Шуры-муры на Калининском

Когда Лида зачитала Паве это объявление, Пава перестала качаться и посмотрела на Лиду.

— Да, я пойду.

— Чтоб тебе погадали?

— Нет, научиться.

С того момента как Пава пришла с первого урока, она стала понемногу оживать, постепенно возвращаясь в себя. С учительницей ей повезло, та разрешала своей великовозрастной ученице сидеть на сеансах, наблюдать людскую реакцию, вникать в тонкости. В общем, сама Павочка возвращалась, уходя в искореженные чужие жизни. Наверное, это ее и спасло.

Все это случилось давно, двадцать пять лет назад, но шрам не разгладился и время ничего не вылечило. Воспоминания о сыне блекли, будто она каждый день теряла по маленькому кусочку, и вот наконец ничего не осталось. Боль сгладилась, запряталась, растеклась, хотя до сих пор была вполне осязаемой. И счастье, что рядом была Лидка, ее семья, ее жизнь, которая читалась как нескончаемый роман, состоящий из отдельных ярких главок, в которых Павочке так нравилось участвовать. Она реально могла каким-то образом влиять на исход той или иной ситуации в Лидкиной бурной биографии. И не потому, что подруга была мягкотелая и ведомая, совсем нет. Лидка, когда случилось с Павой то страшное горе, стала почти ежедневно говорить с ней о своих проблемах, романах и житейских ситуациях: с кем она встречалась, что купила, сколько часов отстояла в очереди, кто приходил в гости и какое стихотворение написал Робочка, смешно, но довольно подробно его пересказывая. В общем, сообщала все и обо всех в мельчайших, иногда приукрашенных подробностях, таких, на которые она бы раньше в жизни никогда и не отважилась. Павочка удивлялась сначала такой предельной откровенности, изумленно выкатывала глаза и молчала. Но через неделю-другую стала постепенно участвовать в разговоре, перебивать Лиду, задавать вопросы и давать советы. Чего, собственно, Лида и добивалась. С тех самых психотерапевтических пор так и повелось. Пава стала главным Лидиным слушателем, консультантом и советчиком.

Прогулки по Москве

И вот наконец Лида рассказала про Льва. До этого, конечно, прислушалась к своим чувствам, потом покопалась в трепетном сердце, затем поковыряла душу, переспала недельку-другую со всеми этими новыми изысканиями и, наконец, решила признаться. Пора. Не то что собиралась принять какое-то судьбоносное решение, нет, просто была уверена, что подруги сгрызут ее заживо, если новости эти узнают от кого-то еще, пусть даже от Аллуси. Первым делом нашептала Павочке, потом подругам, чтобы посоветовали, как дочке преподнести, а потом и самой Аллусе. Что, мол, есть такой Лев, эдакий фотокорреспондент «Известий», интересный товарищ и перспективный работник, да и в газете на хорошем счету. Что, мол, ходила к нему в мастерскую, он необычно обо всем рассказал, посвятил ее в тонкости фотодела, и вообще, он большой мастер и очень любопытный человек. Старалась говорить ровно, без подозрительного восхищения и эмоциональных всплесков, но Павочка все равно услышала тогда в голосе те самые нотки, которые появлялись всякий раз, когда Лидка влюблялась. Не получилось у Лиды рассказывать о Льве отрешенно и спокойно, не получилось — и все. Она и вправду хорошенько запала на этого молодого мужчину, видно было невооруженным глазом — говорила восторженно, хоть и сама того не замечала, часто вздымая грудь, опускала глаза и теребила носовой платочек. Потом пошла на кухню, чуть подзадержалась там — и вот девочки услышали приятный хлопок, и Лидка, звеня бокалами, принесла свое любимое «Советское полусладкое».

— То-то я смотрю, ты расцвела, Лидонька, — улыбнулась ей Ветка. — Люди расцветают только от любви, других причин нет, как это я раньше не догадалась. — Она потянулась через стол, чтобы дотронуться до Лидиной руки.

— Да, девочки, опять влипла, как муха в варенье, — смутилась Лида, разливая пену по фужерам.

— Так это же прекрасно! Вот и давайте с чистым сердцем, простыми словами — за любовь! — Надя Новенькая вскочила с места и залпом выпила пузырястое вино. Лида улыбнулась, пригубила и продолжила, словно извиняясь, что, мол, ничего серьезного не намечалось, так, понравился сначала просто внешне, а потом как заслушалась, как разглядела в нем человека, а не просто красивого мальчика…

Павочка слушала подругу, гладила собаку и монотонно качала головой, как недовольный китайский болванчик. Ну вот, снова Лида впуталась, не доведет это до добра, ой, не доведет… Тем более что карты-то после всех этих ахов и охов на подругу раскинула и не увидела в отношениях протяженности. Не показали карты истории, обрывалось все резко. Страсть увидела, может, даже и любовь, а протяженности нет. Что-то стало препятствием, довольно неожиданным и неизбежным. Значит, для Лиды наступит разочарование, а, с Павочкиной точки зрения, это одно из самых сильных чувств. После него остается только вакуум…

Но Лидка говорила и говорила, делая вид, что не замечает Павочкину озабоченность. Расписывала все Левины достоинства, убежала, что он хорош-прехорош — воспитан, начитан, образован, что предки его со стороны мамы — казаки-разбойники, а со стороны папы — евреи-революционеры. И взял он ото всех только самое хорошее — стать, ум, красоту, обаяние. И вообще он гусароподобный человек, подытожила его характеристику Лида, сама до конца не поняв, что это означало. Но, видимо, что-то самое лучшее.

«А помимо всего прочего, еще один его большой плюс состоит в том, — подчеркнула Лида, — что он пристрастил меня к долгим прогулкам по Москве, в основном по району, куда мы переехали, новому для меня и почти неизвестному. Понимаешь, — сказала, — несмотря на его молодые годы, хотя какие молодые — ему за сорок, — он меня образовывает, а это важно».

И действительно, все свободное от работы время Лев фотографировал Москву. Он вообще считал ее неким живым организмом, который растет, страдает, радуется, горюет, возрождается и даже потихоньку умирает. Лидка аж заслушивалась его рассказами, так это было заразительно и страстно, с такими деталями и подробностями! Все она пересказать, конечно, Павочке не могла. Но сказала, что отец Левин известный журналист, всю жизнь писал статьи о Москве, а в конце шестидесятых даже вышла его книга о Замоскворечье. В общем, город захватил в свое время все его воображение и превратился в некую страсть. Он брал сына, и вместе они ходили по старым пыльным дворикам, залезали на голубятни, проникали в дряхлые заколоченные дома, поднимались на крыши, спускались в подвалы. Отец рассказывал, Лева слушал. Так любовь к Москве постепенно перешла от отца к сыну, как по наследству. Отсюда и знал Лева о родном городе много, рассказывал увлеченно и со вкусом.

Лиду этими легкими живыми лекциями Лев определенно заинтриговывал, рассказ о каждой улочке или подворотне превращался в маленький детектив или любовную историю. Лида подолгу готовилась к этим прогулкам, причепуривалась, почти как в Большой театр, одевалась в красивое, туфельки на скромном, но каблуке, золотые часики на запястье, газовый платочек на шейку — и к зеркалу, ждать, придирчиво себя оглядывая. Он появлялся к определенному и заранее оговоренному часу и всегда приносил три гвоздички, купленные напротив в магазине «Цветы».

— Левушка, милый, когда мне дарят красные гвоздики, я себя чувствую членом Политбюро, — улыбаясь, говорила Лидка, но все равно радостно их принимала.

— Лидочка, если бы у меня был выбор, я принес бы вам огромный букет розовых пионов или на худой конец жасмин! Но вряд ли я их найду в магазине, — на людях они все равно говорили друг другу «вы».

Лидка ставила партийные гвоздики в вазочку, набрасывала Аллусину легкую кокетливую шубку из каракульчи (какое счастье, что ее все-таки купили в прошлом году у спекулянтки!) или что другое по сезону, и, подхватив Льва под руку, они выплывали из квартиры. Заранее никогда не знали, куда, по выражению Лидки, их занесет нелегкая. Москву в таких крепко-нежных Левушкиных руках узнавать было одно удовольствие. Они выходили на Калининский проспект, и начинался их смешной ритуал: Лидка должна была зажмурить глаза, Лев бережно крутил ее вокруг оси и, когда Лидка выкрикивала «Стоп!», тут же ее останавливал. Тогда она вытягивала руку вперед и открывала глаза, то есть показывала в светлое будущее — что и было для них направлением очередной прогулки. Эта указующая рука, как у памятника Ленину, наметывала не только путь к коммунизму, хотя время было такое, что какая-то эфемерная вера еще теплилась, но и имела чисто компасное значение. Она могла показать, скажем, направление на фирменный магазин «Юпитер», где вечно стояли очереди из фотолюбителей, но шли, конечно, не в него и не в кафе «Метелица» рядом, а по узкому проходу чуть дальше, вглубь, к Театру Вахтангова, на Арбат. Хотя Льву, конечно, было сложно пройти мимо своего любимого магазина, и одним глазом он все-таки старался посмотреть, за чем именно стоит толпа.

А еще Лидка могла ткнуть на чудом сохранившийся домик Лермонтова прямо под окнами их квартиры, и тогда — долгий рассказ про лермонтовскую Москву, про салон Каролины Павловой на Рождественке, про то, как поэту не нравились ее стихи, но нравились беседы о французах, о Фаусте и о любви. И туда, пешком на Рождественку.

Левушка с удовольствием и даже каким-то восхищением брал старт, и начинался рассказ. Знал много, сыпал подробностями, удивлял знаниями. Потом признался, что любимой его книгой с детства была «Старая Москва» Михаила Пыляева, старая, затертая, одетая в газетку, с невероятным количеством деталей и подробностей, древних московских легенд и слухов. Ну и Гиляровский, конечно, куда ж без него.

Иногда путь был неблизкий, это уж как повезет, хотя все равно шли, прямо через весь Калининский, через мост к гостинице «Украина», на Кутузовский проспект. А обратно можно было уже и на троллейбусе. В общем, отправлялись куда глаза глядят в прямом смысле слова. Ну и куда показывала Лидкина рука. Но когда она, скажем, показывала на кинотеатр «Художественный», то приходилось выбирать другой маршрут, этот был совсем грустный. К приезду американского президента Ричарда Никсона район Моховой решили вообще зачистить, убрав все жилые дома и оставив одну большую проплешину вместо штучных старинных зданий, словно Никсон только и приезжал, чтобы проверить, как именно преобразили Моховую, с инспекцией, так сказать, по этому району. Никсона поселили тогда в Кремле, и для того, чтобы при съезде с Большого Каменного моста ему было «красиво ехать» и видеть Дом Пашкова, рабочие за несколько дней снесли все оставшиеся у Кремля жилые дома, а на их месте разбили сквер, который в народе прозвали «никсоновским».

Да если бы разрушили только это! Лев подробно изучил в редакции вопрос подготовки к визиту, хоть папка и была с грифом «Секретно», но его допустили, надо было успеть снять для архива пока еще не тронутые улицы. Он и фотографировал эти будущие потери на Большой Якиманке, площади Пречистенских ворот и Знаменке. Ходил на рассвете по пустым, гулким и уже вымершим улицам, обвешанный камерами, снимал, долго примериваясь, и рыдал в голос, как мальчишка, прощался.

Обо всем этом он тоже подробно рассказывал Лиде, Москву любил, прекрасно знал и физически страдал сам, когда сталкивался с подобным варварством.

Да и Лида научилась по-другому видеть город, не потребительски, как раньше, — сколько ехать, где продается, как добраться, а как к некоему драгоценному живому существу, которое может страдать, радоваться, расти или даже умирать. Которому может быть больно. Она, благодаря такому прекрасному спутнику, научилась чувствовать эту боль, по-своему реагировать на нее. Но одно дело город, другое — люди, которые в нем жили. Их Лидка побаивалась. Этих толп, потоков, движения, скорости, стадного рефлекса. Видимо, мысленно она оставалась еще в своем далеком родном Саратове. И забавно, как всякий раз, когда Лидка выходила на улицу — с самой давней юности, когда она сошла с поезда Саратов — Москва, — она — будете смеяться — переворачивала кольца на руках камнями к ладони, чтоб не искушать москвичей, как объясняла. Поэтому пальцы ее, ну если только на улице, конечно, никакого внимания не привлекали, тускло и скучно мерцая обычными, хоть и многочисленными обручальными кольцами, в то время как все каменья были сжаты в кулачках. Левушка этой метаморфозы не видел или делал вид, что не видит. Лидке же было так спокойнее, такая привычка — крутить кольца — ей досталась по наследству, по женской линии, хотя так, в общем-то, они на самом деле и отражали Лидкину жизнь — хоть и обручалась она не со всеми, Любовей в ее жизни, таких, что хоть под венец, было предостаточно.

Лидка возвращалась с прогулок всегда в настроении, возбужденная, с горящими глазами. Она узнавала столько, сколько во всех газетах «Вечерняя Москва» с первого до последнего выпуска невозможно было прочитать. Да что и говорить, даже Алена с Катей увлеклись этими пересказами, а Павочка с подругами и подавно. Аллуся втискивала на кухню коляску с обычно спящей в это время Лиской, которую уже разбудить было невозможно, Катя садилась рядом, Павочка закуривала в форточку, активно отгоняя дым руками, и все ждали, когда Лидка вымоет руки, переоденется, придет на кухню и начнет свои вести с полей, как она сама это называла. Даже Бонька, чуя общее напряжение, покидал свое место на подстилке в прихожей и тоже плелся на кухню. И вот Лидочка влетала, вся еще на адреналине, громко плюхала на плиту чайник со свистком и начинала быстро тараторить, чтобы не забыть какие-нибудь важные детали. Видно было, что если не расскажет — взорвется! Вставала посреди кухни, размахивала руками и показывала все в лицах.

— Сколько он знает, сколько знает! Как с ним интересно, несмотря на то что такой молодой!

— Ну, мам, он тоже не совсем уже мальчик! Тебя послушать, так ты просто совращаешь малолетнего! Сколько ему годиков — сорок пять?

— Он выглядит таким старым? — возмутилась Лидка. — Нет, ему всего сорок один, — и укоризненно посмотрела на Аллу, завращав глазами. — Что значит совращаю? С чего ты взяла, что это я его совращаю, а не наоборот? И не смотри на меня так пристально! Убери-ка это выражение с лица! Давай не отвлекаться! Сегодня было очень интересно! И вы знаете, куда мы ходили? Ушли в Зарядье, прямо к гостинице «Россия»! В общем, не так далеко. Шли, шли, разговаривали и очутились на Варварке. Там у Левушки дядя живет, скорняк. Ну мы и нагрянули без звонка. Занятный оказался персонаж, Левушке обрадовался, давно не видел, наверное. Так вот, он рассказал, что в районе от Красной площади и дальше, к Китай-городу, были раскинуты главные московские рынки, так и сказал: раскинуты. Речь его была необычной, какой-то очень плавной, правильной и изысканной, так сегодня совсем не говорят, и все время проскакивали совершенно забытые словечки, словно он совершенно случайно оказался в этом веке, заблудившись во времени. Говорил не «старый», а «седой древности», не «конечно», а «вестимо», не «еда», а «яства». Да и насмешил еще шуточными названиями дней недели, модными сто лет назад, я запомнила.

Лидка на секунду замолкла, вспоминая, и выдала странное:

Серенький — это понедельник; Пестренький — вторник; Кольцо — среда; Медный таз — четверг; Сайка — пятница; Умойся — суббота; Красное — воскресенье.

И сразу добавила:

— Только не спрашивайте меня, почему именно так они называются, он не объяснил, а я, дура, не спросила. А потом стал рассказывать про Зарядье, где издавна находились мастерские всяких портных, скорняков, сапожников, ну, всех, кто занимался внешним видом людей, обшивал, обувал… Можете себе представить, он почти все их профессии перечислил, я в жизни про такие не слышала — кошелевщики, картузники, пуговичники, колодочники и печатники. Я спрашиваю, а при чем тут печатники? Там еще и типографии были, помимо ателье? «Нет, — засмеялся, — у меня дед работал в Зарядье печатником, печатал сусальным золотом на тульях шляп и картузов название заведения». Понимаете, о чем я?

— А картуз — это что? — задумчиво спросила Катя.

— Фуражка такая. На кепку похожа. У твоего папы кепки есть, а картуз — он повыше будет, — объяснила Павочка.

— Ну он и стал рассказывать, чем еще промышлял его прадед, помимо печатанья. Я обсмеялась, про себя, конечно, не вслух. Бродил он по портновским мастерским и скупал шмуки. Мне так слово понравилось — «шмуки». Павочка, помнишь, в роддоме Грауэрмана работал завотделением Шмуклер, тот еще перец, проныра и шулер, мы с ним несколько раз в карты играли? Вот, оказывается, откуда ноги растут! Шмук — это кусок меха, который скорняк мог выгадать при шитье какой-нибудь шубы или чего там он шил. Уж я-то портниха со стажем, знаю, можно и так выкройку положить, и сяк! И чтобы этот меховой шмук получился побольше, мех, оказывается, надо было смочить квасом с солью, посильней растянуть и тогда шкурка довольно прилично увеличивалась. А потом по краям длинными узкими полосками срезались излишки. Понимаете? Такие меховые ремни его хитрый дедуля и скупал за копейки, потом аккуратно подбирал один к одному по цвету и длине ворса, чтоб красиво смотрелось, и сшивал в большие меховые отрезы, из которых можно было соорудить все что угодно, даже шубу. А еще, знаете, как он мухлевал — мы обхохотались уже в голос! — в мех польского дешевого бобра — он это красиво называл мездрой — вклеивал седые волоски енота или какого зверька, и тогда польского бобра принимали за дорогого камчатского. Ну ты представляешь? Вот племя! Голь на выдумки хитра, век живи — век учись! И ведь нажил себе этими шмуками и седыми волосьями и мастерскую, и дом, и семью… Хотя всю жизнь вставал в пять утра, наверное, все-таки поэтому и нажил, — на секунду задумалась Лида.

— Никогда про такое не слышала, надо же! — удивилась Алена. — Это же мухлеж чистой воды! Неужели его за это не привлекали?

— Так когда это было! Сто лет назад! Тогда кто как мог, так и зарабатывал! Это сейчас у каждого зарплата или пенсия и можно ни о чем не думать, а при царе ж иначе было.

— Это все, конечно, прекрасно, Лидочка, но вот знаешь, чего я вдруг подумала, — Павочка вдруг сощурила глаза и насупила брови, — надо будет в следующий раз проверить, чего Каролина нам приносит, может, тоже шубы из шмуков?

Подготовка к Каннскому фестивалю

Про спекулянтку Каролину надо рассказать отдельно. Первый раз встреча произошла года три назад, когда Крещенские жили еще на Кутузовском, — Аллусе надо было срочно обзавестись приличным гардеробом. Роберта тогда, а было это в 1968-м, пригласили в жюри Каннского фестиваля. Большая честь, конечно, почетно, впервые такое захватывающее, хоть не очень связанное со стихами событие. Все произошло достаточно неожиданно — позвонили и раз — через десять дней вылетать в Париж. Ну, видимо, наверху решили-то давно, но пока кандидатуру Крещенского утверждали на всех уровнях и получили наконец добро в ЦК, то как раз месяца три-четыре и прошло. А зачем поэта предупреждать заранее, чтобы, если не утвердят, поставить в неловкое положение и восстановить, таскзать, против себя творца? Вот и тянули, ждали высочайшего разрешения.

Для Алены с Лидкой это стало ударом. Казалось бы, счастье привалило — командировка в Париж, в Канны, и не просто, а на международный кинофестиваль, да в мае, в самый красивый цветущий месяц! Такое могло только присниться! Но стать Золушкой среди расфуфыренных капиталистических принцесс совсем не хотелось, чтоб пальцем тыкали и шикали, как на деревню в обносках. В чем ехать, что брать, как удивить? Ведь там все время на людях, сплошные коктейли, встречи, приемы и торжественные ужины с обедами! А как добыть нарядов на две недели? За десять дней сшить точно не получится. Не в кокошнике же с павловскими платками ехать! А в ателье Литфонда тоже было глупо соваться с такими сроками, засмеют!

Лида с Аленой стали остервенело вываливать все вещи из гардероба на тахту, все, до последней тряпки. Лидка побежала посмотреть, что еще можно предложить дочери из своего, но нет, кроме газовых шарфиков, кокетливых шляпок из итальянской соломки и остатков духов «Красная Москва», ничего пригодиться не могло, рост у Лидки был намного меньше.

Рысью с двумя большими сумками прибежала Павочка. Лида попросила ее поискать, что из выходных платьев могло бы подойти Алене для фестиваля. Знала, что у той имеется. Сумки открыли, содержимое разложили на полу, другого места нигде уже не оставалось, вещи были раскиданы повсюду. Два Павочкиных бальных платья порадовали, прямо настоящих бальных, в пол, одно с пышной нижней юбкой, шелковое, фисташковое, с корсетом на китовом усе, с декольте невероятной глубины и пышными прозрачными рукавами из хорошо подобранного шифона в тон. По краю декольте и на манжетах шла вышивка ярким сочным розовым цветом фуксии. Павочка прекрасно вышивала и уж для себя постаралась, будьте уверены. Второе платье было еще краше, хоть и более мрачное — черное, обтягивающее, по фигуре, с высокой стойкой и длинными рукавами, закрывающими кисти рук до самых пальцев. Но сзади струящимся шлейфом элегантно волочилась вставка из дерзкого алого шелка, совершенно убийственная и неожиданная деталь. Оба платья Павочка сшила на заказ еще до войны в единственном тогда в Москве Доме моды на Сретенке у самой лучшей портнихи, какой-то заслуженной-перезаслуженной, но уже без имени, имя давно забылось.

Алена померила — оба сидели как влитые.

— Ну просто королева! В этих твоих Каннах все умрут от зависти, попомни мое слово! Таких нарядов не будет ни у кого, это ж не платья, это ж произведения искусства! Это винтаж, такое в моде всегда. А как тебе моя вышивка? — Павочка сунула в лицо Алене манжет с яркими цветочками. — Нет, ты посмотри на стежочки! А изнанка? Ты полюбуйся изнанкой! Ни одна нитка не торчит! Мне явно в нем чего-то поначалу не хватало, какое-то оно было слишком простое и я решила внести свои коррективы, вот руку и приложила! Хотя избыток вкуса убивает вкус, это еще Шекспир сказал, может, и зря, что вышивку добавила, — Павочке все равно срочно хотелось получить свою долю славы.

— Не призналась бы, я б решила, что в Доме моды такую красоту вышивали, не подкопаешься! — Лидка тоже стала пристально рассматривать вышитые цветочки, которые оплетали, словно живые, вырез, изящно подчеркивая его форму. — А ты эти платья, по-моему, к какому-то событию заказывала, я ж их на тебе помню, видела давным-давно!

— Ну да, на премьеры! Зеленое на «Веселую вдову», а черное на «Королеву чардаша». У всех баб челюсть отвисла, когда я в черном появилась. Нда, завидовали мне все тогда, но, как выяснилось, до поры до времени — была я еще душевно здоровая, с повышенным чувством справедливости, вся такая высокая, ладная, кровь с молоком, с гривой черных волос, в бабушку мою, Клавдию Семеновну, одна порода. Она в деревне под Житомиром жила, так с утра первым делом в курятник за свежим яичком, в него пару ложек домашней сметаны да пятьдесят грамм своего самогона. Это у нее называлось «ковтнуть». Ну и дожила до ста лет без истории болезни. Так вот и я в нее была, и здоровьем, и всем остальным, ну а потом вы сами знаете… — Пава замолчала, глубоко вздохнув, и тряханула головой, словно сбрасывая с себя навалившуюся боль. — Чего это я вдруг про бабушку? В общем, платья берем! Оба!

Еще пригодился палантин из куницы, который Павочка всю жизнь тщательно выдавала за соболя, местами потертый, залоснившийся, тусклый и давно отслуживший свой срок, но все-таки издалека он смотрелся вполне сносно, в связи с чем и был положен в пока еще пустой «каннский» чемодан. По поводу сумочек разгорелся мелкий спор. Павочка принесла на выбор штук десять: побольше, поменьше, настоящей кожи, дерматиновые, тканевые — на любой вкус.

— Ты их всю жизнь собирала? — Лида стала их перебирать, примеривая каждую перед зеркалом. — Куда так много-то? Прямо как в музее, я все и не помню. И ты каждую выводила в люди?

— А как же, я их обожаю! Сумку выбросить — что зуб вырвать! Пусть даже сломанная или старая, неважно. Стоят себе на полке в шифоньере, а я как открою дверцу, как взгляну на них, так душа медом обливается. Я вот эту бы предложила первым делом, она и в пир, и в мир, и в добрые люди, — Пава выцепила из сумочной кучи одну блестящую и горящую, словно отлитую из золотого самородка.

— Нет, ну что ты, она какая-то слишком мещанская, к ней надо особое платье подбирать, с бахромой или рюшками. Наши никак не подойдут, — Лидка даже немного скривилась, настолько ей не понравилось это золотце.

— Лида, много ты в сумках понимаешь, меняешь, по-моему, раз в десять лет по одной. А я знаток и ценитель! Если я говорю, что эта — жемчужина коллекции, значит, так оно и есть, я Аллусе плохого не посоветую, — Павочка вспыхивала сразу и злилась довольно смешно — начинала вздыхать, как рыба, выброшенная на берег, закатывать глаза и мелко трясти головой, отчего ее бриллиантовые сережки, казалось, звенели. В особо жестких случаях спора, когда доводов у нее уже не оставалось, ее довольно заметные гормональные усики покрывались от напряжения росой. Сережки она тоже, кстати сказать, предложила, но Алена отказалась, понимая, как они ей дороги.

В общем, в результате естественного и искусственного отбора набралось от силы на три торжественных выхода в люди — два Павочкиных наряда и одно Аллусино праздничное платье из благородного стального люрекса. Пару лет назад его привезли из Нью-Йорка, и Алена уже успела вывести его в свет на один из «Голубых огоньков». Ну и еще нашлась одна красавица блузка, импортная, полосатая, к которой не подошло ни одной достойной юбки. Потом еще у Милки одолжили модные кошачьи очки, а у жены профессора, соседки, вечно молодящейся Светочки, крупную брошь из японского жемчуга. Как она такую дорогую красоту дала — до сих пор непонятно. Видимо, была тайно влюблена в Роберта. Так решила Лидка, но дочери об этой своей догадке не сказала. У Роберта, кстати, в гардеробе тоже не было никаких новостей.

Каннский фестиваль

Вот тогда кто-то из подруг и порекомендовал обратиться к спекулянтке.

Позвонили. Пришла почти сразу, словно ждала во дворе. Лидка долго вспоминала этот визит.

Когда Лида открыла дверь, она увидела высокую и довольно молодую, лет под сорок, даму, с челкой по самые зрачки, с несгибаемой, как линейка, спиной и лицом Натальи Фатеевой для бедных, с которой что-то общее вроде есть, но мало — разве что женщина и брюнетка. Одета она была стильно — оливковый плащ-макинтош нараспашку, из-под которого выглядывали широченные серые клеши и кроваво-красный батник с длинными, чуть ли не до груди, концами воротника. Ну и мышиный, в цвет клешей, лихо завязанный шейный платок.

Дама, улыбнувшись, поздоровалась, и вдруг из-за ее головы медленно появилась вторая, точно такая же голова, с такой же точно выверенной челкой и усталым якобы фатеевским лицом. Лидка ошарашенно заморгала, пытаясь сморгнуть привиденное, но нет, стало только хуже — вторая голова еще больше оторвалась от первой, показав шею, замотанную в серый мышиный платок с точно таким же узлом, плечи в макинтоше, пока все это наконец не отпочковалось от первой и не встало рядом.

Лидка ахнула и всплеснула руками, решив, что всё, приехали, это симптом какой-то страшной мозговой болезни или психрасстройства. Первая дама шагнула в сторону, чтобы во всей красе показать своего двойника.

— Каролина, — представилась первая.

— Катарина, — тем же голосом сказала вторая.

— Мы близнецы, — произнесли они хором.

Лида шумно выдохнула, но улыбнулась не сразу, понадобилось время, чтобы прийти в себя.

Дамы притащили две сумки, в которых нашлось все и даже больше, основная масса вещей, конечно, была ношеная, но самое заметное выходное платье из яркого бирюзово-шоколадного крепдешина оказалось совершенно новым и даже с изящной иностранной бирочкой, прикрепленной маленькой изящной английской булавкой. Везли кому-то на заказ, но размер оказался велик, объяснили, так что платье так и зависло.

В общем, благодаря этим прекрасным всемогущим девам в завидных клешах и особенно Павочке Алена первое время в Каннах была на высоте — что ни прием, то она в шикарном наряде — и лодочки, и шарфики, и сумочки, и броши — все в pendant!

В первый же день фестиваля, когда Алла с Робертом только, можно сказать, вошли и разложили вещи, в дверь гостиничного номера кто-то постучал. Вошла хорошо одетая простолицая женщина с тяжелым пучком волос на затылке. Она по-хозяйски огляделась, слегка улыбнулась и сразу объяснила причину, по которой пришла, сказала просто и ясно: здравствуйте, мол, я Надя Леже, вдова художника Фернана Леже, и я хотела бы, если вы, конечно, не возражаете, проверить ваш гардероб, потому что советские актрисы, ну и вообще члены советской делегации очень часто приезжают к фестивалю совершенно неподготовленными и я считаю своим долгом помочь им.

Алена с Робертом не просто очень удивились — это было бы мягко сказано, а на мгновение от неожиданности окаменели, хотя их еще в Москве предупреждали о возможном ее появлении. Роберт пришел в себя первым, взглянул на застывшую жену, нежно поцеловал ее в висок и сказал: «Пожалуйста, проходите». Алена, все еще замедленно, открыла шкаф, где только что аккуратно развесила все свои и Роберта вещи, разделив внутреннее пространство на две половины — мужскую и женскую.

— Надя — зовите меня именно Надя! Я никакая не Надежда! — весело сказала гостья, принялась оценивающе рассматривать каждый наряд и на удивление осталась вполне довольна. — Аксессуаров маловато, — сказала она.

— Аксессуаров? — Алена вскинула бровь.

— Ну, необходимых деталей к платью — поясков, сумочек, украшений, — пояснила Надя. — У нас это раньше цацками называли? Или побрякушками? Смешные забытые слова. Теперь «аксессуары».

— Есть, сейчас покажу, — Алена выложила на кровать Павочкин палантин, пояски, сумочки и Лидины газовые шарфики в избытке.

— Должна отметить, что вы прекрасно подготовлены, дорогая моя, — одобрительно улыбнулась Надя. — Со знанием дела, словно кто-то специально подбирал вам гардероб. Но тем не менее разрешите мне кое-что вам передать. — Надя открыла свою изящную сумочку — Алена не могла разобрать, что именно на ней было написано золотом, — и вынула два конверта. — Это вам от меня скромный взнос.

Роберт попытался было отказаться, но Надя была непреклонна. «Нет, я делаю что могу и знаю размер ваших суточных. Во всяком случае, деньги, которые вам выдали на целых двенадцать дней командировки, намного меньше стоимости вашего номера в сутки в этом прекрасном отеле».

В конвертах лежало по пятьсот франков, где-то в пересчете по сто долларов. Огромные по тем временам деньги. Зачем она это делала? Видимо, как могла, так и поддерживала престиж своей бывшей родины.

И пошла фестивальная жизнь — просмотры, десятки фильмов в день, с утра до ночи, конкурсные, внеконкурсные, интервью, коктейли, приемы. Роберт с Аленой тоже решили устроить у себя в номере прием в стиле «а-ля рюс» — а номера, надо сказать, были действительно шикарные, министерство кинематографии не поскупилось для членов жюри, зная, что к ним могут приходить гости. Роберт всегда, когда отправлялся за границу, брал с собой на подарки вполне привычные русские сувениры — водку и черную икру. На этот раз они с Аленой решили их никому не раздаривать, хотя искушение было, а пригласить в номер всех членов жюри вместе с Надей Леже и хорошенько выпить.

Роберт захотел взять организацию попойки в свои руки — Алена не совсем понимала, как можно пригласить людей и не посадить всех чинно за стол, не напечь пирогов, не сварить картошки, не наготовить закусок, чтоб просвета на скатерти видно не было, а так, зазвать наскоком, ничего не готовя, приходите, мол, люди добрые, мы вот, русские, такие странные, такие внезапные, с причудами, приходите просто так. Хотя надо сказать, что Роберт на водку с икрой кое-что все-таки заказал в номер: несколько длинных горячих багетов, сливочное масло, лимон, воду и лед. На большее просто не хватало денег. И получился, как ни странно, совершенно особенный русский стол, все были в полном восторге. Сидели серьезные люди: Висконти, Жанна Моро, Моника Витти, Луи Маль… Как они набросились на водку и икру! Как они жрали, не ели — жрали, и с каким удовольствием! Как будто их до этого долго морили голодом — и вот наконец Крещенские накормили их и спасли от мучительной смерти. Как же было тогда все просто и весело, учитывая, что почти все говорили на разных языках, но понимали друг друга с полужеста. Надя Леже служила, конечно, важным связующим звеном между гостями и хозяевами, но общаться было легко и так. А еще стали обсуждать интервью-анкету Роберта, которое в тот день вышло в одной местной каннской газете. Оно называлось «Кто вы, Крещенский?». Надя Леже рассыпалась в комплиментах.

— Как вас хотели вывести на обсуждение политики, очень скользко все было, но вы прекрасно справились. — Надя подняла рюмашку с водкой и выпила залпом, одобрительно кивнув себе. — Особенно хорош был ответ на вопрос, существуют ли в России «идолы», за поступками и жестами которых жадно следит публика. Ох уж эти неприкрытые скрытые смыслы! И как вы мило щелкнули их по носу, молодой человек, что да, мол, идолы, в вашем понимании, существуют, но не публика следит за их жестами и поступками, а сами «идолы» ревностно следят за поступками и жестами друг друга. Как это в точку, дорогой мой, как это в точку! Мне очень легли на сердце ваши ответы, можно так выразиться? Так все достойно, интеллигентно, а главное, с каким чувством юмора!

Почему она так удивилась, было вполне понятно, общалась до этого в основном с советскими функционерами, разговаривающими скупо, неграмотно, снулыми рублеными фразами на не совсем понятном кондовом языке, а тут вдруг приехал целый большой поэт, мыслящий свежо, ярко и не как все.

Гуляли долго, расходиться не желали, несмотря на то что сеансы начинались в восемь утра, а отсматривать надо было всю конкурсную программу. Хочешь не хочешь — ты член жюри. Поздней ночью вывалились всей шикарной компанией на набережную, решили глотнуть воздуха. Но кто-то взял в кафе еще водки, и глотнули ее. В конце концов, шумные, веселые, лопочущие что-то на французском и ждущие от Алены с Робертом ответа, разлеглись в вечерних костюмах на пляже у самой кромки воды в надежде встретить рассвет, но нет, вскоре разошлись, чтобы пару часов поспать перед просмотром очередного утреннего шедевра. А на следующий день встретились уже как родные и общение пошло совсем иначе.

Только Алена немного попривыкла, вошла во вкус и возненавидела кинофестиваль из-за обилия фильмов, которые надо было смотреть, он резко вдруг оборвался — начались студенческие волнения в Париже. В Каннах-то шла абсолютно обычная фестивальная жизнь, фильмы нон-стоп, быстрые перекусы — и снова в зал, но чувствовалось, что все очень взбудоражены. Во время сеансов в эти первые дни в темных залах стоял мерный гул — люди делились сплетнями, нашептывая новости, которые слышали от своих столичных друзей и родственников, кто-то из которых участвовал в забастовках и жег машины, а кто-то, наоборот, демонстрации эти разгонял. Через день все, ну почти все из французской делегации прикололи на лацканы бриллиантовыми булавками красные бантики, чтобы тем самым поддержать антибуржуазную революцию, хотя, в общем-то, и сами все были исключительно буржуа. В каннском воздухе витала какая-то растерянность и у участников, и у устроителей фестиваля, речь даже зашла о том, чтобы вообще остановить показы. Вопрос этот решали и члены жюри, но Роберт был за то, чтобы фестиваль продолжался: люди все-таки приехали работать, а не бастовать, и никто на самом деле к этой революции серьезно не относился.

Но модные режиссеры «новой волны», те, чьи фильмы участвовали в конкурсе, объявили фестивалю ультиматум и все-таки вынудили жюри отменить показы. Бузотеров этих — Жан-Люка Годара, Франсуа Трюффо и Клода Лелуша — приструнить было невозможно, поскольку кино они снимали в основном на свои деньги, отличались абсолютной независимостью и критиковали все, что только можно было критиковать. Вот они и высказались, призвав остальных участников бойкотировать фестиваль. Кто-то из членов жюри пошел у них на поводу, Роберт же такому наглому шантажу категорически возмутился, ну и Алена, конечно, расстроилась, что фестиваль, к которому она так готовилась, обрывается, едва начавшись.

Но закончилась та поездка, несмотря ни на что, довольно весело — Надя Леже наняла несколько машин и все большой компанией поехали в Париж, чтобы посмотреть, как так бывает — не первомайские демонстрации, а протестные шествия, не народные гулянья, а перевернутые и горящие машины, не члены Политбюро на Мавзолее, читающие лозунги по бумажке, а народ на баррикадах, поющий «Марсельезу».

Алена прислала в Москву письмо, которое Лидка вслух прочитала своим подругам: «Мамуля, как вы, мои родные? У меня хорошие новости! Я уже курю по одной сигарете в час, это намного меньше, чем раньше. Роба пока столько же. Никак его не сдвину и не уговорю. Решила своим примером. Поэтому пока с ним безуспешно. Обещал хотя бы не курить натощак.

Были ли с Лиской у врача? Сколько она весит? Скоро ей надо делать вторую прививку! Пусть Катенька пойдет вместе с Павой и Нюрой, они все втроем справятся, а то я переживаю.

Теперь о нас. Представляешь, были первый раз в жизни на баррикадах! Пишу уже после, чтоб ты не волновалась! Пошли вечером гулять, а студенты перегородили улицу скамейками и бочками, поставили поперек дороги машины, разожгли из досок костер, притащили вино, кричат, поют — чудо, а не забастовка! Как раз и мы с Робочкой проходили мимо. Они все молоденькие, быстрые, мелкие, Роба на их фоне настоящий Гулливер. Мы им “бонжур-бонжур”, помахали издалека, а они подбежали, веселые, довольные, раскрепощенные, сунули ему в руку бутылку вина, а мне — французский флаг! И что ты думаешь — я залезла на скамейку и стала этим флагом размахивать! Помнишь картину Делакруа “Свобода, ведущая народ”? Где тетка на баррикадах с флагом и голой грудью? Так вот, это почти я! Но одетая!»

— Они сумасшедшие, Лидка, они просто сумасшедшие! Это сколько же нервов надо с ними иметь! — начала причитать Павочка. — Я понимаю, на башню эту их, Эйфелеву, залезть, но не на баррикады же! А если их арестуют? А посадят?

— Так, не нагнетай! Они давно уже оттуда слезли и скоро будут дома. Что ты за человек такой? — вступилась Веточка, увидев, что Лидкины глаза чуть потемнели.

— Я такой человек, который пойдет делать ребенку прививку! Такой я человек! — сказала Пава как отрезала, намекая, что никого другого-то не попросили помочь в таком важном деле, как поход с ребенком в поликлинику, — только ее!

Алена с Робертом вскоре после этого письма и приехали. Долго потом вспоминали эту богатую на события и впечатления поездку, их много чего тогда в первый раз удивило: и прохладное Средиземное море, хотя Роберт все равно купался, и прекрасная прованская кухня, и сморщенные каннские старухи на пляже в бикини, и знакомство с великими членами жюри, имена которых до этого встречались только в энциклопедиях. И конечно, шумный студенческий Париж, разгул и молодой задор на улицах, разбитые витрины, летящие булыжники, баррикады.

— Да, у них там, на Западе, возможно все, — подытожила обеспокоенная Павочка. — Дали волю, вот пусть теперь сами и расхлебывают. Все эти волнения и беспорядки от вседозволенности. Власти у них там нет. И силы. Людей в кулаке держать следует, а они перед студентами, молокососами этими, расшаркиваются. Вот и получили.

Павочка-то мечтала послушать о парижских магазинах, а получила от Аллуси полный отчет о политической обстановке.

Спекулянтки

Проверка товара, поставляемого спекулянтками-близняшками, прошла тогда на фестивале вполне успешно, и Крещенские с тех пор вызывали их всегда, когда предстояло важное событие или ответственная поездка. Дубленку Аллусе, скажем, не просто так купили, от нечего делать, а к ее юбилею, к тридцатипятилетию. Роба с Лидкой долго обсуждали, что подарить, прятались от нее по углам, глупо и торжественно замолкали, когда Алена появлялась в комнате, но прийти к какому-то согласию никак не могли. Роба хотел купить какое-нибудь украшение, кольцо там или сережки — только-только появились возможности, ну, в смысле деньги — и мечтал порадовать чем-то весомым, серьезным, чтоб уж удивить так удивить. А Лида настаивала на практичности — ну напялит сережки, ну ахнут все от зависти — от этого ни жарко ни холодно, проблемы одни: как носить, где спрятать… А вот шуба, например, каракулевая как раз самое оно, вещь в хозяйстве нужная, опять же дорогая, как и сережки, но пользы-то сколько, не сравнить! Уговаривала Роберта, приводила веские доводы, но главный, что шубейка из искусственного меха, которая есть у Аллуси, хоть и модная, но совершенно не греет, вещь, как показало время, абсолютно бесполезная, хоть и красивая. Вот наконец и уговорила. Но Роба категорически восстал против каракуля — громадная, неподъемная, немодная, старушечья…

— Лидия Яковлевна, я бы и вам ее не посоветовал, она же очень старит! Это ж боевая тумба получается, а не женщина! Если уж зашла речь о шубе, то тогда дубленку надо найти. Ведь можно у сестер этих спросить, ну, или даже заказать? Самая модная нынче вещь, и теплая, и красивая. Эх, какие дубленки я в Югославии видел! Жаль, денег не было…

Операция «Дубленка» прошла успешно, сестры принесли целых две на выбор: как раз югославскую — длинную, отороченную неряшливым косматым мехом, — и простую, чуть пованивающую монгольскую, но достойного размера. Лидка примерила обе и решила, что в крайнем случае на югославской можно будет переставить застежки, а монгольскую вонючесть уже не вывести никак.

Купили «Югославию» за четыреста рублей. Дорого. Очень. А что делать? Надо было соответствовать и держать фасон, как говорила баба Поля. Торговаться с Каролиной было бесполезно, Катарина же на уступки иногда шла, казалась помягче. Лидка любила с ними поболтать, чувствовалось в них что-то необычно зазывное. Говорили они почти хором, словно выдавали совершенно одинаковые мысли, их странный дуэт был слажен и хорошо отрепетирован. Часто одна продолжала фразу другой, хотя сами они никогда этого не замечали, вот и создавалось впечатление, что один мозг обслуживает два рта. Лидка вызнала, что в юности они недолго, но все-таки проработали на Кузнецком Мосту в Доме моделей: Каролина — одевальщицей, Катарина — помощницей портнихи, но в биографии осталось одно — работа в Доме моделей, без уточнений. Правда, тогда их звали Леной и Олей, а Каролиной и Катариной они записались, когда получали паспорта, пройдя долгий сбор документов и подробно объясняя причину изменения имен, данных при рождении. Написали в заявлении просто и откровенно: «Хотим быть похожими на полюбившихся героев музыкальной телепередачи “Кабачок 13 стульев”, пани Каролину в исполнении артистки Виктории Лепко и пани Катарину в исполнении артистки Натальи Селезневой». И всё. Разрешили, сочтя этот довод достаточно веским и убедительным.

Одевая и обшивая молодых отборных красоток, новоиспеченные пани со всеми перезнакомились и стали постепенно и очень ненавязчиво завязывать торговые отношения. Красивых ведь всегда любили и старались подбадривать подарками, но — увы — эти подарки не всегда подходили по размеру. Первой ступила на скользкий путь спекулянтки Каролина (хотя — боже упаси! — то, что это станет делом всей их близняжьей жизни, тогда и в голову не могло прийти!). Со свойственной ей торгово-творческой жилкой она взялась как-то реализовать одну модную вещь, предложив ее соседке. Конечно же, с небольшим гешефтом для себя. Одну тряпку продала, другую, туфли, то-се, быстро, по хорошей цене, вот и стала вскоре котироваться, ее телефон запользовался спросом и у продавцов, и у покупателей. Подключила сестру, которая поначалу сомневалась в успехе предприятия, да и боялась, между нами, компетентных органов. Но потом пообтесалась, попривыкла, вошла во вкус.

На какой-то квартире Каролина положила глаз на студента-пятикурсника из института Мориса Тореза, иняза, проще говоря, который искал фирменные джинсы, а нашел двух одинаковых дев. После недолгого, но страстного романа он женился. То ли на Катарине, то ли на Каролине. Хотя это было неважно — жили они втроем, он переехал к ним. Вскоре бывший студентик устроился дипкурьером, домой стал приезжать редко, но с чемоданами приобретенных в заграничных секонд-хендах платьев и брючных костюмов. Он скупал их во вторсырье за центы, пфенниги и сантимы и вез женам, чтобы те пристраивали. Но это было не главным источником дохода, основной вал вещей давали связи с бывшими моделями плюс знакомства с женами дипломатов, которым надо было как можно чаще обновлять гардероб, а значит, избавляться от обносков. Короче, этот магазин на колесах ездил по проверенным адресам и передавался только своим по наследству. Посторонний ну никак не мог втесаться в эту устоявшуюся годами круговую поруку, какие связи бы ни подключал, — нет и всё, о чем это вы?