Золотая Орда. История в имперском контексте

Как и предыдущие правители Золотой Орды, Узбек старался поддерживать союз с Мамлюкским Египтом, тем более что, благодаря его религиозной реформе, Улус Джучи также стал мусульманским, и это должно было укрепить связи с египетскими монархами. Более того, в 1320 г. хан породнился с султаном ан-Насиром, выдав за него (по просьбе правителя Египта) замуж свою двоюродную племянницу Тулунбай. Однако в другой раз Узбек, разгневанный отказом мамлюкского султана в военной помощи, приказал казнить египетского посла.[178] Таким образом, и на этом направлении хану не удалось добиться значительных дипломатических успехов.

В отличие от предшественников, Узбек очень активно вмешивался в дела своих вассалов — русских князей. Термин «ордынское иго на Руси» является наиболее оправданным именно применительно к его правлению. Узбек полностью отверг древнерусский лествичный принцип престолонаследия старшим в княжеском роду и передавал великокняжеский престол тому, кому считал нужным. Так, в 1317 г. он сместил великого князя Михаила Тверского (утвержденного Токтой) и передал владимирский престол младшему по возрасту и месту в княжеской семейной иерархии Юрию Московскому, женив его на своей сестре. В 1322 г. он сам же низложил Юрия и передал трон Дмитрию, сыну Михаила Тверского, а затем — его брату Александру. За время правления Узбека в его ставке было казнено не менее десяти русских князей — больше, чем всеми его предшественниками, вместе взятыми.[179]

Несколько особняком стоит один эпизод в истории отношений Золотой Орды и Руси в эпоху Узбека — тверские события 1327 г., когда местное население подняло восстание против ордынского посла — Шевкала, двоюродного брата Узбека, который сам погиб. Восстание было жестоко подавлено другими русскими вассалами Золотой Орды. Традиционно оно рассматривается в контексте «борьбы против ордынского ига» и вроде бы вписывается в общую жесткую политику хана Узбека в отношении Руси. Однако некоторые обстоятельства заставляют взглянуть на события в Твери в 1327 г. несколько с иного ракурса. Во-первых, на этот раз хан изначально не ставил целью смещение великого князя Александра Михайловича: имея подобные намерения, он обычно использовал иные механизмы.[180] Во-вторых, если обратиться к народной «Песне о Щелкане Дудентьевиче», то выясняется, что Шевкал-Щелкан намеревался отстранить от власти князя и править и судить в Твери сам.[181] Безусловно, считать фольклорное произведение достоверным историческим источником не следует, тем более что летописные сообщения о восстании в Твери не подтверждают таких намерений ханского родственника и называют его просто послом — пусть и с весьма широкими полномочиями.[182] Тем не менее осмелимся высказать предположение на основании «Песни», что Узбек мог предпринять попытку ввести прямое правление в русских княжествах, и Шевкал мог рассматриваться как один из «губернаторов», т. е. улус-беков. Однако крайне резкая реакция тверичей на его намерения вполне могла охладить реформаторский пыл хана и вернуться к уже сложившейся около четверти века назад системе «вай фань». Он лишь позволил себе достаточно произвольно назначать в качестве вассальных правителей тех русских князей, в безусловной лояльности которых был уверен — таких, как Иван Калита.

Правда, не желая сосредоточения власти над всей обширной территорией Северо-Восточной Руси в руках одного (пусть даже и верного) вассала, он использовал разные средства для ее ограничения: так, в 1328–1331 гг. князь Иван Даниилович делил великокняжескую власть с суздальским князем Александром Васильевичем; в 1337 г. Узбек простил мятежного тверского князя Александра Михайловича и признал его великим князем тверским, т. е. формально вывел из подчинения великого князя владимирского. Именно эта система в сочетании с сохранением «русских» баскаков или даруг, но уже в качестве сановников при ханском дворе позволила сохранять в той или иной степени вассалитет русских княжеств от Золотой Орды до XV в. включительно.

В целом же, как и другие внешнеполитические действия Узбека, его политика на Руси имела не слишком благоприятные последствия для Золотой Орды. Своим вмешательством в русские дела он способствовал усилению одного из княжеских домов — московского. А московские князья (Иван Калита и его потомки) оказались весьма энергичными и амбициозными правителями, которые за короткое время сумели установить контроль практически над всей Северо-Восточной Русью (за исключением Твери, Рязани, Нижнего Новгорода и Великого Новгорода) и во время смуты в Золотой Орде 1360–1370-х гг. возглавили сопротивление ханской власти. Впрочем, до этого было еще далеко. В правление же Узбека русские князья, напуганные его активным вмешательством в свои дела и многочисленными расправами с представителями княжеского рода, старались не давать поводов для новых опустошительных походов.

Политика Узбека свидетельствует о его неуравновешенности и капризности. Проявлялись эти качества и в его личной жизни. Он имел несколько жен, постепенно возвышая то одну, то другую из них. В результате одна супруга, дочь византийского императора, под предлогом посещения отца уехала в Византию и не вернулась к мужу. Старший и любимый сын Узбека, Тимур, скончался в 1330 г., к остальным же он относился не так хорошо. Судя по косвенным данным источников, около 1339 г. Тинибек, наместник отца в Синей Орде, возможно, принял участие в заговоре против Узбека, в результате которого мятежники едва не ворвались в ханский дворец.[183] Разгневанный на Тинибека, хан решил назначить своим соправителем-наследником следующего сына, Джанибека, имя которого даже стало чеканиться на монетах еще при жизни отца.[184]

«Инерция»: правление Джанибека

В 1341 г. Узбек умер, оставив славу могущественного и набожного правителя, но на самом деле существенно ослабив Золотую Орду постоянными войнами, непрекращающейся сменой высших сановников, а в придачу создав и династические проблемы. Тем не менее, его преемник Джанибек (занявший трон после кратковременного правления Тинибека, которого убил в 1342 г.) «по инерции» продолжал активную политику Узбека, и его время также считается эпохой расцвета Улуса Джучи.

Как и Узбек, Джанибек поддерживал отношения с империей Юань, унаследовав от отца в имперской иерархии титул «князя третьей степени» и право получения доходов с трех китайских областей.[185] Однако, вероятно, именно при нем золотоордынские владения в Китае были утрачены, правда, на этот раз не из-за очередного обострения отношений между владетелями двух улусов. Как известно, в середине XIV в. в Китае активизировалось антимонгольское освободительное движение («восстание красных войск»), завершившееся изгнанием монголов из Китая и воцарением национальной династии Мин (1368 г.). Как следствие, уже в 1350-е гг. пекинские власти не контролировали значительную часть территории страны, так что есть основания полагать, что именно в это время и Золотая Орда лишилась своих владений в Китае, да и вообще отношения Джанибека с императорами Юань фактически прекратились.

После бурной внешнеполитической деятельности его отца политика Джанибека выглядит более миролюбивой, хотя на самом деле она таковой вовсе не была. В отношениях с Русью он последовательно поддерживал в качестве великих князей представителей московского дома — Семена и Ивана II, сыновей Ивана Калиты. Однако благоразумно не давал им чрезмерно усиливаться за счет подчинения других князей. Так, конфликты тверских и нижегородских правителей хан разбирал сам, подчеркивая их самостоятельность по отношению к Москве. Подобно своим предшественникам, он покровительствовал и русской церкви, правда, есть основания полагать, что однажды он предпринял попытку обложить православное духовенство налогами — чего не делали золотоордынские ханы ни до него, ни после.[186] Тем не менее, в целом отношения хана с русской церковью складывались положительно, и в летописной традиции он назван «добрым царем». Таким образом, в отношении Руси он проводил мирную политику, но в отношении других вассалов и соседних государств действовал более агрессивно.

Вскоре после вступления на трон в 1342 г. Джанибек выдал ярлык венецианским купцам, подтверждавший ярлык Узбека 1332 г., — о владении колонией в Азове и освобождении от некоторых налогов и сборов. Но уже годом позже случилась катастрофа: знатный венецианец Андреоло Чиврано оскорбил в порту Таны ордынского подданного Ходжу Омара, который дал ему пощечину, в ответ на что венецианец заколол своего противника. Ордынское население, уже давно копившее недовольство по поводу наглого поведения итальянцев, ссылавшихся на ханские пожалования, устроило погром всех «латинян» в городе, причинив в итоге ущерба одним только венецианцам на 300 тыс. золотых флоринов, а генуэзцам — на 350 тыс. Джанибек, узнав о событиях в Тане, принял сторону своих подданных и приказал бросить в тюрьму всех итальянских торговцев в Орде и официально издал ярлык и запрете торговли во всех итальянских колониях.[187]

Узнав об этом, венецианский сенат арестовал А. Чиврано, судил и приговорил его к пятилетнему изгнанию из Венеции. Об этом в 1344 г. было сообщено Джанибеку, который готов был удовлетвориться этим и принял венецианских послов весьма благожелательно. Но тут вмешалась Генуя, которая опасалась, что Венеция, пользуясь благосклонностью хана, получит новые привилегии. Генуэзский дож Симоне Боканегра обратился к своему венецианскому коллеге Андреа Дандоло, и в июне 1344 г. обе республики предъявили фактически ультиматум хану Золотой Орды: они потребовали восстановить торговлю с итальянскими колониями в полном объеме и возместить убытки, причиненные погромом в Азове. В ответ хан, использовав в качестве предлога нежелание Венеции выдать ему А. Чиврано, осадил Кафу, но его действия оказались неудачными: не имея возможности осадить город с моря, хан не смог воспрепятствовать поставкам в город продовольствия и боеприпасов и был вынужден отступить. В 1346 г. Джанибек вновь осадил Кафу, причем во время этой осады приказал перебросить катапультой через городскую стену труп человека, умершего от чумы, которой заразились кафинские генуэзцы, некоторые из них бежали в Европу, принеся туда и болезнь, послужившую причиной печально известной эпидемии 1348–1349 гг. Однако даже «биологическое оружие» не помогло хану, и он вновь потерпел неудачу. В результате его единственной возможностью наказать итальянцев стало сохранение запрета на торговлю с ними.[188]

Поскольку к этому времени морская торговля в Причерноморье (контролировавшаяся именно венецианцами и генуэзцами) являлась основным торговым каналом для Золотой Орды, от запрета страдали не только итальянцы, но и ордынцы, а сам хан терял немалые средства из-за непоступления в казну торговых сборов. Стороны не желали уступать друг другу, пока не выяснилось, что генуэзцы стремятся убедить хана вести все торговые дела через Кафу, а сами препятствуют венецианским дипломатам добраться до ордынских владений и начать переговоры с ханом. Недоверие союзников друг к другу заставило их наперегонки искать сближения с Джанибеком, и в 1347 г. хан и правительства итальянских республик достигли компромисса: хан позволил итальянцам вновь вести торговлю в Крыму и Северном Причерноморье, однако в своем новом ярлыке венецианцам Азова повысил торговый налог (тамгу) с 3 до 5 %.[189]

Возникает вопрос: как какие-то небольшие итальянские поселения на черноморском и азовском побережье рискнули вступить в прямое противостояние с Золотой Ордой, которая и сама по себе была могущественным государством, да еще и принадлежала к монгольской имперской системе? Дело в том, что и сами итальянские торговые республики (в первую очередь — Венеция[190]) являлись своеобразными империями — пусть даже и «морскими»: они имели многочисленные торговые и военные базы во многих частях Европы и Азии, обладали огромными материальными ресурсами. Кроме того, они, по-видимому, понимали, что в условиях начинающегося распада имперской системы (междоусобицы в Чагатайском улусе и Иране, антимонгольские движения в Китае) Золотая Орда не сможет в полной мере использовать свой имперский статус и, по сути, окажется одна против целого ряда европейских государств — что в конечном счете и произошло. Однако, как оказалось, венецианцы и генуэзцы переоценили свои возможности и были вынуждены пойти на соглашение с ханом, поскольку нуждались в восстановлении мирных и торговых отношений не меньше, чем сам Джанибек.

Восточные улусы Золотой Орды (бывшая Синяя Орда), насильно включенные в золотоордынскую административную систему, никогда не были окончательно покорены. А после гибели Тинибека, сумевшего в 1330-е гг. установить там порядок, Джанибек, вероятно, не имел возможности контролировать их в полной степени. Так, русские летописцы под 1352 г. упоминают о боевых действиях Джанибека против некоего «Оурдака царя»: по всей видимости, против хана поднял восстание один из царевичей Синей Орды, Уругдак (потомок Туга-Тимура), пытаясь вернуть в своих владениях полноту власти, урезанной в результате реформы Узбека.[191] Джанибек был достаточно могущественным правителем, чтобы подавить это восстание, но сам факт вооруженного выступления свидетельствует о том, что административная система, созданная Узбеком, оказалась не слишком эффективной.

Самым известным деянием Джанибека, по-видимому, является завершение почти столетнего противостояния с ильханатом по поводу Азербайджана. К этому времени Иран уже окончательно распался на ряд независимых государств, и те области, на которые в свое время предъявлял претензии Берке — Азербайджан и Северный Иран — находились под властью Малика Ашрафа, внука эмира Чопана, который, соответственно, не принадлежал к потомкам Чингис-хана, и многие представители иранской элиты не признавали его законным правителем. Этим и воспользовался хан Джанибек, который практически не встретил сопротивления от войск Ашрафа, легко захватил все его владения, а самого правителя схватил и казнил. Наместником вернувшихся в состав Золотой Орды владений он назначил своего старшего сына Бердибека, а сам с триумфом вернулся в Сарай.[192]

Однако победа над иранскими монголами стала последней для Джанибека:[193] во время похода он серьезно заболел и был срочно доставлен в Сарай, где ему пытались оказать помощь. Узнав о болезни отца, Бердибек самовольно покинул Азербайджан и срочно прибыл в столицу. Дальнейшие события излагаются в двух версиях: по одной, Джанибек умер до приезда Бердибека; по другой, хан начал выздоравливать, и Бердибек, испугавшись наказания за самовольный приезд, приказал его задушить, а по некоторым сведениям — даже сделал это лично.[194]

Со смертью Джанибека в 1357 г. «золотой век» Золотой Орды сразу перешел в самый драматический период его истории — двадцатилетнюю смуту, едва не поставившую страну на грань исчезновения. Таким образом, Улус Джучи пережил пик своего могущества в первой половине XIV в., когда окончательно сложились его государственное и правовое устройство, развитая экономика, процветающая культура. В связи с этим считаем целесообразным осветить некоторые аспекты истории Золотой Орды в период ее «золотого века».

Экономика Золотой Орды

Представление о Золотой Орде как о «паразитическом» государстве, жившем исключительно за счет грабежа соседних стран, опровергаются информацией о развитой ремесленной и торговой деятельности в Улусе Джучи.

Несмотря на то что ремесленное дело освещено в источниках весьма скудно, некоторые их них содержат важные сведения, позволяющие сформировать представление об этой сфере золотоордынской экономики: упоминания в письменных источниках, сведения ханских ярлыков о налогах, взимаемых с изготовителей отдельных видов продукции, и, конечно же, результаты археологических исследований и т. д.

Прежде всего, следует сказать, что источники содержат сведения не только о ремесле ремесленников, но и порой связывают те или иные промыслы с конкретными регионами. Так, например, Хорезм славился своей поливной керамикой — красивой посудой, востребованной как по всей Золотой Орде, так и за рубежом.[195] Впоследствии различные типы такой керамики стали изготавливаться и в других регионах джучидской державы — в Поволжье, Крыму и Северном Причерноморье, причем встречались разновидности с изображениями животных, птиц, растений и пр.[196] Ремесленники Волжской Булгарии были известны как искусные ювелиры — изготовители украшений из драгоценных и цветных металлов.[197] А крымский мед пользовался такой популярностью, что даже поэты золотоордынского времени сравнивали красивую речь с его сладостью.[198]

К числу востребованных золотоордынских товаров относилось также вооружение — в его производстве были заинтересованы как ордынские власти, так и внешние торговые партнеры Золотой Орды. Крупные центры оружейного производства располагались на Северном Кавказе (известно, что опытными оружейниками были аланы — предки современных осетин), а также в Крыму и Приазовье (при поддержке итальянских торговых факторий).[199] Изготовление стрел, не отличавшееся столь сложными технологическими процессами, было распространено более широко и осуществлялось единолично мастерами, которые даже платили особый налог — «ок» (что, собственно, и означает «стрела»).[200]

К числу наиболее важных для Золотой Орды производств относилось кожевенное дело. В ярлыках золотоордынских ханов, выдававшихся венецианским купцам Азова и закреплявших за ними весьма значительные налоговые льготы, тем не менее, содержится такое положение: «Также если окажется, что какой-нибудь венецианец присвоит или купит невыделанную шкуру, то ему надлежит, как это делают генуэзцы, уплатить нам торговый налог, максимальный размер которого 50 %, а минимальный — 40 %». Тем самым золотоордынские правители старались препятствовать вывозу невыделанной кожи и, соответственно, покровительствовали «отечественному производителю».[201] Надо отметить, что кожевенное производство, и в самом деле, имело давние традиции в центральных регионах Золотой Орды — в частности, в Поволжье, которое славилось кожевниками еще в эпоху Волжской Булгарии.[202]

Также имели определенное развитие в Золотой Орде и добывающие промыслы. В Крыму была развита соледобыча.[203] В Поволжье и Приуралье добывали железо, необходимое для изготовления вышеупомянутого оружия и доспехов (обработка железа также принадлежала к числу наиболее развитых ремесел Волжской Булгарии, и кузнецы, естественно, изготавливали не только оружие и доспехи, но и металлические предметы для домашнего обихода и сельскохозяйственной деятельности).[204]

Информации о «формах собственности» ремесленных мастерских в Золотой Орде у нас нет. Однако некоторые косвенные данные позволяют сделать вывод, что, помимо частных производителей, в Улусе Джучи, по-видимому, имелись и государственные мастерские. Так, например, арабский автор XIV в. ал-Умари сообщает, что еще в середине 1260-х гг. золотоордынский правитель Берке договорился с персидским ильханом Абагой о строительстве в Тебризе ткацких мастерских, которые принадлежали бы (и, соответственно, приносили бы доход) ему.[205] По-видимому, аналогичные предприятия имелись и непосредственно на территории Улуса Джучи. А вышеупомянутый огромный налог на невыделанные кожи наводит на мысль о том, что и кожевенные мастерские могли принадлежать золотоордынским монархам.

О торговле Золотой Орды известно гораздо больше, чем о ремесле — особенно о внешней. Наиболее востребованными за рубежом товарами, вывозившимися из Золотой Орды, являлись скот, кожа, меха, зерно (ячмень, просо, рожь, пшеница), соль, рыба (в т. ч. и соленая). Также вывозились оружие и доспехи, металлические изделия, производимые преимущественно в Волжской Булгарии, — украшения, посуда, предметы быта. Наконец, весьма известным «товаром», поставлявшимся из Золотой Орды на Ближний Восток, в Северную Африку, в Центральную Азию и даже Европу, являлись рабы — военнопленные (в частности, русские) и даже местные жители.[206] Арабские авторы неоднократно сообщают, что золотоордынские кочевники в голодные годы продавали своих детей работорговцам. Естественно, такая практика не нравилась ханам Золотой Орды, из-за чего они вступали в конфликты с государствами, подданные которых покупали ордынцев, — как это было, например, в вышеописанном случае войны хана Токты с генуэзцами в Крыму в 1308 г.

Далеко не все товары, которые вывозились из Золотой Орды в другие страны, имели местное происхождение: ряд их приобретался ордынскими торговцами для перепродажи, что обуславливало весьма активные передвижения купцов Улуса Джучи по различным странам и регионам. Благодаря своей мобильности, они не только способствовали активному товарообмену внутри Золотой Орды и ее с другими государствами, но и являлись обладателями ценной и оперативной информации о разных странах и регионах, их экономическом и политическом положении.

Это обеспечивало интерес к торговцам со стороны ордынских правителей, которые нередко использовали купцов в качестве дипломатов (гонцов и даже послов к иностранным государям), советников и пр. Кроме того, широко распространенной практикой было «долевое участие» ордынских правителей и членов правящего семейства в коммерческих делах. Подобные купеческие объединения носили название «уртаки» и пользовались большим влиянием в Золотой Орде и других государствах Чингизидов.[207]

Влиятельные торговцы не довольствовались важной ролью исключительно в экономической сфере, а принимали участие в политической и административной деятельности. Так, именно купцы-мусульмане становились «откупщиками», приобретая право сбора налогов в тех или иных регионах самой Золотой Орды или вассальных государствах (их злоупотребления неоднократно вызывали недовольство местного населения — как это было в Северо-Восточной Руси в 1262 г.). Хорошо известен в истории русско-ордынских отношений сюжет о купце Ахмате, ставшем баскаком в Курском княжестве, который в 1280-е гг. не только собирал дань с русских территорий, находившихся в его ведении, но и создал собственные слободы, которые стал населять в т. ч. и выходцами из русских земель (включая беглых). Это побудило местных князей обратиться с жалобой на его действия к хану Тула-Буге, который повелел уничтожить слободы, что и было сделано. Тогда Ахмат обратился к могущественному временщику Ногаю, организовавшему карательный набег на князей, уничтоживших слободы.[208]

Наконец, именно благодаря поддержке многочисленного и влиятельного мусульманского духовенства и богатого купечества пришел к власти хан Узбек. В качестве своеобразной благодарности он, выдавая замуж за мамлюкского султана ан-Насира свою родственницу, затребовал с египетских послов такой огромный калым, что им пришлось занимать недостающую сумму именно у ордынских купцов — естественно, под большие проценты.[209]

Стремясь всячески развивать торговлю (как из-за собственного участия в коммерческих предприятиях, так и из-за крупных доходов от торговых налогов, о чем речь пойдет ниже), золотоордынские ханы создавали режим наибольшего благоприятствования и собственным купцам, и иностранным. Последним предоставлялось право образовывать в золотоордынских городах собственные «торговые колонии» — выше мы уже неоднократно упоминали о торговых кварталах генуэзцев и венецианцев в ордынских городах Причерноморья и Приазовья, в крупных городах Поволжья также имели иностранные торговые кварталы — армянские, египетские и пр.[210] В Золотой Орде достаточно активно торговали и купцы из русских земель — особенно часто они упоминаются в источниках XIV в.[211]

Защита интересов купцов рассматривалась ханами Золотой Орды как защита государственных интересов. Так, как мы помним, поводом для вышеописанного конфликта хана Джанибека с итальянскими колониями в 1340-е гг. послужило убийство в Азове местного купца Ходжи Омара. А несколькими годами позже, в 1353 г., начался еще один крупный международный конфликт: во время очередной венециано-генуэзской войны генуэзская галера подверглась нападению венецианцев, в результате чего были ограблены и плывшие на ней несколько ордынских торговцев. Их дело принял под личный контроль хан Джанибек, а после смерти Джанибека им продолжил заниматься его сын и преемник Бердибек вместе со своей бабкой — ханшей Тайдулой.[212]

В самой Золотой Орде существовала специальная повинность местного населения — «караулук»: если местные жители не обеспечивали безопасность дорог в округе, то в случае ограбления торговцев они должны были возмещать им потери из собственных средств.[213] Безопасность торговых путей снизилась только в эпоху «замятии великой», когда ордынские власти уже не имели возможности контролировать дороги и исполнение соответствующей повинности. Естественно, в условиях кризиса власти и гражданской войны торговцы стали подвергаться куда более частым нападениям и ограблению.[214]

Таким образом, экономика Золотой Орды находилась в тесной связи с ее политическим положением. В условиях политического единства Монгольской империи эффективность золотоордынской торговли (в т. ч. и транзитной) была весьма высока.[215] С распадом же имперских структур существенно снизился и уровень торговых связей на евразийском пространстве. Тем не менее, как мы увидим ниже, географическое положение Золотой Орды и политика ее ханов обеспечили сохранение развитой внутренней и внешней торговли даже в условиях затяжного внутреннего политического кризиса, а затем и распада государства.

Помимо доходов от ремесленной и торговой деятельности, ханы Золотой Орды в период ее расцвета успешно пополняли казну за счет многочисленных налогов и сборов, среди которых дань с вассальных государств (в т. ч. «ордынский выход» с Руси) составляла отнюдь не самую многочисленную статью доходов. Налоговая система в Золотой Орде была сложной и многоуровневой, и, соответственно, имелся многочисленный разветвленный аппарат налоговых чиновников, действовавший в интересах ханской казны.

К числу основных постоянных налогов относились введенные еще в Монгольской империи сельскохозяйственный налог тагар, составлявший 10 % с урожая (фактически являвшийся аналогом мусульманского хараджа), и налог с кочевников кубчир, составлявший 1 % с поголовья скота.[216] Эти налоги собирались старейшинами селений или родоплеменными предводителями и сдавались представителям ханской администрации — тысячникам, темникам, даругам в том или ином регионе (улусе). В сельскохозяйственных районах, как следует из содержания ханских ярлыков, взимался также специальный налог за водопользование — сбор с арыков.[217]

Аналогичным образом взимались специальные сборы с представителей отдельных профессий. Выше уже упоминалось, что в Улусе Джучи существовал специальный налог с изготовителей стрел («ок»). Точно так же особыми сборами облагались изготовители меда, курта (сухого творога), вина, владельцы мельниц и амбаров, садов и виноградников.[218] Подобные сборы могли взиматься как в денежной форме, так и в виде части изготавливаемой продукции в пользу ханского дворца или наместников отдельных улусов.

Вассальные правители уплачивали в пользу ханской казны дань (в русской традиции — «выход»), формально составлявшую 10 % от их доходов, но чаще всего определявшуюся в твердой сумме в ханских ярлыках, которыми утверждался тот или иной вассал.

Важность торговли для экономики Золотой Орды повышалась также и за счет того, что благодаря налогам с купцов и совершавшимся ими сделкам ханская казна пополнялась в гораздо большей степени, чем от уплаты «выхода». Основной торговый налог «тамга», уплачивавшийся на границе золотоордынских владений (или в порту, куда прибывал торговый корабль), составлял в разные периоды от 3 до 5 %, т. е. был достаточно низким: в монгольском Иране или Чагатайском улусе он колебался от 5 до 10 %. Тем не менее, доходы казны от него были весьма значительными за счет большого числа торговцев, приезжавших торговать в Улус Джучи или следовавших через его территорию. Тамгу взимали ханские чиновники, соответственно именовавшиеся таможенниками.[219]

В тесной связке с тамгой шел другой торговый налог — так называемый «весовой сбор» («тартанак» или «кантар»), составлявший около 1 % от суммы совершаемой сделки. Взимали его специальные базарные чиновники («тартанакчи»), они участвовали в качестве представителей государства даже в сделках, при которых фактически никакого взвешивания не происходило. К тамге и тартанаку примыкали дорожные сборы — за переправу на пароме, переход через мосты и т. д., взимание которых тоже производилось соответствующими чиновниками.[220]

Особое место в налоговой системе занимали экстраординарные сборы: при проезде через населенный пункт члена ханского рода, посла или крупного сановника (как в самой Орде, так и в вассальных государствах) местное население должно было подносить ему дары — в тюркской традиции «тиш», в русских переводах ханских ярлыков — «поминки», «почестье», «запросы». Тут речь идет не столько о функциях чиновников, сколько о привилегиях ханского рода или сановников, которые ими широко пользовались.[221]

Наряду с налогами и сборами в Золотой Орде имелся ряд повинностей, исполнение которых также находилось в ведении представителей администрации. Главной, безусловно, являлась воинская повинность — участие в военных мероприятиях ордынских ханов; как уже отмечалось, сбором войск ведали представители региональной и местной администрации в рамках десятичной системы. Выше мы уже упоминали повинность «караулук» по обеспечению безопасности в сельской округе силами местного населения. Предоставление провианта проходящим войскам, фуража лошадям, принятие войск на постой, организация ямских станций также находились в ведении глав местной администрации.[222]

Таким образом, можно отметить, что налоговые функции в Золотой Орде осуществлялись как представителями регионального и местного управления, так и специальными чиновниками — в зависимости от объекта налогообложения.

Поскольку в Золотой Орде имелись многочисленные налоги и повинности, то существовали возможности освобождения от них. В связи с этим следует упомянуть институт тарханов — представителей податного населения, которые за какие-то заслуги перед властями могли быть освобождены от уплаты налогов полностью или частично.[223] К числу тарханов полностью относились представители духовенства всех конфессий, существовавших в Золотой Орде и вассальных государствах. Также тарханство могло дароваться жителям целых городов (по некоторым сведениям, таким городом в золотоордынский период была Астрахань — по-тюркски «Хаджи-Тархан»[224]), представителям отдельных профессий, семействам или конкретным лицам.

Исследователи нередко относят тарханов к аристократическому сословию, что является неверным: представители знатных слоев ордынского (и в целом тюрко-монгольского) общества по своему статусу изначально не платили налогов, так что присваивать им тарханство не было необходимости. Смысл такого пожалования состоял как раз в том, чтобы отличить некоторых простолюдинов, которые в силу своего происхождения принадлежали к тяглому сословию, но были избавлены от уплаты налогов и сборов, а также несения повинностей — т. е. лишь в этом отношении приближены к статусу аристократии, но не более того.

Наряду с тарханством в конце XIV — начале XV в. в Золотой Орде появился институт суюргала, позаимствованный из правовой практики Чагатайского улуса. Суюргал представлял собой земельное пожалование, даруемое ханом за службу тому или иному лицу, которое изначально имело иммунитет — налоговый, судебный, административный. Таким образом, освобождение от налогов и повинностей закреплялось не за лицом, а за землевладением и могло перейти вместе с ним к новому обладателю.[225]

Таким образом, как мы можем убедиться, Золотая Орда (по крайней мере, в период своего расцвета) имела развитую экономическую систему и многочисленные источники государственных доходов, что полностью опровергает давний стереотип о ней как о «паразитическом государстве», существовавшем исключительно за счет дани с вассальных правителей и ограбления соседних оседлых государств.

Расцвет золотоордынской науки и искусства

До сравнительно недавнего времени вопрос о науке в Золотой Орде практически не поднимался — по-видимому, в силу принадлежности ученых к мусульманской культурной традиции, тогда как каких-то специфических черт «ордынской» научной мысли выявить не представляется возможным. Однако следует иметь в виду, что, во-первых, многие ученые вели свою научную деятельность в Улусе Джучи и нередко под покровительством его ханов. В этом отношении золотоордынские монархи также следовали примеру монгольских ханов и других улусных правителей Монгольской империи, стремясь обеспечить себе верность и поддержку со стороны всех слоев местного населения — не только аристократических слоев, духовенства и торгового сословия, но также и интеллектуальной элиты. И если в империи Юань это были преимущественно конфуцианцы, то в Золотой Орде (равно как в монгольском Иране и Чагатайском улусе) — соответственно, представители мусульманской культуры, достигшей высокого уровня развития еще до установления власти Чингизидов в этих странах.

Естественно, к числу наиболее развитых (еще с доордынского времени) направлений научной мысли следует отнести богословие и правоведение. Расцвет этих наук приходится, несомненно, на период правления ханов Узбека и Джанибека, наиболее активно проводивших политику исламизации Золотой Орды. Именно в их время появляются научные произведения, которые сегодня вводятся в оборот исследователями. В 1340-е гг. было создано многотомное сочинение «Каландар-наме» выдающегося богослова Абу Бакра Каландара Руми, который был имамом Солхата при Узбеке и Джанибеке, в 1340-е гг.[226]

В 1320–1330-е гг. в Сарае действовали ученые-правоведы (представители ханафитской правовой школы — мазхаба) Амир Мухаммад б. Умар б. Аттик б. Аби Бакр б. Мухаммад ал-Утрари и Бадр а-Дин б. Зирак ас-Сулхани, занимавшиеся переписыванием и комментированием авторитетных трудов по мусульманскому праву — фикху. Заслугой таких ученых (улемов и факихов) было то, что они, по сути, заново вводили в оборот труды ученых прошедших эпох. Так, Мухаммад б. Аюб б. Юсуф б. Хасан б. Наср ал-Джанди переписал в 1304 г. труды «Умдат ал-фатава» ас-Садра аш-Шахида ал-Бухари и «Мухтар ал-фатава» Абу Хафса ан-Насафи, созданные в первой половине XII в.[227] Также известно о работе в столице Золотой Орды в 1350-е гг. «энциклопедистов», т. е. ученых, преуспевших в различных науках, Кутб ад-Дина Мухаммада б. Мухаммада ар-Рази аш-Шафи ат-Тахтани и Сад ад-Дина Масуда б. Умара ат-Тафтазани ан-Насаи ал-Хурасани.[228]

Характерным явлением для мусульманской науки рассматриваемого периода была «академическая мобильность»: иностранные ученые приезжали для проведения научных изысканий в Золотую Орду, и, напротив, ученые ордынского происхождения с аналогичными целями выезжали в другие страны. Так, выходец из Сыгнака, Хусам ад-Дин ас-Сигнаки, комментатор знаменитого труда по мусульманскому праву «Хидоя» Бурхан ад-Дина Маргинаин (XII в.) и автор целого ряда собственных сочинений, около 1311 г. преподавал в Багдаде и Мешхеде. При этом даже иностранные хронисты (благодаря которым сохранилась информация о таких ученых) подчеркивают, что, например, выходцы из ордынского Поволжья получили блестящее образование у себя на родине и, приехав в мамлюкский Египет или Сирию, сразу же приобретали авторитет среди местных ученых.[229] Нередко, впрочем, причиной подобных выездов становилось не желание расширить научные горизонты, а политические обстоятельства. Так, в 1320–1350-е гг. в Золотой Орде появляется большое число выходцев из монгольского Ирана и Чагатайского улуса, которые к этому времени уже вошли в эпоху междоусобиц и смут. Во многом благодаря им в Золотой Орде начинается рост влияния мусульманского ордена (тариката) йасавийя.[230]

Наряду с такими традиционными для мусульманского общества науками, как богословие и правоведение, в Золотой Орде получили развитие и другие отрасли знания.

В частности, известно анонимное математическое сочинение «Аттухфе фи'илм ал-хисаб» («Шедевр в вычислительной науке»), составленное в XIV в., в эпоху правления хана Узбека, и преподнесенное ханскому наместнику в Крыму. В 735 г. х. (1334/1335 г.). Мубарек б. Юсуф ал-Алани составил толкование «Турер ал-муляххас» к математико-астрономическому труду «ал-Муляххас фи илм ал-хайат ал-басита». А в 755 г. х. (1357 г.) Камал ад-Дин Мухамад ат-Туркмани ал-Мардини дополнил его своим комментарием.[231] Еще с 1970-х гг. исследователям известен астрологический трактат «Сал-наме», дошедший до нас в рукописи XIX в., однако обоснованно относимый исследователями к золотоордынскому времени (примерно именно к XIV в.).[232]

Таким образом, можно сделать вывод, что Золотая Орда по уровню научного развития и научного сотрудничества с другими странами в период своего расцвета не уступала другим государствам мусульманского мира.

Говоря о золотоордынском искусстве, в первую очередь — о литературе Золотой Орды, ученые, начиная с XIX в. и до недавнего времени, рассматривали его памятники не более чем «тюркоязычные памятники золотоордынского времени», отказывая им (как и научным произведениям) в «ордынской» специфике.

В самом деле, многие из сохранившихся до нашего времени таких произведений были созданы в русле мусульманской литературной традиции и представляли собой переложения более ранних классических произведений — как поэтических, так и прозаических. Кроме того, отдельные произведения не могут быть классифицированы именно как художественные произведения или памятники научной (философской мысли), что также сближает их с другими произведениями средневековой восточной (мусульманской литературы).

Однако в последнее время исследователи все же стали изучать эти литературные памятники именно в контексте истории золотоордынской цивилизации,[233] и для этого есть основания. Дело в том, что хотя эти сочинения и были созданы в общих традициях восточной художественной литературы, они, вместе с тем, нередко отражали и ордынские реалии политической и духовной жизни, особенности эпохи, в которую были созданы.

К числу наиболее ранних из известных золотоордынских литературных памятников относится так называемая «рукопись на бересте», обнаруженная в 1930 г. в Саратовской области. В отличие от других известных нам литературных произведений ордынского периода, написанных на тюркском языке, эта поэма составлена на монгольском и уйгурском языках, и автором ее был «бахши» (как мы отмечали выше, так называли в Золотой Орде чиновников уйгурского происхождения). Исследователи датируют ее приблизительно первой четвертью (или даже началом) XIV в.[234] По содержанию поэма представляет собой диалог матери и сына — воина, с которым она прощается. Поскольку поэма обнаружена в захоронении золотоордынского времени, исследователи не без основания полагают, что рукопись содержит описание погребального обряда с целью обеспечения перехода души в потусторонний мир. А поскольку в это время в Золотой Орде происходила религиозная реформа хана Узбека, то автор в поэтической, иносказательной форме выразил свой протест против тотальной исламизации населения.[235]

Остальные же известные нам литературные памятники Золотой Орды созданы уже в русле мусульманской традиции, заложенной еще до создания Улуса Джучи в ряде регионов, вошедших затем в его состав — Волжской Булгарии, Хорезме и др.

К числу таких произведений относится, в частности, созданная около 1340 г. поэма «Хосров и Ширин», автор которой, Кутб, по сути, сделал переложение одноименной поэмы знаменитого азербайджанского поэта Низами. Этот памятник привлекал внимание не только филологов и литературоведов, но и историков — дело в том, что в предисловие к поэме Кутб включил посвящение ее Тинибеку — старшему сыну и потенциальному наследнику хана Узбека. Этот факт позволяет исследователям сделать вывод о том, что царевич покровительствовал поэту и, вероятно, сам был не чужд искусству и литературе. Сюжет поэмы в целом сходен с оригиналом и посвящен любви персидского шаха и красавицы, но вместе с тем это и полностью самостоятельное произведение: автор использует собственные литературные средства и приемы, акцентирует внимание на «союзе разума и любви», тем самым не пересказывая текст Низами, а как бы «отвечая» ему.[236]

В эпоху правления Джанибека в Золотой Орде формируются как бы два разных литературных направления, отражающие особенности социального и культурного развития этого государства, приобщение различных групп его населения к мусульманским духовным и светским ценностям. Первое представлено произведениями, рассчитанными на интеллектуалов, второе же — сочинениями, предназначенными для золотоордынской аристократии, образованной, но больше склонной к удовольствиям, чем к ученым занятиям.

Ярким образцом литературы первого направления является прозаическое сочинение «Нахдж ал-Фарадис» («Открытый путь к раю») Махмуда б. Али ал-Булгари, созданное в 1357 г. и оказавшее значительное влияние на последующую культурную традицию Золотой Орды. Это произведение, традиционно рассматриваемое как пример художественной литературы, вместе с тем носит богословско-дидактический характер и в известной степени может рассматриваться также как философский трактат.[237] Произведение составлено в традициях мусульманской философской прозы, автор демонстрирует знание классических трудов хадисов, сочинений арабских мыслителей и пр.[238] Несомненно, оно было ориентировано на золотоордынских интеллектуалов — ученых-богословов, философов, правоведов и др.

Несколькими годами ранее, в 1353 (или 1354) г., поэт, известный только под псевдонимом Хорезми, создал поэму «Мухаббат-наме» («Книга о любви») по просьбе некоего Мухаммада-Ходжи-бека, который, как следует из самой поэмы, был родственником хана Джанибека. Как справедливо полагают исследователи, сам стиль поэмы свидетельствует о том, что она предназначалась вниманию образованных представителей золотоордынской элиты, научившихся ценить изысканность поэтического стиля, красоту изложения мыслей и т. п. Основные идеи, выказываемые Хорезми, несомненно, должны были нравиться утонченным любителям удовольствий: красота трактовалась как дар божий, поэтому восхищаться ей, любить и быть любимым означало следовать божьей воле. Произведение пользовалось популярностью среди тюркских народов, и в XV в. среднеазиатский поэт Ходжанди создал в подражание поэме Хорезми собственное произведение «Латафат-наме» («Книга о красоте»), вероятно, также предназначенное представителям образованной тимуридской элиты, как раз сложившейся к этому времени.[239]

Исследователи отмечают, что в золотоордынской литературе периода расцвета Улуса Джучи (конец XIII — середина XIV в.) четко проявляется «египетская» или «арабская» традиция. Она характерна тем, что ориентирована в большей степени на создание произведений богословского и дидактического характера. Однако уже к середине XIV в. в золотоордынской литературе появляется и другая традиция — «хорезмийская» или «персидско-тюркская», где основной акцент делается на изящный слог и сюжетное повествование.[240] Однако, несмотря на иностранное влияние, на постоянное заимствование сюжетов и переложение произведений авторов более ранних эпох, несомненно, можно говорить и о собственно золотоордынской литературной традиции, отразившей особенности политических, исторических, философских воззрений мыслителей Золотой Орды и, в свою очередь, оказавшей заметное влияние на духовную культуру этого государства, формирование воззрений представителей различных слоев ордынского общества.

Глава III.

Замятия великая»

Причины золотоордынской смуты

Начало глубокого политического кризиса и затяжной гражданской войны в Золотой Орде, которую русские летописцы выразительно назвали «замятия великая», обычно связывается с приходом к власти Бердибека — сына Джанибека. Как мы отметили выше, далеко не все средневековые авторы обвиняли его в убийстве отца, однако большинство согласно в том, что он в целях укрепления своей власти вскоре покончил с ближайшими претендентами на трон — общим числом 12 человек.[241] По-видимому, именно эти действия нового хана и заставили других Джучидов выступить против него, чтобы не разделить судьбу казненных.

Переход Золотой Орды от пика могущества к глубочайшему политическому кризису был не столь внезапным, каким представляется на первый взгляд. Безусловно, причины затянувшейся смуты возникли задолго до резни, устроенной Бердибеком. При этом они носили как внутренний (т. е. собственно золотоордынский), так и внешний характер.

Первой причиной смуты, несомненно, стали радикальные преобразования Узбека в области административного управления, которые «по инерции» продолжили и его прямые потомки. Пока у власти находился этот энергичный и деятельный монарх, который, несмотря на свои многочисленные недостатки, все же явно обладал харизмой и мог обеспечить подчинение своей воле со стороны как членов ханского рода, так и влиятельных родоплеменных вождей, сопротивление его политике было скрытым и выражалось лишь в накапливании недовольства. Уступавший отцу в дарованиях Джанибек уже столкнулся с открытыми проявлениями этого недовольства — такими, как вышеупомянутое восстание Уругдака. Бердибек же, который фактически узурпировал ханский трон после смерти отца, вообще не получил признания со стороны многих представителей знати, которые решили выступить не только против него, но и против политики, которую осуществляли Узбек и его потомки.

Второй причиной смуты стала неопределенность в вопросе престолонаследия, которую неоднократно упоминают исследователи — применительно как к Золотой Орде, так и к Монгольской империи в целом. Токта и Узбек пытались изменить ситуацию, делая своих старших сыновей еще при жизни фактическими соправителями, чтобы те могли наследовать трон после смерти отцов. Однако Ильбасар, сын Токты, являвшийся в последние годы его правления бекляри-беком, умер раньше отца, а второй сын этого хана не успел занять какое-либо достаточно высокое положение, чтобы успешно противостоять Узбеку. Сам Узбек также не успел четко определить своего преемника, последствием чего стала кратковременная, но жестокая междоусобица, в результате которой Джанибек стал ханом, устранив двух своих братьев. Джанибек же под конец правления назначил своего старшего сына Бердибека наместником в Азербайджане, вероятно, готовя его в свои наследники.[242] Таким образом, казалось, в Улусе Джучи могла воцариться династия прямых потомков Узбека, т. е. начал формироваться принцип передачи престола от отца к сыну. Подобное правило фактически (а в случае закрепления — и юридически) устраняло бы от власти представителей многочисленных ветвей рода Джучидов, что, конечно же, не устраивало многих амбициозных и властолюбивых царевичей, происходивших от младших сыновей Джучи.

Внешнеполитической же причиной смуты стало, как ни странно, то, что именно в 1350-е гг. начинается необратимый процесс распада монгольской имперской системы. В 1330-е гт. распадается Ильханат, пик гражданской войны в котором приходится как раз на 1350-е гг. В то же время начинается междоусобица в Чагатайском улусе, длившаяся с середины 1330-х по начало 1370-х гг. Наконец, в 1350–1360-е гг. в Китае, наряду с междоусобицами местных Чингизидов, начинается национально-освободительное движение против монгольской династии Юань, завершившееся ее падением и изгнанием монголов из Китая в 1368 г.

Дело в том, что ранее в случае внутренних конфликтов правители любого из чингизидских государств, не имея достаточно возможностей решить проблему самостоятельно, могли апеллировать к поддержке соседних улусов, что неоднократно имело место в XIII — начале XIV в. Так, Боракчин, вдова Бату, и Ногай в свое время пытались заручиться помощью ильханов Ирана, Куйлюк, претендент на трон Синей Орды, пользовался поддержкой правителей улусов Чагатая и Угедэя и т. д. Теперь же, когда все чингизидские государства одновременно оказались в кризисной ситуации, противоборствующим кланам Золотой Орды приходилось рассчитывать только на самих себя. А поскольку в течение длительного времени никто из Джучидов и поддерживавших каждого из них родоплеменных вождей не обладал большими ресурсами, чем другие, их борьба и затянулась на два с лишним десятилетия. И окончание этой борьбы, как мы убедимся ниже, было связано опять же с вмешательством внешней силы из другого чингизидского государства — Чагатайского улуса — в лице его фактического правителя Амира Тимура (Тамерлана), сумевшего положить конец многолетней смуте в этом ханстве.

Все вышеперечисленные причины, несомненно, были актуальны для потомков Чингис-хана, имевших право претендовать на ханский трон. Для менее же родовитой аристократии проблемой стало другое. С переходом под власть национальной династии Мин Китай фактически выпал из системы трансконтинентальной торговли. Это нанесло мощный удар по торговым путям Монгольской империи, включая Великий Шелковый путь. Смута в Чагатайском улусе, начавшаяся еще в 1330-е гг. и достигшая пика ко времени «замятии великой», также не способствовала сохранению уровня торговли, каким он был во второй половине XIII — первой половине XIV в. Соответственно, улусные владетели Золотой Орды лишились солидного источника доходов — сборов от купцов, осуществлявших транзитную торговлю, и доли от таможенных сборов, поступавших в ханскую казну и затем распределявшихся среди знати в соответствии с положением, которое занимал каждый ее представитель. Едва ли не единственным средством поправить пошатнувшееся финансовое положение для некоторых удельных Джучидов и многих родоплеменных предводителей стал грабеж соседних владений — а предлогом для таких набегов становилось то, что владетель соседнего улуса мог поддерживать другого претендента на престол.

Подобная политика правящего рода и знати вызывала осуждение со стороны многих слоев общества и даже нашла отражение в ордынской литературе, которая в эпоху «замятии великой», как ни странно, не только продолжала развиваться, но даже приобрела более специфический «золотоордынский» характер, поскольку авторы не ограничивались подражанием прежним классикам, а отражали в своих произведениях события, современниками которых являлись. Именно в этих условиях могло возникнуть известное произведение — «Джуджума-султан» («Царь-Череп»), созданное Хусамом Катибом около 1368–1369 гг. Формально, как и создатели более ранних ордынских поэм, автор положил в основу популярный в мусульманском мире сюжет об отрубленной голове (черепе), которую оживляет пророк Иса (Иисус), после чего начинается софистический спор «между душой и телом», в котором затрагиваются вопросы воздаяния за грехи после смерти и пр. Этот сюжет пользовался большой популярностью в мусульманской литературе, и к нему обращался ряд авторов доордынского периода — в частности, знаменитый персидский поэт-суфий Фарид ад-Дин Аттар, написавший в конце XII в. поэму «Джумджума-наме» («Книга о черепе»).[243] Однако Хусам Катиб, по мнению исследователей, придал своему произведению актуальность, не ограничившись абстрактным философским спором. Он выказывает сожаление о временах величия и спокойствия в тюрко-монгольском мире, которые он соотнес с эпохой правления Чингис-хана и Хулагу, и упрекает ордынских правителей в том, что они в погоне за удовольствиями забросили дела государства, заботы о подданных, что и послужило причиной смуты, за что им и будут грозить наказания в аду.[244] Учитывая актуальность подобного отношения к нерадивым монархам, не приходится удивляться, что и в более поздние периоды истории Золотой Орды появлялись поэмы на ту же тему — в частности, анонимная поэма «Кисекбаш» («Кубас»).[245]

Наконец, помимо политических и экономических факторов нельзя забывать также и о тех, которые не зависели от воли человека — природных и, в первую очередь, массовых заболеваниях. В 1363–1364, а затем и в 1374 гг. Золотая Орда подверглась очередным вспышкам чумы, из-за которых безлюдели города, уменьшалась торговля, развивалось мародерство и, соответственно, лишь усугублялась и без того непростая ситуация в государстве в целом.[246] Достаточно сказать, что в некоторые периоды из-за эпидемии ни один из претендентов даже не рисковал занять Сарай — столицу Улуса Джучи, в другое время обычно являвшийся главным объектом в борьбе конкурирующих ханов!

Сочетание всех этих факторов и послужило причиной смуты, продлившейся более двух десятилетий и поставившей Золотую Орду на грань уничтожения.

Начало гражданской войны: от Бердибека до лже-Кильдибека

Непопулярные реформы Узбека встретили сопротивление (сначала скрытое, а затем — и открытое) со стороны многих представителей золотоордынской элиты. Не имея достаточно возможностей оказать сопротивление деятельным Узбеку и Джанибеку, Джучиды и родоплеменные вожди воспользовались нестабильностью ситуации при Бердибеке и выступили против ханского семейства.

По всей видимости, знать могла принять решение об отстранении потомков Узбека от власти по причине многочисленных преступлений против ханского рода (расправа самого Узбека со 120 Чингизидами, Джанибека с двумя братьями, Бердибека с двенадцатью родичами) — благо, такой прецедент был создан еще в середине XIII в., когда по аналогичному обвинению курултай лишил права на монгольский трон все семейство Угедэя. В качестве альтернативного кандидата на трон уже в 1358 г., т. е. еще при живом хане Бердибеке, был предложен Кульна, которого одни исследователи считают самозванцем, другие же — царевичем-Джучидом. По нашему мнению, он все же принадлежал к ханскому роду, причем, скорее всего, даже к роду Бату, но не был потомком Узбека: вряд ли противники правящей династии могли сразу нарушить уже устоявшуюся традицию и передать трон кому-то из более отдаленных представителей рода Джучи. Бердибек умер или был убит в 1359 г., и Кульна был признан новым ханом.[247]

Однако кандидатура Кульны не устраивала весьма влиятельную политическую фигуру — ханшу Тайдулу, вдову Узбека, мать Джанибека и бабку Бердибека, поскольку этого хана, в отличие от своих прямых потомков, она не могла контролировать и, соответственно, сохранять власть и влияние в Золотой Орде. Поэтому она решила выдвинуть собственного кандидата на трон — причем из числа потомков не Бату, а других сыновей Джучи, чья легитимность была ниже, и, следовательно, они в больше степени зависели бы от ее поддержки. В 1359 г. она сначала предложила трон Хызру, потомку Шибана (он был пятым в иерархии сыновей Джучи), но он ей показался слишком властным, поэтому чуть позже она сделала выбор в пользу Науруса, потомка Тангута (шестого сына Бату), за которого вышла замуж, чтобы сделать этого кандидата более легитимным. В результате уже в 1360 г. Кульна был убит сторонниками Тайдулы и нового хана.[248]

Однако действия ханши породили опасный прецедент: отныне любой потомок Джучи, а не только представитель дома Бату, вновь мог рассматривать себя в качестве легитимного претендента на трон, равного в правах со всеми остальными, чего не было в Золотой Орде со времени смерти Берке. Сразу же после воцарения Науруса против него выступил вышеупомянутый Хызр, который вскоре убил его и Тайдулу и воцарился в Сарае. Его власть не признали сразу несколько других Джучидов. В Белой Орде против Хызра выступил Орду-Мелик (потомок Туга-Тимура, тринадцатого сына Джучи), а в Синей Орде — Кара-Ногай (также потомок Туга-Тимура), уничтоживший золотоордынских наместников и объявивший себя самостоятельным ханом, в результате чего Золотая Орда уже не только фактически, но и официально стала распадаться на независимые владения.[249]

В 1361 г. Хызр погиб в битве с Орду-Меликом, власть которого, конечно же, не признали сторонники Шибанидов, но и среди них не было единства: на трон одновременно предъявили права Тимур-Ходжа, сын Хызра, и его дядя Мюрид, брат убитого хана.

В это же время, как показатель наиболее глубокой стадии политического кризиса, происходит выдвижение еще одного претендента на трон — Кильдибека, который вообще был самозванцем, что в истории чингизидских государств является редчайшим явлением. Он был выдвинут группой ордынских эмиров, сохранивших приверженность к дому Бату и, соответственно, был выдан за одного из внуков Узбека (настоящий Кильдибек был, вероятно, убит Бердибеком во время переворота 1357 г.). Кильдибеку удалось разгромить и убить сначала Орду-Мелика, затем — Тимур-ходжу, но он потерпел поражение в борьбе с Мюридом и, в свою очередь, был убит.[250] По всей видимости, причиной утраты власти узурпатором стало то, что он стал расправляться со столичной знатью, многие представители которой знали настоящего Кильдибека лично и, соответственно, могли уличить его в самозванстве.[251] Не желая пасть жертвами узурпатора, многие аристократы покинули столицу и поддержали других претендентов на трон, в которых по-прежнему не было недостатка.

Источники о золотоордынской смуте многочисленны и при этом довольно противоречивы, особенно — когда речь идет о соотнесении письменных источников (восточных хроник, русских летописей, европейских официальных документов, эпиграфики и пр.) и нумизматического материала. Разные современники и более поздние средневековые историки упоминают одних и тех же претендентов на трон под разными именами, называют разные даты их пребывания на троне и т. д. В результате среди исследователей нет единого мнения о том, сколько же ханов побывало на троне Золотой Орды, начиная с выступления Кульны против Бердибека в 1358 г. и до воцарения Токтамыша в 1380 г. Словно соревнуясь друг с другом, они называют и 25, и более 30 и даже 50 ханов.[252] Однако подробный анализ нарративных источников и, в особенности, нумизматического материала позволяет обоснованно утверждать, что на золотоордынском троне в 1358–1380 гг. (т. е. с момента предъявления претензий на трон Кульны и до объединения Улуса Джучи Токтамышем) побывало не более 18–20 монархов. Причем некоторые из них провозглашали себя ханами в собственных владениях, не претендуя на столицу и власть над всей Золотой Ордой, другие же захватывали Сарай по два-три раза.

Подробное изложение истории правления (или претензий на трон) каждого из этих Джучидов не входит в задачу настоящей книги, да и противоречивость источников о них не позволяет сформировать более-менее целостную картину их деятельности. Достаточно сказать, что в течение двух десятков лет за трон боролись представители трех ветвей золотоордынского ханского рода — потомки Бату, Шибана и Туга-Тимура.[253] Кроме того, наряду с царевичами-Чингизидами на политическую арену выступили и лица неханского происхождения — бывшие наместники в отдельных улусах или туменах, которые провозгласили себя независимыми правителями. Наиболее известны среди них Пулад-Тимур, наместник Волжской Булгарии (прав. 1360–1367 гг.), Хаджи-Черкес, наместник в Хаджи-Тархане, т. е. Астрахани (прав. 1360–1375 гг.), династия Суфи, правившая в Хорезме (1361–1379). Подобно появлению самозваного «Кильдибека», претензии таких правителей также свидетельствуют о глубоком кризисе династии Джучидов и существенном умалении авторитета ханской власти и пиетета к роду Чингизидов, что в значительной степени было следствием распада Монгольской империи. Впрочем, время от времени даже эти самовластные областные правители поддерживали того или иного царевича-Джучида, чтобы обеспечить законность своего правления в глазах представителей ханского рода и ордынских сановников.

При этом, как ни странно, ни Пулад-Тимур, ни Хаджи-Черкес, правившие независимо от ханской власти и даже чеканившие собственные монеты, в историографии не считаются узурпаторами. Зато многие исследователи почему-то обвиняют в узурпации Мамая, который как раз в это время вмешался в борьбу за власть. Их не смущает, что он в течение всей своей политической карьеры (1359–1380) оставался верным роду Бату и постоянно поддерживал претензии его представителей на трон, не пытаясь править самостоятельно.

Мамай и его противники

Мамай (по некоторым сведениям, его настоящее имя было Кучук-Мухаммад) происходил из рода Кият и принадлежал к дальним родственникам Чингизидов (его прямым предком был двоюродный брат Чингис-хана). Род Мамая возвысился во времена Узбека: Исатай, дед Мамая, был одним из улус-беков в Синей Орде после ее включения в золотоордынскую административно-территориальную систему, а его потомки управляли этим улусом вплоть до 1361 г., когда были уничтожены Кара-Ногаем, провозгласившим себя ханом Синей Орды. Другая ветвь рода Кият имела владения в Крыму, и близкие родственники Мамая (его прадед, отец и дядя) являлись даругами Крымского тумена, в результате чего Крым на протяжении многих лет был главным опорным центром Мамая, откуда он черпал войска, средства, там же он находил убежище после очередного поражения в борьбе за власть.[254]

В 1361 г. он, по-видимому, поддержал самозванца Кильдибека, а после его гибели в 1362 г. выдвинул «собственного» претендента на трон — Абдаллаха, прямого потомка Узбека, при котором вновь стал бекляри-беком. Абдаллах умер в 1369 г., и тогда новым ставленником Мамая стал его племянник Мухаммад-Булак,[255] причем нет никаких оснований обвинять бекляри-бека в умерщвлении этих ханов, что делают многие исследователи, опираясь лишь на косвенные сообщения средневековых источников, да и то неверно их интерпретируя.

В первой половине 1360-х гг. Мамаю удалось взять под контроль Крым, ряд северокавказских областей Золотой Орды и значительную часть территории Северного Причерноморья. Правда, в результате войны с Литвой (важнейшим ее событием стала битва на Синей Воде 1362 г.) практически все владения Золотой Орды к западу от Днепра были захвачены литовцами, и под контролем Мамая оставалась лишь узкая полоска земли вдоль черноморского побережья. Именно там, на территории современного Запорожья, была основана ставка Мамая и его ханов, которая так и фигурировала в источниках под названием «Мамаевой Орды».

В золотоордынской историографии, пожалуй, нет более ненавистного деятеля, чем Мамай. Его обвиняют в узурпаторстве, убийстве собственных ханов, враждебности по отношению к Руси и союзе с Литвой, сговоре с католиками и намерении передать контроль над золотоордынской экономикой генуэзцам и т. д. Поводом для всех этих обвинений является, как правило, вольная интерпретация (а порой даже и «додумывание») сведений средневековых источников. Причина формирования такого негативного образа Мамая, на наш взгляд, одна: этот политический деятель в конечном счете потерпел поражение, а сведения о нем встречаются в сочинениях, созданных победителями — либо русскими летописцами, писавшими по заказу русских князей, разгромивших Мамая в Куликовской битве, либо же восточными хронистами со слов противников Мамая в самой Золотой Орде — приверженцев Токтамыша или Шибанидов.

На самом деле Мамай, как уже было сказано, на протяжении всей своей политической карьеры поддерживавший именно потомков Бату (как наиболее легитимную ветвь ханов Золотой Орды), являлся при них бекляри-беком и не претендовал на какой-либо независимый статус. Обвинения его в убийстве ханов исследователи основывают на сообщении российского историка XVIII в. В. Н. Татищева о том, что Мамай «многих ханов побил», однако почему-то относят их именно к «мамаевым» ханам, тогда как, скорее всего, имеются в виду их противники — Тимур-ходжа, Азиз-Шейх и др., к убийству которых Мамай и в самом деле мог иметь отношение.[256]