоса воды за его кормой и наши «пионеры», весело бегущие по этой полосе…

Караван вошел во льды, едва мы покинули Диксон. Сначала это был мелко битый лед, потом он стал крупно битым и, наконец, превратился в сплошное, куда ни глянь, поле. На нем темнели покоящиеся в ледяных чашах промоины — снежницы. Эти озерки — то пронзительной синевы, когда проглядывало солнце, то черные, когда оно скрывалось за облаками, — образовывали узоры самой фантастической формы. А посреди этого ледяного ковра тянулась полоса битого льда — канал, проделанный ледоколом «Красин».

Забегая вперед, скажу, что пару дней спустя мне довелось лететь на ледовую разведку. Так вот, с борта вертолета канал представлялся разъезженной, ухабистой дорогой где-нибудь посреди заснеженных полей, и снежницы уже были не снежницами, а просто лужицами.

Но это было сверху, с воздуха.

Внизу все было куда сложнее. Задул северо-западный ветер. Он прижимал льды к материку, сужал и без того узкий канал, по которому мы шли…

Стрелка машинного телеграфа стоит на «самом полном», вахтенный механик Слава Соболь выжимает из дизеля максимальное число оборотов, а «Щербацевич» не продвигается ни на метр.

Настойчиво и мягко припай вдавливал в себя караван… И тогда атомоход стал поочередно брать суда «на усы» и дотаскивать до чистой воды.

Брать «на усы» означает следующее: через клюзы теплохода, как через ноздри, продергивается толстенный трос. Этот трос передают на ледокол, и его полутораметровая в диаметре лебедка подтягивает нашего «Щербацевича» к корме. При этом форштевень судна входит в прорезь кормы атомохода.

Требуется недюжинное мастерство, чтобы осуществить эту филигранную по точности операцию в густом крошеве разбитого припая. И ледовые капитаны обладали этим мастерством в полной мере. Пройдет несколько дней, и старпом атомохода Сергей Арсентьевич Сметанин скажет мне: «А вы знаете, настоящих ледовых капитанов меньше, чем космонавтов…» Я ничуть не хочу приуменьшать славу покорителей космоса, но в чем-то Сергей Арсентьевич прав.

Идем «на усах». Из-под корпуса атомохода выворачиваются многотонные льдины и не спеша опрокидываются белыми шапками вниз, в черную воду. Их бледно-синие бока то и дело задевают «Щербацевича», и он вздрагивает от киля до клотика и еще плотнее прижимается к атомоходу.

Но вот останавливается и «Ленин». Бить таранными ударами лед он не может: у него на буксире мы. И тогда, на помощь спешит «Красин». Семиэтажный белотрубый красавец выныривает из тумана и начинает описывать вокруг нас круги.

С гулом, подобным орудийной пальбе, трескается припай. Черные разводья, как вакуум, отсасывают лед от наших бортов, и мы получаем возможность двигаться. Проходит час-полтора, и все повторяется сначала.

А слева проплывают острова, иногда виден берег, и каждое название звучит, как немолкнущая песнь в честь первооткрывателей: шхеры Минина, остров Нансена, банка Малыгина, берег Харитона Лаптева…

ЛЕДОКОЛЫ

Мы на атомоходе. Перешли на него вчера. Для этого потребовалось немногое: «добро» от капитана и штормтрап, перекинутый с носа «Щербацевича» на корму ледокола.

Сразу попадаем в мир иных масштабов и измерений. Наш вместительный сухогруз стремительно уменьшается до размеров кораблика. Палубы широки, как футбольные поля, надстройки подавляют многоэтажием. И нет трубы. Привычной глазу, радующей морское сердце…

Хороший пароход гордился своей трубой, как пожарное депо — каланчою. Любому одесситу, например, было известно, что самая могучая труба на Черном море у «Петра Великого». А тут нет ничего, голо…

Переход с борта на борт означал еще и разницу в 5 часов. На «Щербацевиче» упорно продолжали жить по московскому времени, на «Ленине» — в строгом соответствии с часовым поясом.

Редкие встречные в коридорах были либо в форме, либо в комбинезонах. У тех, что в комбинезонах, торчали из нагрудного кармана карандаши — дозиметры, напоминая о том, что под ногами, под бронею радиационной защиты, бушует реактор.

Меня поместили в каюте 4-го штурмана Вити Баталова. Мой хозяин молод и воспитан, на атомоходе ходит второй год. Мы быстро подружились. Подкупала его неназойливая заботливость, манера обращения. Помню как меня приятно удивило, когда штурман, узнав, что я пишу стихи, сказал: «Возможно, это будет правилом дурного тона, если я попрошу у вас разрешения перепечатать стихи…» В мое время на кораблях так не говорили.

Витя из семьи кадрового военного, и поначалу мне показалось, что его биография должна укладываться в нехитрую схему: школа — мореходка — атомоход. Оказалось, что не так. Витя до мореходки поступил в Высшее военно-морское. Там ему разонравилось, он был списан на флот и три года служил на подводной лодке («Я был самым молодым матросом на КБФ, мне только семнадцать исполнилось»). Впрочем, на румяном Витином лице такие крутые повороты следов не оставили.

— А как вы попали на ледокольный флот?

— Сам попросился.

…Капитан Соколов широкоплеч, краснолиц и совершенно сед. Он ходит по полярным морям двадцать шесть лет, работает на «Ленине» с момента его закладки. На мостике, просторном и светлом, Борис Макарович стоял на правом крыле и беседовал с нами. Впрочем, на «мостике» будет не совсем точно. На ледоколе говорят: на мосту. И действительно, какой же это мостик, если ширина его 20 метров!

— Говорят, Арктика теплеет. Наоборот. Я же здесь полжизни провел, вижу. Может быть, похолодание связано с уменьшением выноса воды из сибирских рек, как-никак плотины, может, что другое влияет, не знаю, только льдов с каждым годом больше и больше. И все-таки Кошицкий прав: нынешняя навигация полегче. Хотя правда и то, что самое трудное впереди: пролив Вилькицкого. Думаю, двадцать четвертого мы его пройдем. Если, конечно, ЧП не будет. Ведь судовождение во льдах дело серьезное и наполовину зависит от опыта судоводителя. К примеру, не вовремя остановил судно — и вот уже застрял. А надо было не гасить инерцию, дать еще один толчок — и пробились бы.

(Я вспомнил, как вчера на «Щербацевиче», во время вахты старпома, мы точно по такой причине не дошли всего одного кабельтова до конца ледовой перемычки…)

— «Красин» поработал что надо: пробил канал в двести миль, от островов Скотт-Гансена до острова Нансена. — Борис Макарович ткнул пальцем в муравейник островов на крупномасштабной карте. — Но, повторяю, не будет опыта — никакой канал не выручит, хотя у нас и навигационное оборудование улучшается, да и ледоколы мощнее становятся. Вам обязательно надо еще и на «Красине» побывать. Ну, да это я вам организую.

Соколов глянул в корму, где, вздернув нос, бодро шел за спиною атомохода наш «Володя», и продолжал:

— Когда у тебя в проводке такие малыши, то смотришь за ними как мать за детьми. Помню, после училища большинство моих товарищей пошли плавать в «загранку». И вы думаете, я им завидовал? Нисколько. А ведь на ледоколах нелегко: длительное время во льдах. Заходов никаких, трясет…

Эту тряску мы уже ощутили. Она была повсюду: на «мосту», в жилых помещениях, на палубах. И даже в центральном посту — группе отсеков, связанных с атомной энергетикой, — мелкая, поначалу едва различимая дрожь трясла стальные листы палубного настила.

«Святая святых» атомохода — реактор — нам показали в тот же день. Почтительно смотрели мы через толщу бронестекла на белый, почти заподлицо с палубой барабан, утыканный стержнями приборов. Сзади топтался старший инженер Михаил Петрович Филиппов. Его худощавое, с аккуратно подстриженными усиками лицо выражало вежливое внимание — и только. Сколько «ахов» наслышался он за семь лет службы на атомоходе!

А между тем караван медленно, но верно подвигался вперед. Льдины уже трехметровой высоты обнажали перед нами свое брюхо. Мы вступали в полосу многолетних льдов.

Ранним утром в каюту вбегает вахтенный штурман:

— Вставайте, мужики, такой кадр — по льду идет медведица с двумя медвежатами!

Вскакиваем и, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, мчимся на «мост». Медведица в кабельтове от борта, не более. Белоснежная, важная. Останавливается, нюхает воздух, даже видно, как из черных ноздрей идет пар. Медвежата умилительны: тычутся мордами в материнский зад, поочередно становятся на задние лапы и смотрят в нашу сторону. Кроме Вити и меня, за ними наблюдает только верхняя вахта. Ледокол спит. И тут я замечаю, что он не только спит, но и стоит. Вот те на! Ночью началось интенсивное сжатие, и атомоход «сел». Даже 44 000 лошадей не вытянули…

Дублер капитана, невысокий, с залысинами на широком лбу, Григорий Абрамович Энтин говорит, что мы ждем, когда подойдет «Красин» и начнет нас окалывать. От него же мы узнаем, что в 10 часов полетит в ледовую разведку вертолет.

Получаем «добро» Бориса Макаровича и втискиваемся в кабину вертолета, сначала Магидсон, затем в оставшееся пространство я. На командирском сиденье пилот Виктор Подкумейко, рядом с ним гидролог Андрей Смирнов. Вертолет начинает размахивать лопастями, не спеша, разминаясь, потом все быстрее и быстрее. Кабина ощутимо вздрагивает, и мы взлетаем. Под нами атомоход, притулившийся к нему «Щербацевич», в отдалении чернеют еще два судна каравана. Прямо по курсу остров Белуха. У Андрея на коленях планшет, рисует ледовую обстановку. Иногда он и Подкумейко о чем-то оживленно переговариваются. Они это могут: у них ларингофоны. Мы с Магидсоном можем объясняться только знаками. В основном это поднятый кверху большой палец: «Здорово!»

Снежницы то обжигают голубизной, то становятся матово-зелеными. И припай до самого горизонта. В него, как булыжник, брошен остров. Это и есть Белуха.

Андрей оборачивается, показывает вниз. Вот это медведь! Громадный, с длинной шеей, он бежит по припаю, ежеминутно задирая голову и оглядываясь на нас.

Мы так засмотрелись, что не заметили, как сели. Первым выскакивает Подкумейко и, расправляя богатырские плечи, прохаживается перед вертолетом. Остров гол и необитаем. Ни травинки, ни деревца. Только зеленые бугорки мха да камни, переплетенные желтыми узорами лишайников. Посреди острова бетонная башня маяка. На ней доска, на которой написано, что в районе острова 25 августа 1942 года ледокол «Сибиряков» вел неравный бой с фашистским тяжелым крейсером «Адмирал Шеер». Так доносятся сюда, в ледяное безмолвие, глухие раскаты минувшей войны.

Прилетаем обратно на атомоход, а тем временем подходит «Красин». Теперь я вижу, что такое проводка: два мощнейших ледокола ведут одного «Валю Котика». Атомоход буксирует, «Красин» окалывает.

На мостике становлюсь невольным свидетелем разговора по радиотелефону капитана Соколова с капитаном «Котика». Привожу его почти дословно.

Капитан «Котика»: Прошу передать меня на буксир «Красину». У вас из-под кормы такие «колыбахи» летят, что вы мне пробьете корпус.

Капитан «Ленина»: Я капитан Соколов. Занимайтесь своим делом и позвольте нам знать, кто будет вас буксировать!

Переключает тумблер на канал «Красина» и говорит капитану Ефиму Владимировичу Акивис-Шаумяну:

— Он мне голову морочит. Не понимает льда, не понимает обстановку. Когда этого не понимают капитаны с других пароходств, то уж ладно, но когда не понимают свои, полярные, то до слез обидно.

Капитан «Красина»:

— Ничего, Борис Макарович, попривыкнет, мы тоже в свое время «защищались». Увидел, наверное, первый лед — ну и перепугался.

Проходит еще несколько минут, и на канале «Красина» мы слышим, как Ефим Владимирович успокаивает уже капитана «Котика»: