Помоги проекту - поделись книгой:
— Короче… Давай сразу определимся, — начал Мартынов, едва Виталий Леонидович закрыл дверь.
Роэман молча смотрел на него, ждал продолжения. И приняв молчание за согласие, Гена продолжил:
— Я больше суетиться на тебя не буду, можешь даже не звонить, я теперь сам по себе. Хочешь выяснить отношения — я готов, хоть тут, хоть на той стороне.
В машине почти нет света, только тот, что от приборной доски. Пару секунд эти два опасных мужчины смотрят друг на друга.
— Ну ладно…, - наконец согласился Роэман.
Согласился легко, и эта лёгкость, кажется, удивила Мартынова:
— То есть, без претензий? — уточняет он.
— Да…, - Роэман делает паузу. — Только вопрос с червём нужно решить. И будем считать, что ты мне ничем не обязан.
— Решим… Без проблем. Сейчас всё и сделаем, — кажется, Гена даже рад, что всё так разрешилось. — А как решать? Чем?
— Чем хочешь, — отвечает Роэ.
Мартышка наклоняется к рулю и откуда-то из-под сиденья достаёт старенький, ещё советский туристический топорик.
— Подойдёт? Или у меня нож есть.
— Нет, это подойдёт.
— Бледная узнает, что я помогал?
«О, тебе хочется не только отвязаться от меня, тебе хочется ещё и услужить госпоже?». Но сейчас Роэ не будет с ним торговаться.
— Госпожа узнает о тебе.
Больше говорить им было не о чем. Мощный мотор взревел, и большая машина, чуть не устроив ДТП, отъехала от поребрика и пересекла Невский проспект почти на красный сигнал светофора. Виталий Леонидович ещё пару дней назад всё высказал по этому поводу Мартынову, но теперь он только пристегнул ремень безопасности.
«Чёрт с ним, главное сейчас с ним не поссориться, пусть сделает дело, а там… А там будет видно».
— Света… Света…, - её тормошили за плечо, и это, конечно, был Коля. — Света, вставай, ты будильник проспала.
Первым делом она пошарила у себя под одеялом: тесака не было. Значит, он остался во сне? Ну и хорошо… Хорошо, там ему и место. Девочка с трудом разлепила веки и, ещё плохо соображая, пробормотала:
— Зубы чистить.
— Мы уже почистили! — сообщил ей Максим. — И оделись.
— Молодцы, — Светлана уселась на постели. Она ещё раз поглядела на кровать. Нет. Кровопийца точно остался во сне. Она моргает глазами, чтобы хоть как-то сфокусировать зрение. Сегодня ей почему-то было непросто вставать. В квартире тепло. А за окном темно и идёт дождик.
— Сколько времени? — она потянулась к телефону, что лежал в изголовье, у подушки. Но в нем сел аккумулятор, забыла поставить заряжаться на ночь.
— Мы не знаем! Сейчас, — сказал ей Максим. У братьев на двоих был один старенький телефончик. Макс нажал кнопку и произнёс: — Семёрка, точка, двойка и восьмёрка.
— Полвосьмого, — Светлана потянулась. Нужно было вставать, вести братьев в садик.
Она вывалилась из кровати и, шлёпая по полу босыми ногами, вышла в коридор, где чуть не столкнулась с Ивановой.
— Доброе утро, Ольга Александровна, — Света хоть и поговорила с ней насчёт денег весьма серьёзно и, кажется, даже поставила её на место, тем не менее не хотела злить эту неприятную бабу, тем более что сиделка относилась к своей работе вполне ответственно. Поэтому Светлана была с ней предельно вежлива.
— Доброе, — буркнула Иванова и прошла мимо.
— Как мама? — ей вслед спросила девочка.
Та остановилась и повернулась к ней.
— Без изменений, незапланированных инъекций не потребовалось, давление было низковато, но в пределах нормы, пульс стабильный, только что её переворачивала, пока не ушла, могу обтереть.
— Будьте добры, — произнесла Светлана. — А то я опаздываю.
Взгляд сиделки нужно было видеть: ты всегда опаздываешь. Она молча повернулась и ушла в комнату мамы. А Светлана поспешила в ванную, мыться и собираться.
Не холодно, но дождик. Хмурое, хмурое, серое, серое утро. День едва выкарабкивался из-за домов. Машины выезжают из дворов, собачатники выгуливают собак. Дождь, снег, всё равно — собакам нужно гулять. Пенсионеры, закутавшись в плащи из плёнки, уже куда-то собрались. А девочка пожалела, что не взяла зонт. До садика они добрались кое-как, от садика до магазина она добежала, а вот из магазина до дома девочка уже бежала как следует, но и это ей не помогло. Дождь пошёл такой сильный, что промокла за минуту. Спортивный костюм, старые кроссовки — всё промокло моментально. Света забегала в подъезд мокрая и с мыслью, что ей нужна новая одежда. И обувь. И не обязательно спортивная. Ведь деньги у неё есть. Главное — что по этому поводу сказать папе. А вот это была задачка.
Сказать, что нашла? И не сказав ему, не посоветовавшись с ним, потратила? Нет, этот вариант не подходил… А что тогда? Где девочка в шестнадцать лет может взять деньги? Заработать. А где заработать так, чтобы не выходить из дома? Ничего приличного ей в голову не приходило. А тем временем Иванова коротко повторила всё о состоянии мамы и ушла. Девочка быстро переоделась в сухое и стала разбирать покупки, предварительно поставив вариться макароны.
Папа никогда не опаздывал ни на работу, ни с неё. В двадцать минут девятого он уже звенел ключами в прихожей. Сейчас хлопнет входная дверь, потом он сядет на пуфик в прихожей, поставит костыли к стене и разуется. После этого можно будет услышать, как бухают по полу резиновые насадки на костылях и его слова: «Светик, ну как вы тут, как мама?».
— Светланка! Ну как вы, как мальчишки? Как мама? — вид у него уставший, он с резки салатов всегда приходит такой. Стоит в проходе кухни, опираясь на костыли.
— Нормально, па. Мальчиков отвела. У мамы кризисов не было. Вот сосиски тебе варю, — она показывает отцу упаковку сосисок.
— Ух ты, «Окраина?» Они же дорогие, — сразу замечает отец.
Его не проведёшь, он ведь ещё и в магазине работает в охране.
— По «уценёнке» взяла, — сразу нашла что сказать Света, хотя в этот раз она заплатила за упаковку сосисок больше трёх сотен рублей.
— Ладно, давай, — он садится за стол, ставит костыли рядом, — попробуем, что это за деликатес.
Они завтракали вместе. Светлане очень нравилось завтракать с отцом, он по утрам не был грустен. Шутил, разговаривал с нею, даже если приходил с «салатов» уставший. Макароны, дорогие сосиски, кетчуп, чай, «свердловские» булки с маслом. За окном уже рассвело, дождь кончился. Всё было вкусно, а после Светлана мыла посуду, мыла медленно, надеясь, что папа не отправит её в школу. Но насчёт этого отец был неумолим.
— Светланка, оставь, я домою.
— Па, уже второй урок начался, пока дойду — третий начнётся. Смысл? — заговорила девочка. — Я с мамой побуду, а ты сможешь выспаться.
— Нет, Света, мы с тобой на этот счёт уже не раз говорили, школу мы бросать не будем, — он всё мечтал, что Светлана поступит в институт.
В «Лесгафта».
Девочка не стала с ним спорить. Это было бесполезно. Стала собираться в школу. Только вот в чём идти? Её одежда промокла, а ту, которая была сухой, лучше в школу не надевать. Этого старья ей одноклассники точно не простят. Она взяла рюкзак с единственной в нём тетрадью, и… взяла половину оставшихся у неё денег. Поцеловала папу, который сел подремать в кресло рядом с мамой. В школу она идти точно не собиралась.
Виталий Леонидович был раздражён, из-за этого болвана они упустили девку, когда та выходила из садика после того, как отвела туда детей. Мартынов не сразу понял, как подъехать к дому. И выехал на проезжую часть. Когда они сделали крюк, заехали во двор, простояли у выхода из детского сада пятнадцать минут, то поняли, что потеряли её. Она уже из него ушла.
— Подождём у дома, — произнёс Гена Мартынов, выезжая из двора, в котором располагался детсад. — По-всякому ей в школу идти.
— Уже рассветает, — как бы между прочим напомнил ему Роэман.
— Да мне по хрену, — заносчиво отвечал Мартынов, вызывающе взглянув на Виталия Леонидовича. — Рассветёт, не рассветёт…
Тот, скрывая своё раздражение, только кивнул, соглашаясь: хорошо.
Мартынов, конечно, заматерел. За то время, что Роэ его знал, веса набрал вдвое от того, что было. Здоровый кабан! И это при том, что на нём почти нет сала; морда, руки на руле, пальцы — всё большое, сильное. С ним придётся попотеть… Если он, конечно, сделает дело. Если сделает… А в этом Виталий Леонидович сомневался. Он снова и снова бросал взгляды на Мартынова, пытаясь по его лицу понять, чувствует ли Гена то, что чувствует сейчас он сам. Нет, лицо у того было каменным. Мартышка смотрит перед собой в предрассветное мокрое утро, освещённое фарами, и по лицу не разберёшь, что он там чувствует, о чём думает. А вот сам Виталий Леонидович снова чувствовал холод, тяжёлый холодный ком прямо за грудиной. Этакая замораживающая смесь ощущения опасности вперемешку с тошнотой. И это его беспокоило больше всего. Он знал, что та, которую он уже видел, где-то рядом.
Они заехали во двор того дома, где жила девка. Как раз какой-то «мицубиси» вывернул и уехал, оставив им удобное место для парковки напротив её парадной. Мартынов выключил фары, но мотора не заглушил. Стал копаться в радиостанциях, ища музыку.
«Поставит шансон? Нет… Ещё хуже…, - Мартышка остановил свой выбор на тошнотворной волне «Русского радио» — Мало мне тошноты внутри, теперь ещё это слушать!».
Но ничего поделать было нельзя, он готов потерпеть для дела даже это. Пусть Гена всё сделает, а там…И тут Роэман, увидав девочку, произнёс:
— Она!
— Где? — Мартышка тут же оторвался от радиоприёмника.
Девочка подбежала к парадной, у неё был пакет с продуктами из дешёвого магазина. Мартынов схватился за топор и уже хотел открыть дверь машины… Собирался, но девка уже забежала в парадную, и железная дверь закрылась.
— Ладно, — произнёс Мартынов, — сейчас подожду, пока кто выйдет из дома, войду и пойду к червю… Постучусь к ней и всё решу.
— Постучишься? А если она не откроет? Будешь рубить дверь?
Заметный скепсис в словах Роэмана остановил Мартынова, а тот ещё и продолжал:
— Она не одна дома.
— Откуда знаешь?
Роэман ткнул пальцем в светящиеся окна:
— Это её. Там кто-то был до её прихода.
— Да пофигу, — говорит Мартынов, поигрывая топориком — Попробую, вдруг откроют.
Да, Гене «пофигу», он убьёт всех, кто есть в квартире. В этом Виталий Леонидович не сомневается. Он ничего не отвечает Мартынову, его сейчас волнует другое. Чувство! Чувство холода за грудиной усилилось. Роэман даже стал машинально растирать грудь. Но это не помогало. Он через мокрые стекла машины стал осматриваться. Вглядываться в утро. Но ничего не видел. Ну, люди выходят из домов. Женщины, мужичины. Садятся в машины, уходят пешком. Дворник появился. Нет, ничего такого, что могло бы представлять для него опасность, он не видел. Но опасность была. Была!
Мартынову, кажется, передалась его тревога. Он посидел чуть-чуть, готовый уже выйти, но не сделал этого. Покосился на Роэмана и, положив топорик рядом с собой, произнёс:
— Ладно, подожду.
«Ну подожди, подожди…». Роэман достал сигареты, ему сейчас нужно было покурить.
— Я же просил тебя не курить в машине, — начал было Мартышка.
Но Виталий Леонидович даже не взглянул в его сторону, а, чуть приоткрыв окно, закурил.
Им пришлось там постоять. Уже рассвело. Компьютер показывал семь градусов тепла. На лобовом стекле ещё оставались капли, но дождь прекратился. Сыро, тепло. От земли стал подниматься туман.
И тут в закрытом с четырёх сторон дворе, где почти никогда не бывает ветра, туман завязался, тяжёлый, густой. Виталий Леонидович, конечно, видел дверь парадной, но уже начинал волноваться: не пропустить бы её опять.
— Она, что, сегодня в школу не пойдёт, что ли? — бубнил Мартынов, чуть опуская спинку кресла для удобства.
Роэману уже порядком надоела та музыка, которую слушал Гена, тем более что этот дурак нашёл ещё более омерзительную волну. Эта станция крутила рэп. А Мартынов ещё постукивал пальцами в такт этой музыке.
«Он ещё и рэп слушает! Скудоумный!». Роэман покосился на завалившегося на спинку кресла Гену и вздохнул. Он подумал, что было бы неплохо взять сейчас топор Мартышки и заехать ему прямо в его бычий, тяжёлый лоб. Расколоть ему его же топором башку, лишь бы выключить эту мерзость. Но Мартынов предусмотрительно убрал топорик себе под левую руку.
Эта музыка и тупые тексты выводили его из себя, а совокупности с неприятными ощущениями в груди просто сводили его с ума. И он чувствовал, что его раздражение уже достигло фазы холодного гнева, но Виталий Леонидович был готов терпеть и дальше. Молча контролировать гнев, терпеть Мартышку и музыку недоразвитых подростков.
Глава 7
— Это она! — Роэ увидел девочку, которая вышла из дома. В этом сомнений не было. Это был червь! Он повернулся к Мартынову. — Ну, чего лежишь? Опять упустить хочешь?
Девка быстро побежала к арке. А Гена уже поднимал спинку кресла, садился поудобнее и зло, как будто огрызнулся, ответил Роэману:
— Не упущу.
Машина с рёвом рванула с места, теперь двор был наполовину пуст, и автомобиль через несколько секунд выехал из арки.
— Налево, — Роэ указывал водителю пальцем, — вон она.
От другого дома им навстречу двинулась было небольшая красная «ауди» и чуть-чуть, одним крылом, загородила им проезд.
Уже через секунду Мартынов стоял перед красной машинкой с топором в руке и, вытаращив сумасшедшие глаза, орал на молодую женщину, что сидела за рулём:
— Быстро убралась, мразь! Быстро, я сказал…
Дамочка и не подумала спорить, сдала назад, и Мартынов снова оказался на месте водителя. Машина рванула вперёд, разгоняя тяжёлый туман перед собой.
«Теперь точно засветился. А чего от него ещё ждать? Дебил — дебил и есть, это уже и по музыке, что он слушал, было понятно». Роэман не собирался что-либо советовать Мартынову, чему-то его учить. Виталий Леонидович откинулся на спинку кресла и смотрел вперёд. Ему было не до будущих проблем Мартынова. Странное дело, то чувство в груди… Оно стало тяжелее, что ли. Словно холодный ком превратился в ледяной камень. Он буквально почувствовал во рту острый привкус опасности, от которого цепенели пальцы.
— Вон она, — радостно заревел Мартынов, — вон, через детскую площадку бежит.
Давя на педаль газа, он на чрезмерной для внутренних улиц скорости объехал огромную детскую площадку и, уже паркуя свой большой автомобиль, пообещал:
— Я быстро.
Схватил топор и выскочил в туман, и пошёл очень бодрым шагом наперерез девочке, которая была едва различима в белой и влажной пелене.
«Спинища у него какая!». Роэман подумал, что ему будет нелегко справиться с Мартыновым, когда они встретятся на той стороне. Вернее, было бы нелегко. Именно так. Виталий Леонидович откинулся на спинку кресла, положив голову на подголовник, приняв позу смиренного ожидания.
Он даже не смотрел в ту сторону. Всё, что он смог сделать, — это дотянуться и выключить музыку. Только вот спокойствие его было внешнее.
Он не видел ни девки, ни своего бывшего помощника, всё укрыл туман. А вот холодная тяжесть в груди была с ним, теперь она стала больше напоминать не тяжесть, а резь. Роэман уже знал, что дело не выгорит. Знал, что у Мартынова ничего не получится. Не прошло и минуты, как ему стало душно, ладони вспотели. Так душно, что захотелось выйти из машины на воздух. Но он не вышел. Он просто повернул голову в ту сторону, в которую ушёл Мартынов, и увидал, как из пелены тумана к нему идёт ОНА. Да, это была та самая баба, которую он уже видел ночью. Она шла не спеша, вырисовываясь всё чётче и чётче. Неприятная. И сквозь туман было отлично видно огонек от сигареты. Вроде и одета хорошо, платок на голове красивый… Но… Плащ… Какой-то замызганный, рукав грязный. Одна рука в кармане плаща. А во второй, в правой, она что-то несла. Он не сразу понял, что это. А потом разглядел… Это… это был топорик Мартынова. Она шла и шла, пока не подошла ближе. Стёкла в машине у Мартынова тонированные. Но Роэман знал, что это ровным счётом ничего не значит. Он знал, что она видит его. Он уже мог разглядеть её светлые, светлые глаза. Они буквально впивались в него с удивительной точностью. Впивались прямо ему в лицо. Баба подошла к машине вплотную, сигаретка в зубах. Постояла и небрежно кинула топорик на большой капот. Теперь Виталий Леонидович с облечением отвёл от неё взгляд и смог рассмотреть его. Топорик был в крови. Весь, включая рукоять. А к его лезвию, к самому носку, прилип клок волос. И Роэман знал, чьи это волосы. А баба так и стояла у машины с его стороны; не будь стекла, он мог бы дотянуться до неё рукой. Теперь-то ему было ясно, почему её плащ такой замызганный, весь в тёмных, жирных пятнах. Она не собиралась ничего делать, просто стояла и курила. Он снова посмотрел на неё. Он понял, что ошибался, посчитав её глаза светлыми. Они были не светлые, а белёсые, зрачки в них были почти такого же цвета, как и белки. Светло-серые, мутные, как у застарелого покойника. Их взгляд пронзал и затемнённое стекло двери, и его тело, и душу. И Виталий Леонидович, не раз стоявший на грани смерти, не раз попадавший в ситуации, из которых практически нереально было выбраться живым, ещё никогда в жизни так отчётливо не чувствовал могильной сырости.
И лицо её было спокойным и бесстрастным, а ещё серым, только в отличие от светло-серых глаз, кожа лица была тёмно-серой. На правой щеке и на подбородке чернели две гнилые язвы. Он невольно поёжился; да, даже через дорогую дверь и дорогое стекло машины он прекрасно чувствовал, как от неё несёт сырым холодом. Теперь он знал, что напоминал ему тошнотный ком в груди.
Поделиться книгой: