Победное отчаянье. Собрание сочинений [3]

Игровое начало распространяется на сам принцип порождения поэтического языка Щеголева. Освобождаясь от стихии «чистого лиризма», поэт в первую очередь иронически переосмысляет лексические клише и «высокие» фразеологизмы традиционной образности, например: «угроза болезни», «затяжная болезнь» – угроза новой затяжной любви, «припадок злости» – но в припадке жесточайшем долга, «свобода личности» – свободе личности назло, «копить злобу» – накопляешь безвыходность и т. д. Привнесение новых смысловых оттенков, остраняющих образ, достигается часто путем контаминации разговорных клише и выражений с переносными значениями на основе омонимии: «получая гроши, получая презренье подчас», либо путем умножения однородных членов предложения, создающего эффект иронической градации: «на земле, где слывешь чудаком захудалым и странным…», «эмигрантом до мозга костей, с головы и до ног», «думаю бессвязно и беспланно о душе», «долетает из дальнего сада мелодия. /Вероятно, продукт математики Черни, /Виртуозности Листа, Сальери агония…» и т. д. Как видно, формалистская ориентированность поэта была предопределена особенностями его языкового мышления – склонностью к каламбурам, остроумной рокировке образами на уровне внутренней формы слов.

Особого внимания заслуживают опыты Щеголева в области рифмы. Помимо множества вариаций разнообразных способов рифмовки, употребления неточных рифм и их де-грамматизации, излюбленным приемом Щеголева становится паронимическая рифма, особенно представляющая его «лица необщее выражение»: марксизма – пароксизмы, одинок – до ног, хлопотно – хлоп о дно, ехидою – панихидою, с ленью я – перечисление, собачками – запачканный, погоню – агония, нечаянно – отчаянье, любви – Вий, Мармеладов – Ленинграда, полымя – тяжелыми и т. д. В результате такой рифмической организации, «сталкивающей» столь далекие стилистически и понятийно слова, рождается ярко выраженный каламбурный эффект. Автор активно обращается к аллитерации, особенно на шипящие: «И ч ерен я, как ту ч теку ч ая гряда», « Ш у ш укаются, ры щ ут надо мной, ш у ш укаются, ры щ ут, у х и щ ряются» и т. д.

Но на уровне поэтических деклараций более современны и актуальны для него были не футуристы и даже не мэтры Серебряного века, а Грибоедов, Гоголь, Достоевский, Толстой, Чехов. Щеголев демонстративно подчеркивал свою зависимость от классической традиции, впитанную с детства: «До боли, до смертной тоски / Мне призраки эти близки…» («Достоевский»). Знаковые фигуры XIX в. русской литературы становятся «живыми» спутниками, с которыми он себя сравнивает: «Словно Гоголь я – в турецкой феске, / Остролиц и холоден, как лед.» («Ночью»); «Ведь это, пропив вицмундир, / Весь мир низвергает, весь мир / Всё тот же, его, Мармеладов / (Мне кажется, я с ним знаком).» («Достоевский»).

Зачастую взаимоотношения с огромным корпусом русской литературы приобретают характер интертекстуальной полемики, одним из приемов которой становится цитирование, переходящее в композиционный принцип:

Я пуст, как эта даль

За дымкой паутины,

И черен я, как туч

Текучая гряда;

<.>

Зачем я – человек?

Души моей извивы

Пронизаны навек

Суровым словом: долг.

(«Жажда свободы»)

Реминисценции из Пушкина и Блока создают особое семантическое пространство. Стихотворение Пушкина «Редеет облаков летучая гряда…» напоено умиротворенными воспоминаниями о восходе над «мирною страной, где всё для сердца мило.», о юной возлюбленной. Блоковские строки («И все души моей излучины / Пронзило терпкое вино.») предлагают еще один рецепт бегства от действительности – «туда», на «дальний берег» опьяненного сознания. Но – ни то ни другое не востребовано героем Щеголева: ведь это всего лишь «избитые мотивы», подстерегающие, «как придорожный волк», то есть таящие опасность – умиротворения, повторения, иллюзии возвращения в прошлое. Поэт фактически обвиняет «прежних поэтов» в том, что

…посмели они истаскать

Всё дотла, и всё выпить до краю,

И беспечно мотать до меня

То, что нынче во мне закипает,

Улыбаясь, дразня и маня.

(«Ровно в восемь»)

Щеголев жаждет новых тем, ему хочется найти иную, «живую музу с узкими глазами» [курсив мой. – А.З.], которая смогла бы изменить жизнь настолько, чтобы было «не только умирать, / Но даже, даже вспоминать об этом / Грешно…» [75] . В этом – спасение:

И странными становятся тогда,

И слышными как будто издалека

Мучительные вдохновенья Блока,

Несущие свой яд через года.

(«Живая муза»)

Но и в этом остранении от своих ближайших предшественников можно увидеть один из способов модернистского жизнестроения – олитературивания своего быта и своих переживаний. Явным образом этот процесс запечатлен в любовной лирике.

Мы не знаем ничего о сердечных увлечениях Щеголева эмигрантской поры – времени наиболее терпких ощущений и ярких впечатлений мужчины до сорока. Всё, что есть в нашем распоряжении, – это лирический сюжет жизни его «alter ago». В нем раскрываются самые разные стороны щеголевского восприятия возлюбленной (или возлюбленных?):

Ты помогала мне в успехе

На утомительной земле,

Ты создала мои доспехи,

Ты сделала меня смелей,

Неуязвимей и злорадней…

И всё, что мне тобой дано,

Я взял, но твой покой украден,

Я не люблю тебя давно.

(«Ты помогала мне в успехе.»; курсив мой. – А.З.)

Иногда герой Щеголева пытается найти спасение в любви, надеется, что лирическая героиня («мой ангел») способна побороть его дьявольскую природу:

Люби меня всей чистотой,

Которой я стыжусь,

Люби меня любовью той,

Которой я боюсь.

<…>

Я новым ликом обернусь,

И, став самим собой,

Свободно солнцу улыбнусь,

Что встанет надо мной.

(«Люби меня всей чистотой.»; курсив мой. – А.З.)

Он любит принимать разные облики, например – истинного змея-искусителя, обуреваемого темными страстями и преступными желаниями. Не смущаясь, такой герой признается: «недаром / Тяжелый мой жаден взгляд», в нем – «жестокий желтый огонь». В отношении юной героини он испытывает «страшное чувство», затевает « темное дело». Даже жесты его – эротизированные и одновременно отвратительные – создают тероморфные аллюзии на чудовищ:

…Прерывисто, злобно дыша,

Над нею в танце

Ползучем склоняюсь я:

- Моя, моя, несмотря ни на что, – моя!

(«На балу»; курсив мой. – А.З.)

С годами сквозь густую мглу демонических страстей всё чаще проступает лицо неуверенного в себе, «ветрового», «порывистого» мальчишки. В таких стихах нет места ритмической виртуозности, лирическим героем владеет непосредственное чувство, о котором говорится просто и откровенно (например, «Кошка»). Поэтому не сами по себе «формальные» признаки, а прорывающаяся сквозь них пронзительность интонаций делает лирику «ветрового, недоверчивого» [76] Щеголева причастной к настоящей поэзии. Умение с первой фразы захватить читателя, погрузить его в мир собственных переживаний и заставить принять их за свои дается далеко не каждому поэту.

Лирическое творчество Щеголева становится наглядной художественной реализацией той поэтической категории, которую вывел Ю. Н. Тынянов в связи с лирикой А. Блока, назвав ее «лирический герой» [77] . На протяжении всего творчества Щеголева до последних стихотворений этот герой биографически неотделим от самого автора. Мы можем прослеживать поступательное развитие этого авторского «двойника» – от юношеской поры, «когда мы любили и нежность в любви прозревали», до разочарованной старости, где он уже «постаревший, угрюмый, / Тих, сутул, как сова». Этому герою, с полнотой вобравшему лермонтовский душевный надлом, присуще и блоковское стремление к «вочеловечению».

Неудивительно, что такой сложный и многогранный «вслушивающийся» поэт вместе с Николаем Петерецем становится во главе «чураевского переворота». Чураевские события 1932 г. Ю.В. Крузенштерн-Петерец представляет как настоящую «революцию», борьбу двух поколений поэтов. Идеологом прогрессивного литературного движения в этом контексте выступает Петерец: «Между тем в Харбине, уже занятом японцами, находившемся в преддверии японо-фашистского террора, Чураевка развивала серьезную работу. Работе этой не помешал, а наоборот, способствовал устроенный группой молодежи переворот. Во главе этой группы стояли Николай Петерец и Николай Щеголев, считавшие, что для роста поэтов недостаточно одних открытых вечеров с аплодисментами дружественно настроенной публики, и что необходимы серьезные студийные занятия. Было много споров и относительно направления. Почему именно – Чураевка? Сибиряками молодые поэты себя совсем не чувствовали, имя Гребенщикова их вовсе не влекло. Но за кем же идти? За футуристами? За символистами? За акмеистами? Во всем этом заплеталось слишком многое – Маяковский с его большевизмом, Блок с его вопросами, никогда не разрешенными, либо задушенными смертью, – выбор языка – у кого учиться – у “московской просвирни” или у “блистательного Санкт-Петербурга”? В конце концов, остановились на Петербурге и на акмеистах – поэзия для поэзии, строгая школа, мужественное стремление к “акмэ”, пусть недосягаемому, – всё равно, чем труднее, тем лучше. Так в Чураевке создалась литературная студия “Цех поэтов ”, с Гумилевым – духовным вождем и императором, управлявшим, из-за гроба, крошечной монархией внутри либеральной республики [курсив мой. – А.З.] » [78] .

Этим воспоминаниям вторит В. Перелешин: «Большой переполох вызвало создание Петерецем параллельной “Чураевке” организации – Круга поэтов, которая собиралась там в те же часы, что и “Чураевка”, но имела другое руководство. В этот момент “Чураевка” окончательно вырвалась из-под благосклонной опеки Ачаира, фактического основателя, устроившего для нее приют в помещении ХСМЛ и всячески ей помогавшего» [79] .

Крузенштерн-Петерец реконструирует события: «в начале марта 1933-го А. Ачаир, прочитав доклад “Опыт Чураевки”, заявил о том, что он слагает с себя обязанности руководителя, после чего Н. Щеголев и Г. Гранин вышли из состава руководства » [80] . Но почему и сподвижники Петереца вдруг вышли из состава руководства? Этот факт мемуаристка никак не комментирует, зато нам он может многое объяснить в ее дальнейшем неприязненном отношении к Щеголеву и в отношении Петереца к Гранину.

По словам В. Слободчикова, Щеголев очень быстро понимает, что Петерец ввел его в заблуждение, что новообразованный «Круг поэтов» – это удар по Ачаиру, с которым у него были дружеские отношения, и объявляет о выходе из «Круга» [81] . На том заседании Ачаир подробно проанализировал деятельность кружка за прошедшие восемь лет и подчеркнул, что свою задачу – подготовить собственных лидеров из кружка молодежи – «Чураевка» выполнила. Возможно, именно в то время произносил он слова, позднее оплотнившиеся на бумаге: «я считаю, что всякая попытка найти общий язык и начало дороги к Истине – уже плодотворна. Можно идти рядом, параллельно, или расходясь (не лучше ли сходясь), но – к одной цели» [82] . Любопытна реакция слушавших его отчетный доклад: «На непосвященных эти слова произвели впечатление разорвавшейся бомбы: “Чураевку” невозможно представить без А. Ачаира» [83] . Вероятно, именно эта щекотливая ситуация заставила порывистого (подозреваем – совестливого) Щеголева сложить с себя полномочия председателя «Круга поэтов»… Но отношения с самим Ачаиром всё равно дают непоправимую трещину.

В 1936 году Щеголев перебирается в Шанхай, примкнув к своему харбинскому приятелю Николаю Петерецу. О шанхайском периоде жизни Щеголева мы узнаем из воспоминаний всё той же Юстины Крузенштерн-Петерец. Поначалу он сближается с «младороссами» [84] , редактирует «Литературную страницу» в газете «Новый путь» (о чем есть упоминание и в анкете БРЭМ его отца). И вновь 27-летний Щеголев «взялся за дело, засучив рукава», пишет задорные критические статьи. Так, в самой первой под хлестким названием «Долой дилетантизм» он высказывается: «У каждого из нас есть чувствованья… С чувством пишет всякий гимназист, но это еще не делает его творения искусством»; «Сколько за то время было выпущено гадких в художественном отношении книжонок, претендующих на “нутро”, на верное изображение быта, в которых, однако, искусство и не ночевало», завершая дерзким пассажем: «Гимназисты, достигшие сорокалетнего возраста, не думайте, что вы работаете на пользу русской словесности, если вы остаетесь дилетантами. Дилетантизм в искусстве – явление преотвратное, и стоит теперь начать с ним борьбу не на жизнь, а на смерть» [85] . Приводит мемуаристка и другой пример, когда Щеголеву пришлось объяснять «разделанному под орех» поэту «из есаулов», что стихи, помимо вложенной в них «души», требуют еще и поэтического мастерства. Любопытны при этом характеристики «критика», вообще «легко смущавшегося», красневшего, но готового «с безумством отчаянья», «неумолимо» доказывать свою точку зрения человеку пусть и много старше его, но не сведущему в таинствах, а главное – мастерстве стихотворчества. Крузенштерн-Петерец резюмирует: «Ни один из них не созрел еще тогда до того, чтобы подходить к книге холодно – аналитически, оставляя в стороне те самые “гимназические чувствования”, над которыми они издевались» [86] .

Оставим в стороне фигуру Н. Петереца. Подчеркнем – Щеголев уже в Харбине состоялся как критик со своими оригинальными суждениями и эстетическими ориентирами.

Немудрено, что он же некоторое время возглавлял и «Литературную страницу» шанхайского журнала «Сегодня». Как свидетельствует Ю.В. Крузенштерн-Петерец, журнал появился в 1943 г.: «Помимо стихов, беллетристического материала, статей на философские и политические темы, журнал “Сегодня” уделял много внимания вопросам поэзии. Правильнее было бы сказать, что это было в нем самым главным. Ни в одном дальневосточном журнале не было такого числа статей, посвященных размерам, ритму, аллитерации, рифме и т.д. Кроме того, там были статьи о поэтах и писателях, сравнительно мало усвоенных дальневосточными читателями, о Сологубе, Маяковском, Джойсе. Характер этих статей был спокойный, внушительный, что было, впрочем, естественно. Авторы этих статей – Петерец и Щеголев – уже перестали быть “молодежью”, буйной, азартной, скандальной. Но в то же время они сумели найти верный тон, и та молодежь, что стремилась писать сама, понимала их. Журнал имел огромный успех» [87] . Можно предположить, что многие статьи для «Сегодня» были написаны именно Щеголевым – о Джойсе, Маяковском и Сологубе он стал писать еще в «Чураевке».

Судьба популярного издания была печальна – он был перекуплен предприимчивым компаньоном Петереца, и работа в нем бывших чураевцев прекратилась. Всего под руководством Петереца и Щеголева вышло 15 выпусков, но, как ни печально, в настоящее время журнал является библиографической редкостью, «отечественным библиографам он не известен» [88] . Ю.В. Крузенштерн-Петерец писала о том, что у нее самой «едва собрался его полный комплект» [89] . К сожалению, и роман Щеголева «Из записок одиночки», опубликованный в «Сегодня», тоже пока не найден исследователями.

В 1937 г. Китай вступает в войну с Японией. Бывшие чура-евцы, сбежавшие в начале 1930-х гг. из Харбина от японского засилья, вновь попадают в зависимость от японских властей. Единственным местом, где японцы не «хозяйничали открыто, была французская концессия, поднявшая флаг Петэна» [90] . Русские беженцы обосновались там.

А в 1941 году началась Великая Отечественная. Хоть и гремела эта война далеко-далеко, через много погранпереходов, большая часть эмигрантов всем сердцем откликнулась на призыв «Вставай, страна огромная!». На далекой, порою незнаемой земле гибли родные, русские люди, и эта невозможность помочь общей беде в сердцах многих эмигрантов вызывала горячее желание вернуться. «По мере того, как разгоралась война, охватившая и западную Европу, и Россию, и наш Тихий океан, определялись и настроения русских шанхайцев. Теперь это уже не было теоретическое деление на пораженцев и оборонцев, теперь это было прямо: с японцами и немцами или с Россией, хотя бы советской. Первое было безопаснее и выгоднее, второе пока что не сулило ничего, кроме страшной возможности попасть в японский застенок» [91] , – вспоминала настроения тех лет Ю.В. Крузенштерн-Петерец.

1943 год – переломный год самой страшной в истории России и всего мира войны. В это время в зарубежье активизирует свою деятельность «Союз возвращенцев» [92] . По всей видимости, Щеголев искренне сочувствовал идеям возвращенчества. Совместно с Петерецем он составляет сборник просоветских статей «Возращение», вышедший в Шанхае в 1945 году уже после смерти Петереца [93] . В «Предисловии» Щеголев характеризовал начальный этап деятельности Союза Возвращенцев, «сразу же отразивший в себе все положительные и отрицательные стороны стихийной эмигрантской тяги домой, ностальгии, жалости о бесплодных годах изгнания». По мысли Щеголева, временный распад Союза Возвращенцев в 1939 году (в связи с отъездом из Шанхая генерального консульства СССР, а также усилением деятельности русских черносотенцев в Шанхае) «оказался началом рождения фактически совершенно новой организации. Фаза, которую мы бы назвали наивно-практической, сменилась фазой идейной». Деятельность, нацеленная теперь на «исполнение обязанностей перед родиной», «направилась на внедрение советских идей через печать, через печатное слово» [94] . В сборник статей «Возвращение» вошли публикации Петереца и Щеголева в просоветских изданиях «Родина», «Новая жизнь»

В Шанхае «Союз возвращенцев» был создан в конце сентября 1937 г., работал в тесном взаимодействии с генеральным консульством СССР. В нем имелся свой клуб со свежими советскими изданиями. Председателем Союза был харбинский друг Щеголева Н. Светлов. Помимо него членами комитета были М.Ф. Фомичев и сам Щеголев. Светлов подозревался в шпионских связях в пользу СССР (Хисамутдинов А.А. Российская эмиграция в Китае: опыт энциклопедии. Указ изд. С. 262). Очевидно, что близки к деятельности Союза были и музыканты джаз-банда О. Лундстрема – не случайно их концерты сопровождали деятельность «Советского клуба» в Шанхае, а их репетиционные апартаменты соседствовали с домом В. Серебрякова и «Сегодня» за 1940-1945 гг. И названия статей («Горький и интеллигенция», «О восприятии сталинской конституции», «Еще раз о советском паспорте» Н. Петереца; «Можно ли служить Родине здесь?», «Макаренковские кадры» Н. Щеголева), и их содержание были весьма далеки от эстетических, а тем более поэтических проблем. Но, как видно, эти помыслы Щеголева были искренни, не случайно спустя много лет насущные вопросы шанхайской поры неотвязно сопровождали его. В письме к Н. Ильиной – автору одиозного в эмиграции романа «Возвращение», вышедшего в СССР, [95] – Щеголев, в частности, напишет: «сразу приступаю к теме, живо интересующей нас обоих, – к книге, заброшенной мной и продолжаемой тобой. Первый вопрос я бы поставил так: может ли заграничного материала, имеющегося в нашем распоряжении, хватить для нужной своевременной книги? Чорт его знает. Пожалуй, нет. Говорю, во всяком случае, за себя. Когда мы нашу книгу задумывали, мы учитывали, что главная сила, по которой надо ударить, – это империализм (японский, британский, американский, французский, германский), рвавший на части Китай. Но я лично пока не вижу в себе силенок для поднятия этой темы, а она, несомненно, центральная» [96] . И в Шанхае, и потом в Свердловске Щеголев постоянно испытывал чувство вины за то, что жизнь его народа, беды его народа прошли мимо относительно благополучного эмигрантского бытия: «Могу тебе только сказать, что за три года моего пребывания на Родине, сталкиваясь с многообразными советскими людьми – чуткими, умными, работящими – я ни разу не чувствовал с их стороны никакого сколько-нибудь острого интереса к нашим заграничным “переживаниям”, “страданиям”, “проблемам”. Больше того. Я сам не раз чувствовал, что всякая попытка углубить вопрос о наших тамошних муках звучит с моей стороны невыносимой фальшью, точно я в чем-то извиняюсь, в чем-то перед советскими людьми оправдываюсь, точно собираюсь поплакаться им в жилетку. А вот Китаем и китайцами и хищниками, эксплоатировавшими Китай, – этим они живо интересуются» [97] .

«Комплекс эмигранта», «чужака захудалого и странного», Щеголев пронесет через всю жизнь. Создается ощущение, что он и родился «иностранцем до мозга костей, с головы и до ног» («Русский художник»).

Как писалось Щеголеву в шанхайские годы? Совсем редкие и неопубликованные до сего дня стихи свидетельствуют о сложных душевных переживаниях, сопровождавших жизнь поэта конца 1930-х – начала 1940-х годов. Особенно явно горечь и неудовлетворенность проступают в отношении к возлюбленной:

Я этого ждал

за подъемом,

за взлетом -

паденье…

Я неразговорчив с тобой

и подчеркнуто сух.

Но – видишь? -

у глаз

западают

глубокие тени -

знак верный,

что ночь я не спал

и что мечется дух.

(«Я этого ждал…»)

Органичные его природе лиризм и гамлетовские раздумья питаются в этот период новыми – социально-политическими и патриотическими импульсами:

В такие дни мне – быть или не быть? -

Вопрос наивный и второстепенный.

В такие дни вопрос моей судьбы

Война решает просто и мгновенно.

(«В такие дни»)

Оттого что и в плену болота,

И в тисках тоски

Родины работы и заботы

Стали мне близки.

(«Родина»)

От индивидуалистического «горестного самобичеванья и тоски» он движется к осознанию себя патриотом, пусть и ни разу не видевшим свое духовное Отечество. Меняется поэтический словарь Щеголева: «война», «Родина», «Октябрьская», «гул московский», но и – «психика сатрапская»… В стихотворении, пересекающемся своим названием с романом соцреалиста Ф. Гладкова «Города и годы», Щеголев восклицает:

Мне годы даются

гремящие,

сороковые,

кровавый сумбур,

что судьбиной

и опытом стал.

(«Город и годы»)

А далее он напрямую переходит к просоветскому «самоотчету-исповеди»:

Мне годы даются -

марксизма

и мужества школа,

заочный зачет мой

на гражданство

СССР!..

Пропагандистская нацеленность стихов в ущерб лирическому началу и эвфонии – характерная черта щеголевской лирики тех лет, отразившаяся и в стихотворениях сборника «Остров».

История появления этого уникального в своем роде художественного образования тесно связана с возрождением «чураевского братства» уже на шанхайской территории в кружке «Пятница». Они собрались в количестве девяти человек: Н. Петерец, Н. Щеголев, В. Перелешин, Л. Андерсен, Л. Хаиндрова, Ю. Крузенштерн-Петерец, М. Коростовец, В. Иевлева, В. Померанцев. Их объединяло общее харбинское прошлое, а за плечами первых пятерых (хотели они это признать или нет) была чураевская школа. «В “Пятнице” велась серьезная литературная работа и учеба; это была именно рабочая студия» [98] ; все были еще молоды, а от прозаической действительности за стенами кружка «нужно было бежать, чтобы как-то сберечь себя до того дня, когда войны больше не будет, террора не будет, голода и холода тоже не будет» [99] . Поэтому они бежали – на свой «Остров» поэзии [100] .

Правда, по воспоминаниям Вл. Слободчикова, служившего в то время во французской полиции и отказавшегося работать в кружке, «Пятница» также была задумана «с пропагандистскими целями» В.Н. Роговым, директором шанхайского отделения агентства ТАСС, обещавшим субсидировать объединение, а в дальнейшем и издание альманаха «на некоторых политических условиях – полная лояльность к Советскому Союзу, к социалистическому реализму и др. Проводниками роговской идеи были два верных ему Николая». Другие члены кружка этого не знали; Владимир Александрович согласился не говорить об этом В. Перелешину, приехавшему из Пекина и примкнувшему к кружку [101] . Ю.В. Крузенштерн-Петерец, в завуалированной форме намекая на эти обстоятельства в своих воспоминаниях, тем не менее, подчеркивает: «Стихи были самым главным. Для стихов надо было жить, пережить войны. Но, конечно, не для испанских и не для норвежских. Когда говорилось о стихах, то имелись в виду только русские. Но чтобы они жили, должна была выжить Россия. А то, что было около нас, вокруг нас, над головой, под ногами, было временным – обстановкой, а не жизнью. Мы верили в будущее и так жадно глотали это будущее, что не замечали, как сгорали в настоящем» [102] .

Кем-то из самых отчаянных выдумщиков (Перелешин склоняется к тому, что это либо Ларисса Андерсен, либо Николай Петерец) [103] был придуман вид студийной игры: «Будем опускать в этот стакан бумажки, свернутые в трубочку. На каждой будет написана тема. А потом пусть Виталий (Серебряков – кажется, полноправный резидент комнаты, где собиралась Пятница, сам стихов не писавший, но состоявший чем-то вроде “политрука” при той половине членов кружка, которая хотела быть советской) <тянет>. Это и будет тема на неделю. А в следующий раз стихи будут читаться и обсуждаться» [104] . Темы же были такие: Дым, Карусель, Кольцо, Камея, Светильник, Море, Химера, Пустыня, Ангел, Феникс, Сквозь цветное

стекло, Кошка, Достоевский, Россия, Дом, Зеркало, Колокол, Мы плетем кружева, Поэт, Джиоконда – всего двадцать, если судить по оглавлению вышедшего в 1946 г. сборника. В случае с «Островом» литературная игра оказалась необыкновенно продуктивна. Многие стихотворения сборника – даже у самого теоретически-холодного из участников, Николая Петереца – отмечены оригинальностью мысли и одновременно трепетным чувством. Очень много удачных и многосмысленных стихов вышло в то время из-под пера Валерия Перелешина и Лариссы Андерсен.

Само художественное целое сборника – и как отражение литературной деятельности кружка, и как самоценная эстетическая структура – достойно особого разговора [105] . Вырвать «островную» лирику Щеголева из этого контекста, с одной стороны, сложно. Однако сошлемся на Перелешина: «Верно, что писание стихов на заданные темы выглядит как-то несерьезно. Однако своими тогдашними стихами я был доволен и включил многие из них в свои позднейшие сборники… Точно так же у других поэтов: стихи “Острова” у многих были крупнейшими удачами. Ведь никто не обязан поминать “тему” буквально: Кольцо символизирует и замкнутость, и безвыходность, и вечность, а Дом – назначение человека здесь на земле, но и в другом мире» [106] .

Если по принципу Перелешина отбирать из этих стихотворений подходящие для сборников Щеголева, то это вызовет серьезные проблемы. Из 20 тем сборника Щеголев откликнулся на 15, где продемонстрировал самые разнообразные претензии в области версификационного мастерства. Однако самоценными лирическими репликами, безотносительно к художественной корреляции с одноименными высказываниями «островитян», звучат лишь стихотворения «Зеркало», «Камея», «Кошка», «Светильник» и «Достоевский». В этих немногих «островных» удачах Щеголев демонстрирует действительно изысканное разнообразие – например, в творческом освоении ритмического опыта вольных стихов:

Знаю:

в эту ночь

печально,

молча ты

пристально глядишься

в бездну зеркала.

Где твой смех бывалый,

колокольчатый?

Всё-то потускнело,

всё померкло!

(«Зеркало»)

Примечательно – именно у Щеголева в «Зеркале» впервые прозвучала эта пронзительная фраза: «Всё не так, не так, не так, как хочется!», всплывшая много лет спустя в ставшей знаменитой песне Владимира Высоцкого: «Всё не так, ребята!»

Лирическая зарисовка «Кошка» только формально увязана с заданной темой. Она лишена символики и многосмысленности, но оттого не становится менее изящной и трогательной:

Вот мы снова встретились,

Встреча роковая…

В шубе и в берете Вы

Ждете у трамвая.

Спрашиваете новости,

Хвалите погоду,

Оживает снова всё,

Как тогда – в те годы.

«Вещность» портретных характеристик лирической героини придает стихотворению непосредственный и глубоко жизненный смысл. Именно о таких лирических высказываниях, в которых лирическое «я» говорит и о себе, и обо всем человечестве сразу, писал И. Анненский [107] .

Несколько по-иному реализован принцип «овеществленности» эмоции в стихотворении «Камея»:

Вот я сижу, вцепившись в ручки кресла,

Какие-то заклятья бормочу.

Здесь женщина была. Она исчезла.

Нет-нет! Мне эта боль не по плечу.

<.>

Но я ведь вещность придавать умею

Снам, призракам и капелькам дождя.

И вот стихи – резная вещь, камея -

Дрожат в руке, приятно холодя.

Стихи, «резная вещь», с точки зрения универсальной поэтической метафорики – то, что отточено и выверено. С точки зрения акмеистской вещности – это действительно «камея», запечатленный образ в честь возлюбленной. Оттого и холодят они своей «каменной» природой (вспомним названия ключевых акмеистских сборников). А с точки зрения индивидуальной поэтической психологии Щеголева – стихи самоценны своей материальностью, «охлаждающей» пыл любовного чувства, своим «холодным, острым, бритвенным» ритмом.

Остальные 10 стихотворений Щеголева в «Острове» грешат голым экспериментаторством («Феникс», «Сквозь цветное стекло», «Дом») либо построены на поединке техники и риторики в ущерб лиризму. Иногда Щеголев впадает в самоповторение («Ангелы», «Химера»):

Одолеем мы химеры эти,

Страхи и сомненья зачеркнем, -

Взрослые умом, душою дети,

С юностью, с надеждами, с огнем, -

Через всё пройдем, перешагнем!

(«Химера»)

Но хуже всего то, что написано непосредственно в угоду советской идеологии:

Ярмо тяготело. Рабы бунтовали.

Витала над Пушкиным тень Бенкендорфа…

Россия! Советской ты стала б едва ли,

Когда б не пробилась – травою из торфа.

(«Россия»)

По-видимому, «вдохновение из стакана» не столь часто улыбалось Щеголеву, как другим «островитянам». В отличие от своих товарищей, он был слишком отягощен путами соцзаказа.

После безвременной смерти Н. Петереца Щеголев фактически остался не только единственным руководителем объединения, но и редактором сборника. Правда, Перелешин пишет о том, что Щеголев «наотрез отказался редактировать “Остров”, требуя, чтобы редактировал его я <.. .> “игра в поддавки” закончилась тем, что редактировали мы книгу сообща, а в самой книге имя редактора не было обозначено». Но всё же «Предисловие» к «Острову» написано именно Щеголевым. В нем не только ярко проявилось его творческое кредо на тот момент, безусловно, окрашенное просоветскими настроениями, но и находит подтверждение его талант литературного эссеиста. Как название «Остров», по щеголевскому утверждению, «множится смыслами» для участников сборника, так множится смыслами каждый новый тезис автора Предисловия. И вот еще на что непременно хотелось бы обратить внимание: и в «Предисловии» к «Острову», и в «Предисловии» к сборнику статей «Возвращение» Щеголев предельно щепетилен по отношению к имени и памяти Николая Петереца. Он постоянно подчеркивает его роль и в поэтической, и в редакторской работе «Пятницы», и его значение для дела возвращенчества. «Удивительную скромность» Щеголева не случайно вспоминает Валерий Перелешин [108] . Неизвестно, какие причины подвигли впоследствии Ю.В. Крузенштерн-Петерец к столь едким репликам по отношению к другу ее умершего во цвете лет супруга, однако, судя по печатным «жестам», Щеголев этого вряд ли заслуживал…

В 1947 году Щеголев по собственному желанию «возвратился» в Советский Союз. На самом же деле свою Родину уроженец Маньчжурии увидел впервые. Щеголеву было только 37 лет. Как многие добровольные репатрианты, он и его жена оказались в Свердловске. Очевидно, благодаря активной работе на ниве «возвращенчества» он не попал в лагерь. Более того – построил неплохую карьеру.

Вначале Щеголев устроился учителем английского языка и несколько лет проработал в одной из средних школ Уралмаша, одновременно учась на филологическом отделении Свердловского государственного университета [109] . А с 1955 года четырнадцать лет подряд он трудился «лектором-литературоведом» при Свердловской филармонии. В те времена это была настоящая синекура для простых преподавателей: поездки по городкам и поселкам, везде – гарантированный прием, почет и уважение со стороны стремящейся к культуре публики. Как писалось в характеристике для поступления в аспирантуру, Щеголев прочел более 50 лекций разного содержания, среди которых особенно выделялись лекции о Маяковском, Достоевском, Блоке. Не обошлось, конечно, и без «образа В.И. Ленина в литературе» [110] . Культурный миф о Ленине в те годы стал своего рода апокрифом коммунистической религиозности. Романтизированная и одновременно житийная фигура Ильича долгое время пленяла умы не только писателей, но и драматургов, литературоведов. Потому упрекать Щеголева в лениниане не имеет смысла. Он встраивался в эту новую жизнь со всеми ее идеологемами.

По мнению многих, «в конечном итоге, его судьбу можно назвать даже благополучной. Особенно на фоне некоторых других литераторов, добровольно вернувшихся на родину, скажем, Марины Цветаевой или князя Святополка-Мирского», – пишет В. Синкевич [111] . Отчасти это так. Но – за всё это советское благополучие приходилось как-то платить. Чем платил поэт? Всё теми же одиночеством, тоской, неудовлетворенностью, – и это несмотря на то, что был женат, рядом с ним жили мать, сестра и брат. Впрочем, неудивительно: кому тогда был нужен литературный дар, острый критический ум, блестящая образованность бывшего эмигранта? Тем более не стоит говорить о редкой способности Щеголева к интуитивному уловлению новых явлений – в области критики, литературоведения, лингвистики, стихосложения… Так, он очень хотел поступить в Литинститут, о чем свидетельствуют строки из письма Н. Ильиной: «В заключение – просьба. Я учусь в Государственном Университете имени Горького (филологическое отделение). Меня интересует – пока совершенно теоретически – вопрос, можно ли через год, два, или уже по окончании Университета ускоренно закончить Лит. Институт, в котором ты учишься. Иными словами, зачтут ли там мне, сданные мною в Гос. Университете предметы? Общих предметов, мне кажется, довольно много, – около 90%. Узнай, пожалуйста, если можешь» [112] . Но попытка, очевидно, не увенчалась успехом: в архиве Литинститута сведений о Щеголеве не обнаружено. Потом он попытался поступить в аспирантуру, о чем свидетельствует приведенная выше характеристика из филармонии с положительными отзывами, однако и о фактическом поступлении Щеголева в аспирантуру информации не имеется. А он мог стать литературоведом высокой квалификации…

Судя по всему, и семейная жизнь не стала для него ни тихой гаванью, ни отдушиной. Еще в 1934 году Щеголев напишет в стихотворении «Твердость»: «Нет, не надо покорной жены, / Тишины и богатства не надо!» В. Перелешин вспоминал о шанхайском периоде общения с четой Щеголевых: «Познакомил Щеголев меня и со своей женой – милой, кроткой, обаятельной Галей [113] , которая его просто обожала. Когда статья ему не давалась и он нервничал, Галя уходила “гулять” по улицам Французской концессии – в любую погоду. “Прогулки” иной раз тянулись по нескольку часов» [114] . Позднее, в письме Н. Ильной Щеголев проговаривается: «Домашние условия не благоприятствовали написанию большого продуманного письма. Пришел к Виталию и пишу у него. Время ограничено, – поэтому сразу приступаю к теме, живо интересующей нас обоих.» [115] (поясним, что жили Щеголевы вдвоем, были бездетны).

А ведь в юности поэт был влюбчив и переменчив (помните – «характер страстный, павианий»?). В его стихах много имен:

„.А я всё тоскую о Наде

любимой,

о ней,

что тоже любила,

но после…

ушла к итальянцу

за лиры,

что были

влиятельней

лиры моей.

(«Город и годы») Память стареющего поэта была щедра на образы возлюбленных юности:

…Первая любовь моя Муся

Видится, – серьезна, светла.

Помнится, за что ни возьмусь я,

Вкладываю душу дотла.

Вдруг из давней давности вести

Старенький сулит мне блокнот:

Память о погибшей невесте

В буквах полустертых встает, -

Ира. Умерла от угара.

Вспомнили блокнота листки

Глаз ее зеленые чары,

Золота волос завитки…

(«У своего же огня») И – ни слова о жене Галине ни в лирике эмигрантской поры, ни в поздних стихах. Даже строки последних стихотворений посвящены не той, с кем были пережиты самые тяжелые времена, с кем встретил старость:

Как тебя я увидел во сне

На мгновенье живую, былую,

Затеплилося сердце во мне

И казалось: тебя я целую.

(«Как тебя я увидел во сне…»)

Находясь в первый раз на лечении в санатории, в чем действительно нуждался (болела нога, началась хромота), он мучился не от разлуки с супругой: «здорово тянет домой. Я отвык уже так долго бездельничать » [116] . Письмо к жене в ответ на ее тревожную телеграмму написано сдержанно и отстраненно, начиная с обращения: «Здорово, Галя!» и заканчивая дежурной фразой: «Ну, до скорой встречи!» Щеголеву в ту пору всего 49.

Единственной страстью Щеголева последних лет становится «запойный» труд. Словно убегая от самого себя, он пытается найти забвение в новой работе: «Много ездил, устал, а буквально в Новый год пришлось делать новую лекцию, так что в новогоднюю ночь поднял с женой рюмку коньяку и буквально через десять минут сел за пишущую машинку – настолько работа была срочная.» [117]

Писал ли Щеголев в СССР стихи, да и писал ли что-то вообще, долгое время оставалось загадкой. Реальность была такова, что после репатриации стихи как-то не писались. После девяти лет заключения М. Шмейссер признавался: «Видимо, лагерь был для меня слишком сильной психической травмой, от которой трудно было войти в состояние прежнего творческого настроения. Да к тому же и годы ушли, как-то вся литературная работа отошла в прошлое»1. Алексей Ачаир высказался более лаконично: «В той звериной жизни было не до стихов» [118] [119] .

О советском периоде жизни Щеголева Ю.В. Крузенштерн-Петерец писала довольно нелицеприятно: «Так же как с музыкой, с верой, со многим, что ему было дорого, Щеголев расстался потом и с поэзией, когда уезжал в СССР. Свое призвание он обрел было в марксистской публицистике. Но эпитафию себе он написал много раньше, – этой эпитафией был его, появившийся в 1943 году в шанхайском журнале “Сегодня”, роман “Из записок одиночки”. Публицистом в СССР Щеголев не стал. Оттуда писали, что он взялся за преподавание английского языка, а тогда – кто бы мог об этом подумать!» [120]

Сам же Щеголев признавался: «начиная с 1937 года я стал постепенно видеть себя скорее журналистом-публицистом, нежели поэтом, и поэтому стал всё меньше уделять внимания стихам. По этой же причине я не собирал ранее опубликованных стихов и своего личного сборника так никогда и не выпустил» [121] . Действительно, несомненные способности к литературно-критической эссеистике проявились у Щеголева еще в юности. Возможно, переход от лирического творчества к критической работе был закономерным этапом творческой эволюции художника.

Николай Щеголев ушел из жизни 15 марта 1975 года: умер от инфаркта [122] . Кончина скромного свердловского преподавателя осталась событием семейного масштаба да грустью редких друзей [123] . И только в нью-йоркском издании появился пронзительный некролог Валерия Перелешина «Поэт Николай Щеголев»: «Больно ранило меня полученное сегодня письмо поэтессы Лидии Хаиндровой от 23 марта – о том, что в ночь на 15-е марта в бывшем Екатеринбурге на руках брата скончался Коля Щеголев – тот Николай Александрович Щеголев, которого я застал в харбинской Чураевке ХСМЛ в 1932 году (когда мне было девятнадцать лет, а ему чуть больше) и с которым я встречался каждую пятницу в Шанхае в годы войны». Но кто в те глухие времена мог соотнести подобные факты? Пере-лешин с болью писал: «Николай Щеголев, в тридцатых годах всем существом своим откликавшийся на “парижскую ноту”, умевший говорить о главном и чуждаться “красивости”, умер в молчании – в той страшной стране, которая не терпит своеобразия, а творческую свободу приравнивает к политической неблагонадежности» [124] .

И все-таки бывший харбинский поэт-задира Николай Щеголев понемногу продолжал писать – до конца жизни. Случайно найденные фрагменты его архива [125] свидетельствуют не только о серьезной научно-критической работе (в частности, лекция о Беранже, рецензия на книгу С. Щипачева под названием «Проза поэта»), но и о замыслах романа из харбинской жизни под названием «Перекресток», рукопись которого датирована 1962 г. На листочке, вырванном из школьного блокнота, читаем:

К дальним звездам, в небесную россыпь

Улетают ракеты не раз.

Люди, люди -

высокие звезды,

Долететь бы мне только до вас…

.....

Всегда во сне

нелепо всё и странно -

Приснилась мне сегодня