Помоги проекту - поделись книгой:
«3-го октября, контр-адмирал Мордвинов вышел с херсонскою эскадрою из Глубокой Пристани и в следующую ночь покушался сжечь турецкий флот, стоявший на якоре под Очаковым, по это предприятие не имело успеха. Одна из наших плавучих батарей, под командою капитана Веревкина, преследуемая несколькими неприятельскими судами, снесена была быстрым течением на мель, к турецкому берегу; Ломбард, находившийся на этой батарее, хотел взорвать ее, но был удержан своими и не успел совершить это отважное дело.
Экипаж продолжал сражаться на берегу, по был подавлен неприятелями, и частью уничтожен, частью захвачен в плен»107.
Для полноты картины и внесения ясности в дальнейшие события стоит остановиться на этом эпизоде более подробно.
«4 октября 1787 года Н. С. Мордвинов предпринял довольно оригинальную (на бумаге) попытку сжечь турецкие корабли (в том числе 3 линейных и 5 фрегатов), но она окончилась полной неудачей. Плавучая батарея под командованием капитана 2-го ранга А. Е. Веревкина, посланная ночью во фланг неприятелю для выполнения задания, с рассветом 4 октября оказалась одна против всего турецкого флота. Галеры, назначенные для ее поддержки, вовремя не заняли свои позиции, а утром опоздали на выручку батарее»108.
Г. А. Потемкин, назначенный главнокомандующим всей армией и Черноморским флотом, «решился в октябрьские дни произвести сильную диверсию, надеясь одним махом сжечь большую часть судов врага. Казалось, дело за малым. Выдвинуть плавучую батарею к стоявшим на рейде судам, развить сильный огонь, а там, гляди, пламя перекинется с одного фрегата на другой. Выполнить атаку приказали капитану второго ранга А. Е. Веревкину. Он честно служил, храбро дрался при Чесме. Приказы Веревкин старался выполнять аккуратно и точно. И вечером 3-го октября 1787 года плавучая батарея Веревкина тихо пошла в бой, тихоходная, с экипажем, укомплектованным новонабранными рекрутами, еще толком и не получившими никакого боевого опыта.
Турецкая эскадра адмирала Эски-Гасана стояла на рейде в сгущавшейся темноте. По пути две приданные плав-батарее галеры потерялись, управление между русскими судами нарушилось. Но Веревкин надеялся сначала, что вскоре галеры соберутся все вместе – скорость у них была куда выше. Но ветер затих, галеры не появлялись. Веревкин отвел батарею на мелководье и стал ждать галеры.
Так простояли до самого рассвета. А с восходом солнца (галеры так и не вышли к батарее) плав-батарея Веревкина привлекла внимание турок. Фактически Веревкина блокировали, но экстренно собранный военный совет постановил направляться к кораблям противника и бить по ним из пушек. Это была альтернатива второму варианту действий – бросить судно на отмелях и берегом пытаться выходить на базу флота.
Батарее удалось приблизиться к кораблям османов на дистанцию эффективного пушечного выстрела, поскольку турки думали, что русские, попав в безнадежное положение, сдадутся. Первый же залп пушек русских вызвал пожары на вражеских кораблях, но батарея стреляла без перерыва, нанося большой вред неприятелю.
Тихоходное и малоповоротливое судно Веревкина маневрировало, громя османов и три раза прорывая кольцо окружения. Приходилось вести бой с целой флотилией хорошо оснащенных и скоростных судов – у турок было 4 фрегата, усиленных 6-ю галерами.
Так моряки продержались до вечера, несмотря на то, что две пушки на борту батареи взорвались из-за плохого качества чугуна. Погибло до 40 артиллеристов и моряков. Веревкин и его офицеры сами наводили пушки, сами стреляли, подавая пример. Им кое-как удалось успокоить молодых и запаниковавших артиллеристов, продолживших смертельный бой.
В сумерках, оторвавшись от противника, люди Веревкина чинили свою посудину. Подумывали уже покинуть в предрассветный час батарею и уйти берегом. Но взошло солнце. Увидели на рейде турецкие транспорты без охраны. На берегу гарцевали татары.
Капитан Веревкин повел своих людей на абордаж одной из бригантин. И тут судну не повезло – попали на мель. Веревкин бросился рубить в трюме днище корабля, ему помогали его офицеры. Но турки ворвались на судно и весь экипаж попал в плен.
Захваченных русских моряков турки держали у себя до 1791 года. Выжили не все. Капитану пришлось держать ответ перед начальством за то, что ему не удалось сохранить плавучую батарею»109.
«Спустя несколько дней после боя на столе у светлейшего лежал подробный мордвиновский отчет о произошедшем сражении и последовавшем крушении плав-батареи. Что же писал и кого обвинял в письме Николай Семёнович Мордвинов? Контр-адмирал называл виновными всех, кроме себя! Мордвинов писал так: “Сколько я мог узнать, то неудача произошла оттого, что Ломбард, который был назначен со своею галерою, пошел на батарею, а галере приказал сняться с якоря и идти вслед, другая галера не скоро снялась с якоря и потеряла батарею из вида. Батарея же поторопилась идти одна, а не соединенно с двумя галерами, как от меня было приказано”. Из отчета командующего выходило, что главный виновник происшедшего – Ломбард. Но дело в том, что одновременно с мордвиновским докладом на стол Потемкина лег еще один. Автором второго письма был не кто иной, как Юлиан де Ломбард! Каким образом, находясь в плену, да еще в такой малый срок, он смог переправить свое послание, остается загадкой и поныне. О чем же писал мичман Ломбард? И зачем ему вообще понадобилась эта затея с письмом? Ответ ясен из содержания его бумаги. Мальтийский рыцарь подробно доносил светлейшему все перипетии трагического сражения. При этом как мог выпячивал свои заслуги, не забывая поливать грязью командира плавбатареи. Ни о каком рыцарском благородстве речи не шло. Не до того – надо было спасать свою репутацию героя и отчаянного смельчака. И Потемкин поверил… Ломбарду! Еще бы, в его памяти были свежи лихие рейды бравого мичмана у Кинбурна.
Наконец, и сам Суворов, благодарный за оказанную ему помощь, заступился за Ломбарда! За капитана Веревкина же заступников не имелось. Под впечатлением ломбардовского пасквиля Потемкин немедленно отписывает письмо Мордвинову: “Милостивый государь мой, Николай Семёнович! Полученное мною… письмо к Вам от лейтенанта Ломбарда сим препровождаю. Из оного усмотрите, ваше превосходительство, сколь малонадежного человека употребили вы на батарее и сколь пагубно было его упорство и невнимание к советам, которые преподает ему господин Ломбард. Вы же сами довольно знали невозможность господина Веревкина, чтобы вверить ему жизнь многих храбрых людей…”
Столь предвзятое отношение к командиру плавбатареи № 1, которого хорошо знали и уважали черноморские офицеры, породило ропот в их среде. Письмо Потемкина вызвало возмущение даже у Мордвинова. Несмотря на то что контр-адмирал особых чувств к Веревкину не питал, он все же посчитал нужным в ответе светлейшему заступиться за попавшего в беду капитана 2-го ранга.
В своем послании от 25 марта 1787 года он пишет следующее: “Письмо от вашего курьера я получил. Теперь не время отвечать на письмо господина Ломбарда: предубеждение сильно еще действует. В спокойное время вы сами усмотрите, что оно преисполнено противоречиями, явною ложью и бесстыдным хвастовством. Подобных писем у меня много из-под Кинбурна. Скажу вам только, что по усердию моему к службе желаю вам иметь побольше Веревкиных, и что Ломбард не отнимет у него достоинства искусного и храброго офицера: он репутацию свою имеет, утвержденную многими летами службы… Не худо было бы допросить солдата, который был на батарее и который теперь у вас. Простой солдат истину лучше расскажет. Я и многие свидетельствовать могут про то время, когда он съехал с моего фрегата. Все, что он пишет, есть бесстыдная ложь. Вы имеете рапорт мой за пять дней прежде отплытия эскадры к Очакову и ночной атаки. Вы знаете, Ломбарда я недовольно уважал, чтобы с ним мог дружески советоваться. Я соболезную, что храбрые люди, прославившие нас, но безгласные, в оную минуту предаются оклеветанию. Но если бы Веревкин был дурен, имел бы ли из кого я выбрать лучшего? Прошу припомнить, в каком состоянии флот тогда находился и то также, что не упустил я требовать все, что нужно для флота на другой день по получении письма из Ясс о войне. Полезно было бы для вас и вообще для всех, чтобы исследованы были поступки Ломбарда во все время его начальства на галере, особливо во время сражения”»110.
А в это время Андрей Евграфович Веревкин был доставлен турками в Измаил, а оттуда переправлен в Стамбул. Ему предстояло пережить страшные лишения в банях, так назывались турецкие тюрьмы. Не многие вышли из них живыми. Голод, теснота, сырость и крысы любого быстро могли свести в могилу. Кроме Веревкина, в тюрьме Стамбула находилось еще несколько морских офицеров. Это командир шхуны «Вячеслав» капитан 2 ранга Борисов, офицеры линейного корабля «Мария Магдалина» и сам Ломбард. Выше мы уже обращали внимание на то, как могло его письмо быть вообще доставлено Потемкину, да еще в столь короткое время. Загадка, которая, на мой взгляд, не может являться на пользу рыцарского достоинства Ломбарда. Но это догадки, а факты говорят о том, что не все выдержали тяготы тюрьмы. Умерли от побоев капитан 2 ранга Борисов и корабельный врач Бернгард, от истощения погиб мичман Алексиано, сошел с ума Константин Рубетц. Весьма примечателен факт неоднократного спасения в заточении Ломбарда самим Веревкиным. Такие вот коллизии судьбы! А вскоре Ломбард пропал. Многие исследователи считают, что это был побег, но я присоединяюсь к тем, кто уверен в выкупе Ломбарда из плена. Кто эти высокие покровители? То, что они были, доказывает доставленное из плена письмо Потемкину. Но факт остается фактом: полуживой, не знавший не языка, не местных обычаев Ломбард бежал из главной тюрьмы Турции и, пробравшись через всю страну, через месяц прибыл в Херсон! Его доставили в ставку Потемкина, где он в самых ярких красках представил, явно в свою пользу, события тех трагических дел. В ответ он получил звание капитан-лейтенанта и приличное денежное вознаграждение. На этом его карьера и служба в России закончились. Он уехал домой, чтобы больше не вернуться, оставив нам немало загадок о своей яркой, без преувеличения, жизни! После заключения мира с Турцией капитан 2 ранга Веревкин вернулся домой изможденный и больной. На флоте он оказался никому не нужным. Отвернулись даже друзья. Дело закончилось увольнением Веревкина со службы на флоте, но с чином капитана первого ранга111.
И только Мордвинов до конца остался верен присяге и чести офицера. Он не мог смириться с такой несправедливостью и обратился к Императрице.
Его авторитет оказался выше пересудов. 1 января 1794 года вышел Высочайший указ Черноморскому адмиралтейскому правлению: «Ее И[мператовское] В[еличество] повелеть соизвоила: флота капитана 2 ранга Андрея Веревкина всемилостивейше пожаловали Мы против сверстников его капитаном 1 ранга»112.
«В царствование нового царя Павла Первого справедливость не восторжествовала, никто не вспоминал о подвиге отважного капитана. Но для потомков имя Андрея Евграфовича Веревкина сохранилось. Один из самых отчаянных героев русского флота 18-го столетия честно выполнил приказ и завет Петра Великого – русский флаг ни перед какой опасностью спускаться не должен»113.
Но вернемся к событиям, на которых мы прервали повествование.
После неудачного Кинбурнского сражения турецкое командование 12 октября отвело свои корабли от Очакова к Варне. Сам Мордвинов возглавил лиманскую эскадру (8 судов) и с ней отразил нападение турецких судов на Лимане, затем атаковал противника и произвел бомбардировку Очакова. Еще 13 мая 1787 года он был произведен в контр-адмиралы, а за свои действия под Очаковым был пожалован ордена Св. Анны 1-й степени114.
Интересно привести пример переписки Мордвинова с секретарем генерал-фельдмаршала Г. А. Потемкина-Таврического В. С. Поповым115. 20 января 1792 года Попов направил Мордвиноу письмо (публикуется впервые): «Милостивый Государь мой Николай Семёнович, Ее Императорского Величества есть соизволение, чтобы Ваше Превосходительство прибыло к министерству. Уведомляя вас о сем покорно прошу поспешить сюда прибыть и быть обо мне доверенным…»116
Ответ Мордвинова последовал незамедлительно: «Милостивый государь Василий Степанович. Морские мортиры ставились всегда на суда. Таких судов здесь пять. Паромы все отданы под осадную артиллерию. Я не осмелюсь, наверно считать, что готов задержать их удары. Должно придумать способы новые и употребить их…»117
Кстати, судя по этому письму, эскадре Мордвинова приходилось нелегко. Хоть Османская империя и не являлась особо сильным противником на море, она все же представляла собой угрозу интересам Российской империи, а удар мстительной Порты за утраченный Крым должен был быть направлен на Черноморскую флотилию118. Однако изобретательность адмирала помогла разбить этого коварного врага. В подтверждение приведу в качестве примера записку неустановленного лица о командовании Мордвинова Черноморским флотом во время Русско-турецкой войны и о его попечениях о гребном флоте за 1789 год: «Вице-адмирал Мордвинов имел под началом своим Черноморские силы с начала открытия последней с турками войны. В 1787 году, по выходе в Днепровский Лиман с судами Черноморского флота, невзирая на несоразмерное превосходство сил турецких состоявших из 62-х судов, в то время, когда он имел годных только девять, вступил в бой с неприятельским флотом, очистил Лиман, преградил бомбардирование Кинбурна и, сражаясь четыре часа, принудил турок отступить от Очакова, который пришли они защищать, и который он потом бомбардировал в виду их флота отошедшего в расстоянии 15 верст. О сем происшествии упоминается в похвальной грамоте, посланной покойному князю Григорию Александровичу, что малыми морскими силами отогнаны были многочисленные от Очакова. В течение зимы памятного 1787 года, когда принц Нассау-Зиген и контр-адмирал Павел Жонес прибыли командовать первый гребным, а последний корабельными флотами, вице-адмирал Мордвинов, находясь в адмиралтейском правлении, неусыпным старанием своим привел оба флота в такое состояние, что по выходе в Днепровской Лиман турецкой флот гребным совершенно почти истреблен был. По принятии в следующем 1788 году команды над корабельным и гребным флотами принца Нассау и Павла Жонеса 23 октября потопил 23 неприятельских вооруженных судов, а при том беспрестанным действием судов канонерских произвел в Очакове многие разорения. Сие происходило в виду всей армии и означено в поденной записке при армии тогда веденной»119.
До конца кампании контр-адмиралу Н. С. Мордвинову так и не удалось оттеснить противника от Очакова. В середине октября турецкий флот сам ушел в Константинополь, ввиду наступления зимней непогоды.
Ордер князя Потемкина контр-адмиралу Мордвинову от 13 марта 1788 года: «В[ашему] П[ревосходительству] более других должно быть известно, сколь дорого теперь время и сколь нужна скорость во всех приготовлениях к предстоящей кампании. Употребите всемерное старание черноморский флот привесть в исправность; поспешите обеспечить оный всем необходимо потребным, дабы в будущую кампанию не могли встретиться, от кагого либо недостатка, остановки в действии военных и доносите мне почасту с каким бы то успехом будет производимо»120.
«26 марта 1788 года князь Г. А. Потемкин-Таврический, недовольный Мордвиновым, назначил для непосредственного командования гребной флотилией контр-адмирала К. Нассау-Зигена, который был подчинен командующему войсками в районе Лимана генерал-аншефу А. В. Суворову. Парусная Лиманская эскадра была поручена капитану бригадирского ранга П. Алексиано, сохранившему номинальное подчинение Н. С. Мордвинову, оставшемуся старшим морским начальником в Херсоне.
18 мая 1788 года “бусурманский флот” (выражение А. В. Суворова) вновь явился у входа в Днепровский лиман. При этом 53 малых судна, включая 5 галер, 10 пинков121 и 15 канонерских шлюпок подошли к самой крепости Очаков, занятой сильным турецким гарнизоном, а корабельный флот, возглавляемый Хассан-пашой, встал на якорь в море, примерно в 10–15 милях от входа в лиман. Этот флот всего насчитывал 45 вымпелов, включая сюда 24 линейных корабля и больших фрегата, 4 фрегата и 4 бомбардирских корабля.
20 мая турецкие корабли настигли в лимане дубель-шлюпку № 2 капитана 2 ранга Рейнгольда фон Сакена, ранее посланного в Кинбурн в распоряжение А. В. Суворова. После прихода Хассан-паши Сакен решил вернуться к главным силам российского флота, стоящим в глубине лимана. Тихоходная и неповоротливая дубель-шлюпка вскоре была окружена и абордирована противником. В неравном бою Р. фон Сакен взорвал свой корабль»122. «Неприятельский корабль, стоявший у борта, со всем экипажем, взлетел на воздух, вместе со щепками русской шлюпки»123.
Сакен погиб, имея около тридцати пяти лет от роду, и тело его, по прошествии нескольких дней, было найдено на берегу Буга, без черепа, с оторванными руками. Георгиевский крест, за 18 морских кампаний, уцелел в петлицах мундира124.
«Его подвиг способствовал подъему морального духа экипажей сравнительно малочисленных сил российского флота, готовившихся к решительному сражению с противником»125.
До этого, расставаясь с другом своим, подполковником Марковым, командиром Козловского полка в Кинбурне, Сакен сказал эти слова, достойные перейти в назидание будущим потомкам: «Мое положение опасно, но честь свою спасу. Когда турки атакуют меня двумя судами, – я возьму их; с тремя, – буду сражаться; от четырех, – не побегу. Но если нападут более, то тогда прощай Фёдор Иванович, – мы уже более не увидимся»126.
29 мая в командование корабельной эскадрой в лимане вступил контр-адмирал Пол Джонс, назначенный Потемкиным «в обход» капитана П. Алексиано. Это назначение обидело старого, заслуженного моряка. Алексиано решил оставить службу. Из солидарности с ним хотели уйти служившие на русском флоте греки. Суворов вместе с Рибасом и Корсаковым сделали все, чтобы погасить конфликт. Великий полководец в свойственной ему манере просит остаться Алексиано на благо победы и чести русского флага, ни сколь не умоляя своего достоинства. 25 мая 1788 года он писал Алексиано:
«Батюшка мой друг Панаиоти Павлович!
Помилуйте, что вы предпринимаете, заклинаю вас сим днем Нашего Спасителя, грядущего судить живых и мертвых, Вы ему отвечать будете! Вы только процветаете, лавры Ваши ныне завянуть не могут… Я уступал Судьбе, Россия службою моею питалась, Вашею питатца будет, по критическим обстоятельствам достоинствами Вашими Вы вечно прославитесь. Из рога изобилия Высочайшего престола изтекут Вам милости выше Вашего ожидания. Светлейший Князь его покровительством уважит Ваши заслуги. Будьте с Адмиралом на образ консулей [то есть разделите с Джонсом обязанности и труды, как делили их консулы в Древнем Риме. Каждый год римляне избирали двух консулов, которым вручалась высшая гражданская и военная власть], которые древле их честь жертвовали чести Рима… Кончите толь важную экспедицию, обстоятельства подвержены переменам, кампания начинается, в продолжении оной много Вам времени соорудить Ваши мысли; здравый разсудок не дозволяет решиться стремглав и дать своим страстям над собою область. Теперь храброго и честного человека долг избавить Кинбурн предосуждения, поразить неверных и увенчатца победами.
Вашего Высокородия истинный друг и покорнейший слуга
А. Суворов»127.
«Письмо Суворова помогло разрядить обстановку. 26 мая Алексиано писал Потемкину: “С того самого времени, как я имел счастие принять Россию за свое отечество, никогда я ни от чего не отказывался и прихотей не оказывал. Критические обстоятельства, в которых мы находимся, и любовь общего блага меня решили. Я остаюсь, но чувствуя обиду”. 1 июня Алексиано подтвердил Суворову, что хотя он и не является здесь главным начальником, но употребит все способы “для усмирения дерзости бусурманской”»128.
«Успех боя предопределили действия прибывших из центра подкреплений: капитан бригадирского ранга П. Алексиано с 7 гребными судами (плавбатарея, галера, 2 бомбардирских корабля и 3 дубель-шлюпки – ранее стояли вдоль линии корабельной эскадры) контратаковал противника и меткими выстрелами вынудил его к отступлению. Два турецких судна взлетели на воздух от взрывов и одно затонуло. В преследовании приняли участие все корабли гребной флотилии во главе с Нассау-Зигеном и при личном участии Джонса. Турецкие суда, несмотря на попытки Хассан-паши, поднявшего свой флаг на кирлангиче129, восстановить положение, в беспорядке отступили под стены Очакова. Нассау-Зиген гнал их до зоны досягаемости крепостных орудий. […]
К вечеру российская эскадра и флотилия стали на якорь напротив Очакова. Оба флагмана остались недовольны друг другом, так как Джонс стремился захватить сдавшиеся корабли турок, а Нассау-Зиген торопился их поджечь. Не договорились адмиралы и о диспозиции. Ночью Хассан-паша решил вывести флот из лимана, но около 22 часов неожиданно для себя попал под огонь суворовского блокфорта. В темноте, под обстрелом турецкие корабли пришли в замешательство, многие из них сошли с фарватера и сели на мель. Утром Суворов послал унтер-офицера к Нассау-Зигену с сообщением об обстановке и с предложением атаковать.
Оставив 2 плавбатарии и 3 галеры для прикрытия эскадры Джонса, посчитавшего атаку слишком рискованной для своих парусных кораблей. Нассау-Зиген и Алексиано с гребной флотилией в строю полумесяца напали на противника. Сражение продолжалось 4,5 часа и, несмотря на поддержку своих кораблей турецкими крепостными батареями, окончилось катастрофой для султанского флота. Два 60-пушечных линейных корабля и 3 больших 40–50-пушечных фрегата (или корабля) сгорели, подожженные брандскугелями»130.
«Очаков Суворов предлагал штурмовать еще весной 1788 года, но Потемкин пытался “достать его дешево”, даже ценой вывода войск из Крыма. “У нас во всем недостаток. Я самый несчастный человек, если Бог мне не поможет”, сокрушался он. Но солдаты не унывали, их сила и вера держалось на выносливости, и они требовали штурма, несмотря на то, что в траншеях лежали сотни трупов, завернутых в рогожи. В старой песне на призыв Потемкина покорить Очаков русскому мечу, гренадеры отвечали: “Ой ты гой еси, ты наш батюшка, лишь рукой махни – и Очаков наш! Слово вымолви – и Стамбул возьмем! В огонь пойдем с тобой и в полымя”»131.
«Известный военный историк Д. Ф. Масловский на основании изучения обширного собрания документов сделал вывод о том, что главная идея плана Потемкина, несомненно, резко расходилась с суворовскою. Цель Суворова – взять Очаков решительным штурмом. Цель Потемкина – взять Очаков с наименьшим риском, сохранив кадры войск на будущие кампании, и постараться завоевать господство на Черном море. Очаков, притягивавший к себе основные силы турецкого флота, обрекал их на пассивность. Как показали дальнейшие события, именно под стенами Очакова турецкому флоту был нанесен первый чувствительный удар, позволивший русскому флоту захватить инициативу на Черном море в свои руки и не выпускать ее до конца войны»132.
«В Очакове было до 25 000 человек, из них 15 000 стояло под ружьем. Осажденные хотели сдаться, но комендант, чтобы поднять их боеспособность, “выслал всех христианок из города в траншеи к туркам, на удовлетворение скотских их похотей”. Перед штурмом офицерский корпус и рядовые рвались в бой, многие генералы требовали послать их на самые опасные участки. (Суворов после тяжелых ранений уехал из-под Очакова.)»133.
«Сменивший Суворова генерал-поручик Бибиков, получивший приказ Суворова выводить войска из огня, не сумел организовать отход и потерял много людей (по официальным данным, потеря составила убитыми 154 человека, ранеными – 211, по неофициальным – до 800 человек)»134.
«11 ноября гарнизон Очакова предпринял дерзкую вылазку, пытаясь разрушить брешь-батарею на левом фланге. При этом погибли генерал-майор Максимович и несколько солдат. Стало ясно, что гарнизон крепости будет драться до последнего. Потемкин приказал готовиться к штурму. С 14 по 28 ноября бушевала буря со снегом. 1 декабря был составлен план атаки 6 колоннами. Потемкин лично утвердил план, перенеся главные усилия на правый фланг против замка Гассан-паши. В 7 часов утра 6 декабря при сильнейшем морозе 23 градуса войска пошли на штурм. Из 13 000–15 000 человек очаковского гарнизона уцелело 4000 во главе с храбрым комендантом крепости трехбунчужным Хуссейн-пашой. В городе были взяты огромные трофеи: 323 пушки и мортиры, 180 знамен, вооружения на несколько тысяч человек. Потери штурмующих составили 1000 человек убитыми и более 1500 ранеными. Среди убитых были генерал-майор князь С. А. Волконский и бригадир И. П. Горич Большой»135.
Согласно обещанию Потемкина, грабеж продолжался трое суток.
«Стратегическое значение Очаковской победы определялось, в первую очередь, масштабами потерь султанского флота, который лишился десяти больших кораблей и сотен моряков. Отступление капудан-паши из лимана означало также торжество российского оружия и явилось большой победой в моральном отношении, хотя противник сохранил еще достаточно сил для продолжения борьбы и, как показали последующие события, мог возобновить блокаду лимана.
В тактическом отношении Очаковское сражение примечательно хорошим взаимодействием российской армии и флота. Генерал-аншеф А. В. Суворов, который по праву являлся одним из главных организаторов победы, не вмешиваясь в детали распоряжений Нассау-Зигена, скрытным сооружением блокфорта компенсировал сравнительную слабость своего флота в лимане. […]
Вместе с тем, учитывая сравнительную слабость корабельного состава, заслуживают особое внимание энергия руководителей и самоотверженность всех российских офицеров и матросов. К. Нассау-Зиген в реляции о сражении отметил, что рассчитывал на победу “благодаря чрезмерной храбрости всех моих сослуживцев”. Свой вклад в поражение противника внесли и П. Джонс, которому нельзя было отказать в личном мужестве, и бригадир Н. И. Корсаков136, командовавший сухопутными войсками на флотилии. По мнению последнего, в руководстве боями на море главную роль сыграл капитан бригадирского ранга П. Алексиано, к сожалению, вскоре после сражения скончавшегося от болезни. Так, Н. И. Корсаков писал И. М. де Рибасу: “Алексиано в обоих сражениях, не будучи командиром, всем командовал, по его совету во всем поступали; где он, там и Бог нам помогает, и вся наша надежда была на него”. […]
В сражении отличились многие офицеры и матросы, а лейтенант Т. Я. Мякинин проявил “отчаянную храбрость” – будучи раненым в бою 17 июня, он на следующий день командовал галерой, лежа на палубе, и атаковал противника с самой короткой дистанции.
За Очаковскую победу Екатерина Вторая удостоила Нассау-Зигена очень высокой награды – ордена Св. Георгия 2-й степени. Ордена Св. Георгия 4-й степени получили капитан 1-го ранга Ф. А. Ахматов, капитан-лейтенанты Г. И. Тимченко, И. Ф. Кузнецов, К. К. Константинов, Н. И. Войнович, Ф. П. Лелли, лейтенант Т. Я. Мякинин и другие флотские и армейские офицеры. Не умаляя энергии и заслуг принца К. Нассау-Зигена, следует отметить, что в его исключительном награждении немалую роль сыграли скромность А. В. Суворова. (“Я только зритель; жаль, что не был на абордаже; Принцу Нассау мне остается только ревновать”) и симпатии Г. А. Потемкина, бывшего очевидцем боя 1 июля»137.
Чтобы лучше прочувствовать дух эпохи, приведем подлинный текст предложения князя Потемкина Черноморскому адмиралтейскому правлению от 8 июля 1788 года: «Вследствие Высочайшего повеления Ее И. В. предложено принцу Нассау Зиген, о всемилостивейшем дозволении употреблять ему при командовании порученными ему силами флаг-адмирала флотов Ее И. В. Даю сим чрез сие знать черноморскому адмиралтейскому правлению»138.
Однако из дальнейшей переписки мы видим, что Мордвинов остался востребованным и необходимым для снабжения флота. Вот ордер князя Потемкина контр-адмиралу Мордвинову от 10 августа 1788 года: «Приближается время соединения эскадр. Я для сего рекомендую В. П. с контр-адмиралом Пол Джонесом положить меры для его соединения. Вы можете созвать офицеров, кои приходили к Севастополю и штурманов искусных, коим плавание сие известно, и обще положа мне представить. Нужно мне сведение о числе и калибре пушек находящихся в Севастопольском флоте и Таганроге»139.
Сам А. B. Суворов, П. Джонс, а отчасти и П. Алексиано остались в тени славы принца Н. Зигена. Мордвинов же был обласкан вниманием Павла, о чем сообщает нам его рескрипт:
«Тем не менее, между Николаем Семёновичем и Г. А. Потемкиным в это время произошла размолвка, вследствие которой контр-адмирал Н. С. Мордвинов был вынужден уйти в отставку. С женой Генриеттой Александровной и тремя детьми (Софьей, Николаем и Надеждой) он уезжает вначале в Москву, а затем в одно из своих имений в Белоруссии, где живет до кончины Светлейшего князя, последовавшей 16 октября 1791 года»140.
«4 февраля Потемкин прибыл в Петербург. Очевидно, Суворов прибыл вместе с ним. Во всяком случае, как свидетельствует камер-фурьерский журнал, 11 февраля Суворов вместе с Потемкиным присутствовал на торжественной церемонии, во время которой “мимо Зимняго каменного дворца эскадроном лейб-гвардии конного полка с 4 трубачами везены в Петропавловскую крепость взятыя войсками Ея Императорского Величества при сражении под Очаковом знамена числом до 200, которые обозрев Ея Императорское Величество из фонарика, потом… изволили иметь обеденный стол в столовой комнате на 27 кувертах”»141. Среди приглашенных на торжественный обед – Потемкин и Суворов.
15 апреля состоялась церемония вручения наград очаковским победителям. Потемкин получил из рук Екатерины II орден Георгия 1-й степени. Представляя Суворова к награждению, Потемкин писал: «Командовал при Кинбурне и под Очаковом, во время же поражения флота участвовал немало действием артиллерии с своей стороны…» Потемкин поставил Суворова выше других участников осады и штурма Очакова, потому что сознавал значение Кинбурнской победы в сокрушении оплота турецкого могущества в Северном Причерноморье.
Все это время Императрица не забывала о Мордвинове. Екатерина предполагала назначить его в Шведский поход, о чем в своих записках писал А. В. Храповицкий142: «Вице-адмирал Крюз143 прислал письмо, что считает себя обиженным против Мордвинова не быв наряжен в Шведский поход. Сказано в ответ: “он несчастлив на море”»144. Тем не менее Крюз был назначен в Шведский поход, а Мордвинов остался на Юге.
«Вскоре после назначения в Черноморское правление, в письмах к своему покровителю и другу, известному секретарю Потемкина и статс-секретарю Екатерины Попову, Мордвинов жаловался на интриги против него. Главным деятелем в этом случае оказался некто Клавер, один из членов правления, упрекавший Мордвинова за то, что он не всегда обращается к членам правления за советом и позволяет себе заключать подряды независимо от них. В оправдательном письме у Попову Мордвинов отвергает эти наветы и указывает на стачку Клавера “с плутами секретарями” (Письмо от 28 августа 1786 г., Решетиловский архив). Как видно, Попов советовал Н. С. держаться политики в отношении к окружающим, так как в письме от 1 июня 1788 г. Мордвинов писал ему: “Не научайте меня притворству… у меня врагов оказалось много”. Далее он говорит, что любовь Попова он заслужил откровенностью, “но противным образом больше заслужил бы наград”; однако, он прибавляет: “виды собственной моей пользы никогда в сердце моем не вмещались; обид я получал много благодарностей никогда; но ревностен я был и буду”. И тут же он всказывает свое недовольство распоряжениями Каховского (Екатеринославского губернатора)145 и принца Насау-Зигена (командовавшего флотилией в Лимане), “наделавшего много глупостей”, а также заявляет о своих несогласиях, уже тогда возникших, с де Рибасом. Здесь мы узнаем, что доносы на него (вероятно Потемкину) начались с 1787 г., а потому в заключение просит у Попова защиты.
В письме от 6 июня 1787 г. он просит Попова быть покровителем флота перед высшими; а год спустя (в письме от 23 июля 1788 г.), несмотря на награду за лиманское дело, сообщает Попову о слухе, что будто бы его хотели удалить. Действительно, подозрения Мордвинова стали оправдываться. В письме Попову от 29 июля 1789 г. он заявляет о сильном негодовании на него Потемкина и мнимом заступничестве Войновича146, “сего гнусного для меня человека”, добавляет Н. С. И здесь он повторяет, что от него ждали отставки. “Есть ли человек, который столь сильно и много обижен был, как я?” замечает Мордвинов. “Объявлен я был вором; описан раздирателем всякого порядка, расточителем казны, глупым невеждою, нерадивым, злым духом, вращающимся в хаосе, хуже сатаны”»147.
«Рибас в письме Попову прямо обвиняет Мордвинова в том, что он ничего не сделал для снабжения корабельной эскадры и что ему самому приходится ехать в Херсон, чтобы выслать все недостающее»148. В то же время на защиту Мордвинова встает Суворов. В письме Попову он пишет: «Они, ни Пауль Жонс, не виноваты, но особность Ник[олая] Сем[еновича]. Боже сохрани предосуждения! Коли останусь жив, суд разберется […] Ветром отговориться нельзя, изволите увидеть из моего рап[орта] С[ветлейшему] К[нязю]. Я прошу Вашего высокородия, чтоб сие было между нами тайно. У вас канцелярия велика. Одному К[нязю] Г[ригорию] А[лександровичу] таинствы души моей открыты»149.
Мы слышим крик души Николая Семёновича, видим, каким интригам он подвергся от завистников, сколько не справедливых эпитетов, а скорее всего, ярлыков на него пытались повесить.
«Тем не менее, 7 месяцев Мордвинов оставался не у дел, а его место было занято даже его противником, Войновичем (30 декабря 1788 г.), который оказался более расточительным, чем сам Мордвинов»150.
В следующих боевых столкновения русского и турецкого флотов вплоть до 1790 года Н. С. Мордвинов непосредственного участия не принимал. Поэтому мы кратко, чтобы не прерывать ход повествования, остановимся на основных событиях из боевой жизни Черноморского флота. Тем более что они сопряжены с именем легендарного адмирала Ушакова, путь которого на акватории Черного моря опять сведет его с Мордвиновым.
«
18 июня 1788 года Севастопольский корабельный флот в составе двух линейных кораблей, двух 50-пушечных и восьми 40-пушечных фрегатов (552 орудия), одного 18-пушечного фрегата, двадцати малых крейсерских судов и трех брандеров вышел в море согласно приказанию генерал-фельдмаршала Г. А. Потемкина. Командующий флотом контр-адмирал граф М. И. Войнович (флаг на 66-пушечном корабле “Преображение Господне”) в соответствии с приказом направил флот к Очакову для отвлечения от него турецкого флота. […]
Утром 30 июня 1788 года контр-адмирал М. И. Войнович пошел на сближение с противником, сохранявшим наветренное положение. Учитывая соотношение сил, российский командующий, по договоренности со своим младшим флагманом – командиром авангарда капитаном бригадирского ранга Ф. Ф. Ушаковым (брейд-вымпел на 66-пушечном корабле “Св. Павел”), решил ожидать атаки турок в подветренном положении. […] Однако Гассан-паша воздержался от нападения. Трое суток флоты маневрировали на виду друг у друга, постепенно смещаясь к юго-западу – к устью Дуная – и удаляясь от Очакова. Наконец, в 8 часов утра 3 июля 1788 года, находясь на виду острова Фидониси, М. И. Войнович приказал повернуть на курс к берегам Крыма и выстроил линию баталии на левом галсе, по-прежнему имея флот Гассан-паши на ветре и на противоположном курсе. […]
В успешном отражении нападения превосходящих сил противника решающую роль сыграли инициативные действия Ф. Ф. Ушакова, которому удалось не только расстроить маневрами не лишенный оригинальности замысел Гассана-паши, но и сосредоточить против флагманского корабля турок три корабля своего авангарда. Сражаясь на дистанциях картечного выстрела Ушаков блестяще реализовал также принцип взаимной поддержки. […] Потери турецкого флота в людях точно неизвестны, но все флагманские корабли и несколько кораблей авангарда противника получили заметные повреждения корпуса, рангоута, такелажа и парусов.
Российский Севастопольский флот потерял всего семь матросов и солдат убитыми и ранеными, из них шестеро приходились на три корабля Ушаковского авангарда – “Святой Павел”, “Берислав” и “Кинбурн”. На “Стреле” потерь в людях не было. “Святой Павел”, “Берислав” и “Стрела” получили некоторые повреждения рангоута, такелажа и парусов. Из других кораблей флота только 40-пушечный фрегат “Фанагория”, как и “Берислав”, был пробит в подводной части ядром, вызвавшим сильную течь.
После сражения М. И. Войнович, не собираясь преследовать противника, продолжал идти к берегам Крыма. Под впечатлением победы он написал Ушакову: “Поздравляю тебя, бачушка Фёдор Фёдорович. Сего числа поступил ты весьма храбро: дал ты капитан-паше порядочный ужин. Мне все видно было. Что нам бог дает вечером?.. Вам скажу после, а наш флотик заслужил чести и устоял противу этакой силы”. […]
Таким образом, российский Севастопольский флот, несмотря на нерешительность своего командующего, одержал определенный стратегический успех: отразил нападение превосходящих сил вражеского флота, нанеся ему существенные потери, и более чем на неделю отвлек капудана-пашу от Очакова, который 1 июля был осажден Екатеринославской армией Г. А. Потемкина»151.
Несмотря на скептическое отношение Потемкина к Мордвинову, князь понимал, что без адмирала обойтись не удастся. 14 октября 1788 года он пишет очередной ордер контр-адмиралу: «Сколь не нужно пребывание ваше в Херсоне, по возможности управления адмиралтейством Черноморским, но как для пользы службы известные ваши способности и искусство нужнее еще к действительному на море начальствованию, то я В[ашему] Пр[евосходительст]ву препоручая стоящую здесь эскадру, предписываю немедленно ко мне явиться. Зная ваши достоинства, буду я, конечно, стараться отличить оные и не сомневаюсь, что В. Пр-во подадите мне приятный для того случай»152. Он предписывает Мордвинову принять командование над гребной и парусной эскадрами.
«Однако М. И. Войнович не развил успеха и, прибыв в Севастополь, не поспешил вновь выйти в море, отговариваясь необходимостью устранения незначительных, по существу, повреждений. В то же время Гассан-паша, исправив повреждения, 29 июля вновь подошел к Очакову, откуда удалился к Босфору только 4 ноября 1788 года, узнав о запоздалом выходе в море (2 ноября) Севастопольского флота. Только 6 декабря Очаков был взят штурмом войсками российской армии. Тем не менее, Потемкин и Екатерина II оценили сражение при Фидониси как важную победу молодого Черноморского флота. Контр-адмирал М. И. Войнович был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени. Сам же командующий в своем донесении постарался нивелировать заслуги участников сражения. В результате не было уважено представление Ф. Ф. Ушакова о награждении орденами Св. Георгия 4-й степени отличившихся командиров капитана 2-го ранга Я. Н. Саблина (“Берислав”), капитан-лейтенанта М. Н. Нелединского (“Стрела”) и офицеров “Святого Павла” капитан-лейтенантов Ф. В. Шишмарева, И. И. Лаврова и унтер-лейтенанта морской артиллерии П. Копытова.
Поделиться книгой: