Помоги проекту - поделись книгой:
Роман Юлианович Почекаев
Золотая Орда
История в имперском контексте
Введение
В первой трети XIII в. на просторах Евразии возникло огромное государство, распространив свою власть от Балкан на западе до Сибири и Казахстана на востоке. В источниках оно фигурирует под самыми разнообразными названиями — Дешт-и Кипчак, Улус Джучи, Улус Бату, Улус Берке, Улуг Улус, Мамлакат-и Узбеки, Токмак, Западная Татария и т. д. В современной же исторической науке оно известно как Золотая Орда, хотя это название впервые было использовано лишь во второй половине XVI в., когда само государство прекратило свое существование.
В течение двух с половиной столетий Русь находилась под сюзеренитетом Золотой Орды, а затем в том или ином формате поддерживала контакты с постордынскими государствами, пока не присоединила их все. Неудивительно, что на протяжении долгого времени история Золотой Орды рассматривалась как неотъемлемая часть российской истории. Сами названия исследовательских работ «Русь и Орда», «Русь и монголы» (или «Монголы и Русь»)[1] отражают именно такой подход. Интересно, что его придерживались не только российские, но и западные исследователи — от И. фон Хаммер-Пургшталля, автора, наверное, самого первого монографического исследования о Золотой Орде,[2] до Б. Шпулера, чья работа и сегодня признается классической в «ордыноведении».[3] И если западные исследователи сохраняют определенный нейтралитет в своих оценках отношений Руси и Орды, то отечественные авторы (что вполне понятно) не могут не выказывать своего отношения в подобных случаях. К сожалению, чаще всего это приводит к негативным оценкам Золотой Орды, принижению уровня ее политического, экономического и культурного развития. В результате создается впечатление, что Русь с 1240-х по 1470-е гг. была вынуждена подчиняться скоплению диких и некультурных кочевников, основной целью которых были нападения на беззащитные русские земли, их грабеж, захват пленников и т. д.[4] Представляется, что подобная позиция невыгодна для самих же авторов: как они смогут объяснить, что развитая в политическом и культурном отношении Русь столько веков терпела власть гораздо менее развитых монголов? Гораздо более приемлемой, на наш взгляд, является оценка Золотой Орды как полноценного государства с развитым государственным устройством, правовой системой, экономикой, культурой. Имея преимущества в этих сферах над русскими княжествами, правители Золотой Орды сохраняли власть над ними, и ряд элементов золотоордынской политико-правовой культуры был заимствован русскими вассалами. Со временем же Золотая Орда пришла в упадок, Московское великое княжество, уровень развития которого в этот период и в самом деле превзошел ордынский, в свою очередь, перешло в наступление и не только сбросило вассальную зависимость, но и само, как уже отмечалось выше, со временем присоединило к себе практически все территории бывшей Золотой Орды. Завершился этот процесс включением в состав Российской империи Крыма в 1783 г.
Сравнительно недавно, на рубеже 1980–1990-х гг., стали появляться «национальные истории» Золотой Орды, в которых исследователи стараются показать значение этого государства в развитии их собственных народов и государств или регионов. Наиболее ярко подобный подход проявляется в трудах исследователей из Татарстана и Казахстана, которые не только предлагают собственные трактовки истории Золотой Орды, но и бурно спорят об «ордынском наследии», считая именно свой народ государствообразующим в самой Орде и, соответственно, основным наследником ее традиций.
Подобный подход имеет как достоинства, так и недостатки. С одной стороны, стремясь найти убедительные аргументы в пользу своей позиции, «национальные историки» Золотой Орды и в самом деле порой обнаруживают интересные факты из истории ее регионов, вводят в оборот новые источники.
Однако в последние годы наблюдается и другая тенденция: ряд исследователей считает возможным рассматривать историю Золотой Орды не как «придаток» российской (или татарской, или казахской) истории, а как историю уникальной цивилизации, имевшей собственные государственные и правовые традиции, специфическую культуру и т. д.
Конечно же, у этого подхода сразу появились противники, отвергающие саму возможность рассмотрения Золотой Орды как цивилизации. По их мнению, во-первых, золотоордынское наследие не имело столь ярко выраженной специфики, чтобы можно было выделить Золотую Орду в особую цивилизацию по сравнению с
Однако сторонники «цивилизационного подхода» приводят не менее обоснованные аргументы. Во-первых, они настаивают на психокультурном единстве населения Золотой Орды, идентифицировавшего себя именно с конкретной культурно-исторической общностью — независимо от принадлежности к кочевому или оседлому типу населения. Археологические изыскания, анализ материальной культуры Золотой Орды позволяет также говорить о ее особом типе, имеющем отличия от монгольского имперского. Что же касается длительности существования, то сторонники восприятия Золотой Орды как цивилизации вполне обоснованно рекомендуют не соотносить период существования золотоордынской цивилизации с периодом существования самой Золотой Орды: джучидское наследие сохранялось в течение многих веков после исчезновения самого государства.[6]
Таким образом, определенные основания для подобного подхода, безусловно, имеются, однако, как представляется, его сторонники сами себя загнали в своеобразную ловушку, по сути, позиционировав Золотую Орду как некое самодостаточное, едва ли не автаркичное, государство, хотя и активно участвовавшее в международных политических отношениях. В рамках «цивилизационного подхода» практически не представляется возможным объяснить многие аспеты истории Золотой Орды: провозглашение ханом Менгу-Тимура, возвышение Ногая и его попытку расколоть Золотую Орду, расцвет власти при Узбеке, гражданскую войну, известную в русских летописях под названием «замятия великая», объединение Золотой Орды при Токтамыше и последовавший окончательный ее распад. В результате эти события всего лишь констатируются, в крайнем случае — объясняются особенностями личности того или иного золотоордынского хана или государственного деятеля, а также внешнеполитическими факторами (возвышение и усиление Московской Руси, Литовского Великого княжества и пр.).
При этом как-то забывается, что Золотая Орда возникла как часть (улус) обширной Монгольской империи, созданной Чингис-ханом в начале XIII в., и ее становление происходило как раз в эпоху масштабных имперских завоеваний. Считается, что в конце 1260-х гг. империя распалась на ряд независимых владений, и Золотая Орда с этого времени (называется даже конкретная дата — 1269 г.) стала полностью независимым государством, проводящим самостоятельную политику и нисколько не связанным с монгольскими ханами. Однако так ли это на самом деле?
Исследователи уже довольно давно обратили внимание на то, что правители и ханы Золотой Орды в течение XIII–XIV вв. имели весьма тесные связи с Монгольской империей (затем — империей Юань в Китае) и другими ее улусами — Чагатайским государством в Средней Азии и государством ильханов в Иране.[7] Однако, как правило, эти контакты рассматриваются в рамках общей системы международных связей Золотой Орды — так же, как и ее отношения с русскими княжествами, государствами Западной и Восточной Европы, Кавказа, мусульманского Востока.
На наш взгляд, Золотая Орда в течение длительного времени являлась частью Монгольской империи, что достаточно четко осознавалось ее правителями и элитой. Несмотря на то что во второй половине XIII в. и она, и другие государства потомков Чингис-хана (Чингизидов) и в самом деле изменили свой статус, став более самостоятельными в политической деятельности, они отнюдь не собирались отказываться от имперского наследия, понимая, что именно оно обеспечивает их право на власть, влияние на международной арене, а в ряде случаев — и стабильность внутри каждого из улусов.
Некоторые исследователи уже предпринимали попытки изучения Золотой Орды как части монгольского имперского мира и после пресловутого распада империи в 1260-е гг., правда, при этом ограничиваясь отдельными ее аспектами — например, политической идеологией[8] или материальной культурой.[9] Однако и эти исследования убеждают нас, что Золотая Орда являлась не столько наследницей Монгольской империи, сколько ее частью.
Если мы применим такой подход к изучению золотоордынской истории в целом (и в первую очередь — к политической истории), то обнаружим, что практически все ее этапы находятся в прямой связи с соответствующими этапами развития монгольской имперской системы. И станет понятным, в частности, почему именно в конце XIII в. могущественный временщик Ногай решился на открытый мятеж против законного хана Токты, а «замятия великая» началась в 1360-е гг., наконец — почему Золотая Орда окончательно распалась именно в первой четверти XV в. Прояснятся и некоторые аспекты русско-ордынских отношений — например, можно по-иному взглянуть на такие события, как свержение великого князя Владимирского Андрея Ярославича в 1252 г., восстание в Твери 1327 г. и др. (хотя в целом история русско-ордынских отношений в целом не является предметом рассмотрения в рамках настоящей книги).
Таким образом, предмет настоящей книги — это история Золотой Орды в связи с историей Монгольской империи и монгольской имперской государственности, и именно в таком контексте автор намерен рассмотреть основные аспекты золотоордынской истории, включая ее политическое развитие, государство и право, экономику, культуру, международные связи. Полагаем, что подобный подход может послужить отправной точкой для дальнейших исследований Золотой Орды по целому ряду направлений и, возможно, новым находкам и открытиям, которые существенно дополнят наше представление об этом государстве.
Глава I.
Становление Золотой Орды
Улус Джучи и его первые правители
Малочисленность и противоречивость сведений по ранней истории Улуса Джучи является причиной появления противоречивых версий относительно времени его образования, первоначальных границ и т. д. Сложность этого вопроса усугубляется еще и тем, что приходится использовать понятия как «Улус Джучи» (именно таким было формальное название этого государства), так и «Золотая Орда» (под таким названием оно наиболее широко известно в историографии). При этом даты, связанные с возникновением Улуса Джучи и Золотой Орды, далеко не идентичны.
Вопрос о начале существования Улуса Джучи неоднократно поднимался в литературе. Традиционно это событие принято связывать с 1207 или 1208 г., когда Джучи, старший сын Чингис-хана, совершил удачный поход против «лесных народов» (предков современных бурят) в Западной Сибири. Довольный его успехами, создатель Монгольской империи выделил ему, первому среди своих сыновей, собственный удел на вновь завоеванных землях.[10] Таким образом, первоначально Улус Джучи располагался на территории Западной Сибири и Северо-Западного Казахстана. Сразу стоит отметить, что другие сыновья Чингис-хана в то время собственных уделов не получили, что свидетельствует о более высоком статусе Джучи и, соответственно, особом статусе самого улуса, который впоследствии возглавляли его потомки. Говорить о какой-то самостоятельности и Улуса Джучи в начале XIII в. не приходится: он являлся неотъемлемой частью империи Чингис-хана, и старший сын правителя, по сути, являлся не более чем наместником своего отца, хотя и обладал определенными правами по управлению, т. е. своего рода автономией.
В некоторых восточных источниках и особенно в последующей историографии неоднократно поднимался вопрос о том, был ли Джучи родным сыном Чингис-хана: он родился после того, как его мать Борте побывала в плену у племени меркитов, и время ее пребывания в плену было настолько неопределенным, что Джучи мог оказаться как сыном основателя монгольской империи, так и сыном меркитского нойона, захватившего Борте в плен.[11] Однако сам Чингис-хан никаких сомнений в своем отцовстве никогда не выказывал, и наделение Джучи улусом намного раньше, чем других сыновей от Борте, доказывает это. Кроме того, статус сыновей и последующих потомков Джучи в качестве членов рода Чингис-хана никогда в дальнейшем не оспаривался другими Чингизидами: Джучиды являлись не только полноправными правителями Улуса Джучи — Золотой Орды, но и активными участниками имперской политики.
Более четко статус Улуса Джучи оформился в начале 1220-х гг., когда наряду с Джучи собственные улусы получили и другие сыновья Чингис-хана: примерно к 1224 г. относится появление тех самых улусов, на основе которых потом и возникли государства потомков Чингис-хана, в традиционной тюрко-монгольской историографии называвшиеся по именам его сыновей. Улус Джучи, или Золотая Орда, к этому времени включал в себя Хорезм и часть Восточного Дешт-и Кипчака (Половецкой степи). В Улус Чагатая (Чагатайский улус) входили Мавераннахр (значительная часть Средней Азии) и часть Восточного Туркестана (совр. Синьцзяна). Улус Угедэя занимал часть Восточного Туркестана, Памир и Северо-Западную Монголию. Наконец, Коренной юрт, который после смерти Чингис-хана должен был отойти к его младшему сыну Тулую, включил собственно Монголию, а также китайские области, завоеванные к этому времени монголами.[12]
Таким образом, формально основателем Улуса Джучи являлся старший сын Чингис-хана, по имени которого это государство и получило свое официальное название. Тем не менее, фактическим создателем Золотой Орды, безусловно, являлся Бату — сын и наследник Джучи. Именно в его правление джучидское государство приобрело более-менее оформленные границы, широкую автономию, были закреплены отношения Джучидов с правителями Монгольской империи и других улусов Чингизидов.
В начале 1227 г. Джучи умер, причем в источниках нет единства относительно причин его кончины. Официальной версией является смерть от болезни, и она представляется наиболее правдоподобной. Тем не менее, в некоторых источниках высказывается предположение, что Джучи в последние годы вызывал недоверие своего отца, подозревавшего старшего сына в неподчинении, и мог быть отравлен по приказу самого Чингис-хана или своего следующего по старшинству брата Чагатая. Наконец, есть и третья версия, дошедшая до нас в степных преданиях, — о гибели Джучи на охоте от копыт свирепого хромого кулана.[13]
У Джучи оставалось большое количество сыновей — по некоторым сведениям, около сорока. Поскольку некоторые из них рождались от официальных жен, а другие — от наложниц, их порядок в семейной иерархии не соответствовал возрастному старшинству. Официально ближайшим наследником Джучи считался Орду, его сын от старшей супруги, а следующим шел Бату, который и возглавил Улус Джучи после смерти отца. Именно Бату считается фактическим основателем Золотой Орды в тех ее границах, в которых она просуществовала в течение нескольких столетий.
Почему же именно Бату стал наследником отца? Согласно средневековой историографической традиции, Орду, любивший младшего брата, добровольно отказался от своего
права на Улус Джу чи в пользу Бату. Однако есть основания полагать, что его могли вынудить к этому родственники из Каракорума, в частности — Борте, старшая супруга Чингис-хана. Хотя и Орду, и Бату приходились ей внуками через ее старшего сына Джучи, Бату был еще и сыном ее племянницы Уки-хатун, т. е. по крови был ей ближе, чем Орду, и мог в большей степени находиться под ее влиянием и влиянием ее родичей из племени кунграт.[14]
Как бы то ни было, но, возглавив крупнейший улус Монгольской империи, Бату, которому к моменту смерти отца было не более восемнадцати лет, волей-неволей был вынужден принять участие в имперской политике. Поскольку сам Чингис-хан скончался полгода спустя после смерти Джучи, в августе 1227 г., Бату лишился своего самого могущественного покровителя, и ситуация в империи стала складываться не в его пользу.
Во-первых, его дядья Чагатай и Угедэй сочли, что потомство их старшего брата получило слишком обширное владение, и решили пересмотреть границы Улуса Джучи. Об этом свидетельствует тот факт, что ряд среднеазиатских владений, ранее принадлежавших Джучи, с 1230-х гг. попал под власть Чагатая, а сибирские владения Джучидов перешли под контроль Угедэя и его потомства.[15]
Во-вторых, сыновья Чингис-хана, по-видимому, не слишком доверяли Бату, поскольку, согласно средневековым источникам, он после участия в курултае 1229 г., на котором Угедэй был избран новым монгольским ханом, не вернулся в свой улус, а остался при дяде. В течение какого-то времени он, вероятно, пребывал при ханском дворе в Монголии, а затем, в 1230–1234 гг., вместе с Угедэем участвовал в войне против китайской империи Цзинь. А между тем как раз в это время под командованием полководца Субэдэя, выдающегося сподвижника Чингис-хана, и нойона Кугудэя вели боевые действия в Поволжье и Приуралье, т. е. в тех регионах, которые должны были войти в состав Улуса Джучи, и, следовательно, самому правителю следовало бы участвовать именно в этих событиях.[16]
Однако тот факт, что Бату несколько лет провел при Угедэе, в конечном счете оказался в его пользу. За это время монгольский хан убедился в верности и покладистости племянника и начал выказывать ему свое доверие. Кроме того, участие в боевых действиях против Цзинь давало Бату право претендовать на часть завоеванных территорий: на курултае в 1235 г. Джучидам был выделен округ Пинъянфу в провинции Шаньси, доходы с которого должны были поступать в их казну.[17]
Бату — фактический создатель Улуса Джучи
На том же курултае было принято решение, ставшее судьбоносным в жизни Бату и в истории Улуса Джучи — о большом походе на запад. При этом большая часть территорий, начиная от Урала и Поволжья и далее «до последнего моря», должна была войти в состав владений Бату: по-видимому, это должно было стать своеобразной компенсацией за те области, которые Чагатай и Угедэй отторгли от Улуса Джучи после смерти Чингис-хана. Тем не менее, расширение Монгольской империи было провозглашено общим «семейным делом» всех потомков Чингис-хана: наряду с Бату и тремя его братьями (Орда, Шибан, Тангут) в походе приняли участие сыновья Угедэя — Гуюк и Кадан, сын Чагатая Байдар и внук Бури, сыновья Тулуя — Мунке и Бюджек, а также Кулькан, самый младший сын Чингис-хана.[18] Судя по всему, Бату и на этот раз не было доверено руководство походом по расширению его владений: по сведениям восточных источников, вышеперечисленные Чингизиды вели самостоятельные боевые действия, не согласовывая их с правителем Улуса Джучи.
В 1236 г. объединенные войска одиннадцати потомков Чингис-хана вторглись в Волжскую Булгарию, которая была покорена к осени 1237 г. При этом ряд местных правителей сначала выразил покорность Чингизидам, однако вскоре восстал против них,[19] и после жестокого подавления восстания в Поволжье было введено прямое правление монголов. Впоследствии именно территория Волжской Булгарин стала центром державы Бату — Золотой Орды: именно здесь располагалась столица Сарай, основная административная и торговая инфраструктура государства. В этот же период были окончательно разгромлены племена кипчаков (половцев), начало войне с которыми положил еще Чингис-хан в середине 1210-х гг.
В течение декабря 1237 — апреля 1238 гг. монгольские войска воевали в Северо-Восточной Руси. За это время были разгромлены крупные княжества этого региона — Муромо-Рязанское и Владимиро-Суздальское, захвачены и разорены такие города, как Рязань, Коломна, Москва, Тверь, Владимир, Суздаль и ряд других. Крупные и богатые города Ростов и Углич предпочли сдаться, что спасло их от разрушения.
Великий князь владимирский Юрий Всеволодович, не оказав поддержки Рязани и оставив на собственных сыновей столицу, Владимир-Залесский, сам отправился на север, где, став лагерем на реке Сить, начал сбор войск подвластных ему князей для отпора монголам. Однако монголы под командованием военачальника Бурундая оказались там раньше, чем войска были собраны. Согласно летописной традиции, на р. Сить 4 марта 1238 г. состоялась жестокая битва, в которой русские войска потерпели поражение, а великий князь погиб. Однако персидский историк Рашид ад-Дин ничего не сообщает о сражении, а просто упоминает, что монголы неожиданно напали на лагерь Юрия Всеволодовича, который был схвачен и казнен.[20]
Весной 1238 г. монголы под командованием самого Бату добрались до границ Новгородской земли и после продолжительной осады захватили ее форпост Торжок, после чего довольно неожиданно отступили. По мнению исследователей, причиной отступления стала распутица, не позволившая монгольской коннице продвинуться далее на север. Однако, по-видимому, Бату довольствовался тем, что Новгород, в отличие от Рязанского и Владимирского княжеств, не проявил враждебности. Последним эпизодом «русской» кампании 1237–1238 гг. стало взятие в мае 1238 г. города Козельска — форпоста Черниговского княжества. Небольшой городок сдерживал завоевателей в течение семи недель, причем за время осады и штурма здесь погибло несколько тысяч монголов, включая ряд военачальников. Несомненно, к этому времени монголы понесли на Руси значительные потери, которые не имели возможности восполнить вдали от собственных владений. Поэтому тот факт, что черниговские князья после взятия Козельска не начали военные действия, позволил Бату отойти в степи, не придавая своему отходу характер отступления. Отдых монгольских войск после кратковременной, но трудной и кровопролитной кампании 1237–1238 гг. продлился около года. Однако все это время Бату не бездействовал. Во-первых, его военачальники подавили очередное восстание кипчаков в Южном Поволжье. Во-вторых, вскоре после возвращения из Северо-Восточной Руси Бату направил письмо монгольскому хану Угедэю, в котором жаловался на то, что некоторые Чингизиды вели себя слишком уж самостоятельно, не выказывая ему никакого уважения. В ответ хан строго отчитал собственного сына Гуюка, Бури (внука Чагатая) и Мунке (сына Тулуя).[21] Более того, если Мунке еще упоминается в источниках в связи с боевыми действиями в Южной Руси в 1239 г., то Гуюк после 1238 г. в западном походе, по-видимому, больше не участвовал. Главным же последствием жалобы Бату стало то, что в дальнейшем продвижении на Запад он все же был утвержден в качестве верховного военачальника, и остальные Чингизиды должны были подчиняться ему (а фактически — вышеупомянутому полководцу Субэдэй-багатуру, который находился при Бату[22]).
Военные действия 1239–1241 гг. в историографии нередко рассматриваются как второй монгольский поход на Русь — на этот раз уже на Южную. Однако фактически это была серия рейдов, в ходе которых монголы, захватив тот или иной город, уходили обратно в южнорусские степи. Именно так в 1239 г. были взяты Чернигов и Переяславль-Южный, в 1240 г. — Чернигов и Киев, в 1241 г. — Галич, Владимир-Волынский и ряд других городов Галицко-Волынского княжества. Как бы то ни было, нет никакого основания считать взятие Киева в декабре 1240 г. началом «монголо-татарского ига» на Руси, как полагали многие советские исследователи этих событий.[23]
А вот поход на Восточную Европу в 1241–1242 гг. представлял собой уже единую кампанию, по продолжительности, впрочем, сопоставимую с походом на Северо-Восточную Русь 1237–1238 гг. В марте монголы тремя колоннами одновременно вторглись на территорию Польши, Венгрии и Трансильвании, а уже в начале апреля одержали две крупнейшие победы над европейским рыцарством: 9 апреля при Легнице в Польше и И апреля на р. Шайо в Венгрии. И если военные действия в Польше после этого не были столь уж эффективны, то победа в Венгрии фактически отдала эту страну под контроль монголов: события весны 1241 — весны 1242 гг. в венгерской историографии получили название
Фактически в это время начала складываться западная граница владений Золотой Орды: под ее непосредственным управлением оказались степные территории на границе с Галицко-Волынской Русью, некоторые владения на Балканах, тогда как ряд государств и регионов Восточной Европы (Болгария, Валахия, Сербия, некоторые области Венгрии) признали вассальную зависимость от Бату, которая сохранялась до рубежа XIII–XIV вв.
Отступление монголов из Венгрии весной-летом 1242 г. после столь впечатляющих побед породило целый ряд исключающих друг друга объяснений. Востоковеды склонны считать, что причиной стало получение Бату вести о смерти хана Угедэя (ум. в декабре 1241 г.): якобы в таких случаях Чингизидам следовало прекращать все боевые действия и отправляться на курултай в Монголию для избрания нового хана. Российские историки на протяжении нескольких веков заявляли, что причиной отступления стала ^прекращающаяся «освободительная борьба русского народа» в тылу монгольских войск, не принимая во внимание того, что русские войска даже приняли участие в походе на Европу. Западные же исследователи уверены, что непобедимое европейское рыцарство остановило кочевников на границе с Германией, ссылаясь на соответствующие сообщения средневековых хроник (в которых, впрочем, речь идет всего лишь о небольшом отряде монголов, фактически случайно оказавшемся на границе Священной Римской империи и отступившем после стычки с войском местного феодала).[24]
По нашему мнению, истинной причиной отступления было достижение целей похода. Во-первых, были окончательно разгромлены старые враги монголов — кипчаки-половцы и «наказаны» венгры за то, что предоставили им убежище. Во-вторых, добравшись до Венгрии, монголы убедились, что здесь заканчивается степная зона, и дальнейшие территории непригодны для жизни кочевников, так что завоевание их не имеет смысла, а добиться от них признания власти монголов можно другими способами — в частности, дипломатией. Именно с этим связана активная переписка монгольских монархов с их европейскими коллегами в течение всего XIII в.
Как бы то ни было, но в 1242 г. Бату вновь оказался на Волге, завершив карьеру полководца, не принесшую ему, впрочем, лавров выдающегося военачальника. Зато деятельность в качестве правителя позволила ему в полной мере проявить свои таланты администратора и политика. Не ведя никаких серьезных войн, в течение 1242–1256 гг. он сумел создать эффективную систему управления в завоеванных областях Поволжья и Приуралья, установить сюзеренитет над рядом русских княжеств, правителями Грузии и Армении, Сельджукским султанатом в Малой Азии и рядом областей Ирана, а также, как уже отмечалось, восточноевропейскими регионами. С именем Бату связано основание ряда золотоордынских городов — Сарая (столицы Золотой Орды), Укека, Казани и Хаджи-Тархана в Поволжье, Солхата в Крыму, Маджара на Северном Кавказе и др.
Участие в расширении золотоордынских владений различных представителей рода Чингис-хана предполагало, что некоторые из завоеванных территорий должны быть переданы им. Так, например, есть основания полагать, что некоторые улусы в южнорусских степях принадлежали потомкам других сыновей Чингис-хана — в частности, Мауци, сыну Чагатая, и Кадану, сыну Угедэя.[25] Однако большинство новых территорий было распределено между потомками Джучи. Наиболее значительные улусы получили, естественно самые старшие из братьев Бату — Орду, Шибан, Тангут, Бувал и его потомки, Туга-Тимур и др.
Бату, справедливо считающийся фактическим основателем Золотой Орды, несомненно, внес огромный вклад в создание ее системы управления, развитие городской инфраструктуры и экономики. Однако нет никаких оснований рассматривать его как сепаратиста, стремившегося к независимости своего улуса; также он никогда не обладал ханским титулом, т. е. не был суверенным государем. Напротив, на протяжении всего своего правления он тесно связывал свое будущее с Монгольской империей и весьма активно участвовал в политических событиях, происходивших в ней в середине XIII в. А его обширные владения и многочисленные войска являлись ресурсом, позволившим ему добиться влияния в имперских делах и со временем стать едва ли не самым могущественным человеком в Монгольской империи.
Так, после смерти Угедэя Бату поддержал его вдову Туракину, которая в 1242–1246 гг. являлась регентшей Монгольской империи. Тот факт, что в течение всего своего правления вдова Угедэя постоянно противостояла различным претендентам на трон, оказался весьма на руку наследнику Джучи: между ним и Туракиной был достигнут своеобразный компромисс: она не пыталась контролировать отдаленную Золотую Орду, а он не вмешивался в дела в Каракоруме, постепенно накапливая влияние и силы для дальнейшего участия в имперской политике.
В 1246 г. курултай в Монголии избрал новым ханом Гуюка — старшего сына Угедэя, и Бату, который во время западного похода неоднократно конфликтовал с ним, тем не менее поддержал его избрание, приказав своим братьям, отправленным на курултай, поддержать его. В благодарность Гуюк в течение какого-то времени также не вмешивался во внутренние дела Улуса Джучи. Однако по мере укрепления своей власти новый хан стал пытаться ограничивать статус Бату. Начал он с того, что в каждом из государств, вассальных Золотой Орде, назначил двух правителей, один из которых был сторонником Бату, другой же не пользовался его поддержкой. Так были назначены два великих князя на Руси — Александр Невский в Киеве и его брат Андрей во Владимире, два грузинских царя — Улу Давид и его двоюродный брат Давид Нарини, два сельджукских султана — братья Изз ад-Дин Кей-Кавус II и Рукн ад-Дин Килич-Арслан IV.[26] Это решение серьезно подорвало позиции правителя Улуса Джучи на Кавказе и в Малой Азии, ослабило его контроль и над русскими землями. Вскоре наместники Бату были вытеснены и из тех владений в Иране, которые были переданы ему еще Угедэем.
Какие-либо другие действия против Бату Гуюк предпринять не успел. Во-первых, Бату, будучи расчетливым политиком, не давал хану никаких формальных поводов для недовольства и, тем более, для карательных санкций. Во-вторых, у Гуюка было немало проблем и внутри империи, так что тратить все время и силы на конфликты с Бату у него не было возможности. Тем не менее, в 1248 г. хан, разгневанный постоянными отговорками Бату прибыть к нему лично, выступил во главе крупных вооруженных сил в направлении его владений. Хотя формально монгольский хан объяснял свои действия желанием встретиться с правителем Улуса Джучи на нейтральной территории, ни у кого не было сомнений в том, что Гуюк намерен начать боевые действия против своего двоюродного брата. Недалеко от Самарканда хан неожиданно скончался при невыясненных обстоятельствах.[27] И хотя даже современники обвиняли Бату в его отравлении, нельзя не отметить, что Гуюк своими действиями восстановил против себя практически все политические силы в империи, так что его гибель была выгодна не только правителю Золотой Орды, но и многим другим.
Тем не менее, именно Бату больше всех выиграл от смерти монгольского хана. И, как и в период предыдущего междуцарствия, старался всячески затянуть проведение курултая по избранию его преемника, одобрив в качестве регентши совершенно неспособную к управлению Огул-Гаймиш — вдову Гуюка, которая по своим способностям уступала даже Туракине, также не блиставшей дарованиями. Полагаем, выбор такой кандидатуры должен был подчеркнуть показную незаинтересованность Бату в имперских делах, тем более что вскоре он отказался от предложения самому стать монгольским ханом, заявив, что ему вполне достаточно власти в собственных обширных владениях.[28]
Однако подобная позиция Бату, несомненно, была неискренней. Он прекрасно понимал, что от того, кто станет следующим ханом Монгольской империи, будет зависеть и статус Золотой Орды, а потому не собирался пускать на самотек процесс избрания нового монарха. После трех лет переговоров и негласных обсуждений (1248–1251 гг.) Бату определился с кандидатурой и предложил в качестве нового хана Мунке — старшего сына Тулуя. Мунке считался другом Бату, кроме того, его мать, Сорхактани-бэки, и во время регентства Туракины, и в правление Гуюка являлась главной союзницей Бату. Поэтому в 1251 г. состоялся курултай, ведущую роль в котором сыграли два брата Бату — Берке и Туга-Тимур (по другим сведениям — Берке и Сартак, сын Бату), которые явились на мероприятие во главе 20 000 воинов и буквально навязали участникам волю золотоордынского правителя.
После избрания Мунке влияние Бату в Монгольской империи достигло апогея. Прежде всего, он сохранил статус главы рода Чингизидов и соправителя хана в качестве правителя западного крыла Монгольской империи. Более того, в «Истории завоевателя мира» Джувейни он фигурирует под таинственным титулом «каан-ака», т. е. буквально «старший хан». В исторических сочинениях кавказских современников он также упоминается с титулом «ханский отец» (используется византийский эквивалент «василеопатор»).[29] Это позволяет говорить, что Мунке фактически признал старшинство Бату не только в семейной, но и имперской иерархии. В источниках упоминается, что после вступления Мунке на престол правители западных вассальных государств стали приезжать на утверждение именно к Бату, а не в Каракорум, что он выдавал вассалам и купцам свои ярлыки. Это также заставляет предположить у него наличие особого статуса, фактически равного ханскому, поскольку правом издания ярлыков обладали только ханы как верховные правители. Впрочем, следует иметь в виду, что новый титул Бату не означал, что он стал независимым правителем: его статус был актуален именно в масштабе Монгольской империи, так что считать наследника Джучи первым золотоордынским ханом было бы ошибкой. Право издания ярлыков явилось, по сути, его личной привилегией, а не неотъемлемым правом золотоордынских правителей.
Мунке, вскоре после своего избрания столкнувшийся с заговором сторонников рода Угедэя (семейство которого по решению курултая 1251 г. навсегда было лишено права занимать ханский трон), начал репрессии против своих политических противников, позволив и Бату самостоятельно расправиться с рядом представителей рода Чагатая и Эльджигитая (племянника Чингис-хана).[30] Тогда же, в 1252 г., на Руси происходит смена великого князя: Андрей Ярославич был заменен своим старшим братом Александром Невским — событие, вошедшее в русские летописи под названием «Неврюева рать», поскольку для свержения Андрея на Русь были направлены войска под командованием полководца Неврюя. Причиной, по-видимому, стало то, что Андрей, являясь ставленником Гуюка (или его вдовы Огул-Гаймиш), вероятно, стал на сторону его потомков в противостоянии с Мунке и Бату.[31]
Произошли изменения и в еще одном государстве, находившемся в вассальной зависимости от Бату — Сельджукском султанате, который подчинился Золотой Орде. В результате поражения сельджукского султана Гияс ад-Дина Кей-Хосрова II в битве при Кеседаге.[32] Вскоре после этого султан направил своих послов к монголам с изъявлением покорности, но не к Байджу-нойону — наместнику монгольского хана в Иране, нанесшему ему поражение, а к Бату, правителю более отдаленного Улуса Джучи.[33] Его старший сын и преемник Изз ад-Дин Кей-Кавус II последовал примеру отца, что вызвало негативную реакцию со стороны Байджу, который поддержал претензии на трон Рукн ад-Дина Килич-Арслана IV — брата и соперника Кей-Кавуса.[34] В 1249 г. Гуюк, как уже отмечалось, стремясь показать, что Сельджукский султанат является вассалом именно монгольского хана, а не Бату, утвердил в качестве султана Килич-Арслана. Впрочем, после переворота Мунке в 1251 г. контроль над западными улусами империи и всеми вассальными государствами был передан именно Бату, так что Байджу пришлось на время смириться с положением дел.[35]
Соперничество братьев в начале 1250-х гг. привело к вооруженному конфликту, и они, стремясь выйти из подчинения Байджу, отправились на суд к Бату вместе со своим младшим братом Алла ад-Дином Кей-Кубадом II, также предъявившим претензии на трон. Однако по пути Кей-Кубад был убит братьями, в результате чего Бату пришлось сохранить
Казалось, между Каракорумом и Сараем, столицей Золотой Орды, основанной Бату, сложились самые идеальные отношения, но вскоре они стали ухудшаться. По-видимому, по мере укрепления своей власти Мунке решил, что статус Бату слишком высок и подрывает его собственный авторитет. Поэтому, не выказывая открытой неприязни к соправителю (как это делал в свое время Гуюк), Мунке постепенно стал уравнивать Бату в правах с остальными правителями чингизидских улусов. Так, сначала он отказал золотоордынскому правителю в праве получать со своих владений в Монголии и Китае больше доходов, чем это было определено официально — под предлогом, что подобные дополнительные выплаты разорят имперскую казну. Затем направил в Улус Джучи и вассальные ему государства своих чиновников для переписи населения. Наконец, в 1253 г. Бату получил ханский приказ выделить 20 % своих воинов для похода на Иран под командованием Хулагу — младшего брата Мунке. Интересно отметить, что все действия Мунке осуществлялись в полном соответствии с правовыми нормами и Бату не мог им противиться — ведь это означало бы, что он не подчиняется хану, для избрания которого сам же приложил столько усилий!
Поэтому он, как и Мунке, решил не проявлять открытого противодействия. Так, он постарался затянуть процесс переписи населения: в результате в Улусе Джучи и вассальных государствах она была проведена лишь в конце 1250-х гг., т. е. уже после смерти Бату. Точно так же, формально подчинившись приказу предоставить войска Хулагу, он дал понять ханскому брату, что не одобряет его дальнейшее движение, и будущему ильхану до самой смерти Бату пришлось стоять на Амударье, поскольку он не осмеливался вызвать гнев соправителя своего брата дальнейшим продвижением в Иран.[37]
Несмотря на охлаждение отношений, формально Бату и Мунке оставались союзниками и соправителями. Мунке даже согласился утвердить в качестве наследника Бату в Улусе Джучи (и, соответственно, своего будущего соправителя) его старшего сына Сартака, который прибыл к хану, был им обласкан и получил необходимые подтверждения своих полномочий. Это, по нашему мнению, также указывает на то, что Бату отнюдь не стремился к независимости Золотой Орды и видел залог могущества своего улуса именно в составе Монгольской империи, при полном соблюдении принципов организации власти и правового регулирования по имперскому образцу.
Правление Берке
Бату скончался в начале 1256 г., оставив своим наследникам обширный и богатый улус, высокий статус в семействе Чингизидов, а также целый ряд нерешенных проблем как внутри Золотой Орды, так и в ее отношениях с Монгольской империей, другими улусами Чингизидов и соседними государствами. Его брату и преемнику Берке пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить то, что создал Бату.
На основании сообщений средневековых источников можно утверждать, что Берке, седьмой по своему статусу сын Джучи, стал активно участвовать в политической жизни Золотой Орды уже на рубеже 1240–1250-х гг. Современный ему придворный историк делийского (индийского) султана Джузджани даже дает понять, что он являлся фактическим соправителем своего брата Бату.[38] Однако есть все основания усомниться в истинности сообщения этого автора, который всячески стремится идеализировать образ Берке как первого мусульманского правителя Золотой Орды и, соответственно, представить его более значительной политической фигурой, чем тот являлся на самом деле. Тем не менее, именно Берке в 1251 г. был отправлен в Монголию для организации курултая с целью возведения Мунке на ханский трон, став, таким образом, политиком общеимперского масштаба.
Впрочем, вся деятельность Берке при жизни Бату не была самостоятельной, тогда как после смерти старшего брата он остался главой семейства Джучидов и в качестве такового имел основания претендовать на власть в Золотой Орде, однако возможности реализовать свои амбиции не имел. Выбор правителя Улуса Джучи оставался за монгольским ханом Мунке, который еще при жизни Бату утвердил в качестве его наследника Сартака — старшего сына самого Бату. Согласно историографической традиции, Сартак исповедовал христианство в его несторианском варианте, тогда как Берке придерживался ислама, и якобы именно это стало причиной их взаимной неприязни.[39] Однако, учитывая высокую степень религиозной толерантности Чингизидов (особенно на раннем этапе истории Монгольской империи и Чингизидских государств), есть основания усомниться в этом. Несомненно, Берке видел в Сартаке соперника в борьбе за власть, незаконно ставшего правителем в обход старейшего в роду Джучидов. Поэтому, когда Сартак неожиданно скончался после пира у Беркечара (родного брата Берке по отцу и матери), ни у кого не возникло сомнений в том, что именно Берке организовал его убийство. Однако устранение Сартака не принесло Берке желанной власти. Мунке, по какой-то причине не любивший Берке,[40] предпочел ему малолетнего сына Сартака — Улагчи, при котором регентшей должна была стать его бабушка Боракчин-хатун, вдова Бату.[41]
На какое-то время Берке оставил намерение бороться за власть, однако в 1257 г. Мунке лично решил возглавить боевые действия монголов против китайской империи Южная Сун, и брат Бату решил воспользоваться тем, что внимание хана оказалось отвлечено от событий на Западе. В том же 1257 (или 1258) г. Берке, по-видимому, устранил Улагчи, и тогда регентша Боракчин в попытке сохранить власть решила апеллировать к ильхану Хулагу, брату Мунке. Несомненно, этот шаг — еще одно подтверждение тесных связей Золотой Орды с Монгольской империей: улусная правительница, не имея возможности прибегнуть к покровительству непосредственно хана (которые был в далеком Китае), обратилась для разрешения конфликта к его законному представителю — правителю улуса, ближайшего к Золотой Орде. Тем не менее Берке обвинил ее в измене и приказал казнить.[42] После этого он при полном согласии потомков Джу чи и золотоордынской знати провозгласил себя правителем.
Вполне возможно, впрочем, что официально приход Берке к власти в Золотой Орде произошел в 1259 г., когда он мог получить известия о смерти Мунке во время осады одного из китайских городов и воспользоваться последовавшим междуцарствием. И не прогадал: как известно, за смертью хана последовала междоусобная борьба его братьев Хубилая и Арик-Буги. Номинальным победителем в четырехлетней борьбе стал Хубилай, сумевший пленить Арик-Бугу и добиться своего признания в качестве преемника Мунке. Но реальными победителями стали правители трех остальных чингизидских улусов — Золотой Орды, Чагатайского улуса и Ильханата! Не вмешиваясь в борьбу братьев, они тем не менее не допустили ни казни Арик-Буги, ни восстановления контроля имперских чиновников над делами в их улусах.
Таким образом, Берке стал первым золотоордынским правителем, который пришел к власти без утверждения из Каракорума. И Хубилаю, имевшему множество проблем в Монголии и Китае, пришлось
Поддержка Берке Арик-Буге нашла отражение даже в денежной политике Золотой Орды. Еще в первой трети XIII в. в Монгольской империи стало практиковаться выделение правителю каждого улуса Чингизидов отдельных владений в других улусах. Именно так Бату в 1235 г. получил округ Пинъянфу (более 40 000 дворов) в Северном Китае — «коренном юрте»,[43] а потомкам Тулуя был выделен в составе Улуса Джучи город Булгар с округой (или его часть). Естественно, речь шла не о прямом подчинении таких регионов тем правителям, которым они выделялись: просто наместники соответствующего правителя периодически направляли ему доходы с этого удела (так, наместником Бату в округе Пинъянфу был некий Бок-Буга из племени найман, которого затем при Берке сменил его внук Терэл[44]). Чтобы подчеркнуть право на получение таких доходов, в соответствующем владении могли чеканиться монеты с тамгой его номинального владетеля. Так, в Булгаре чеканились монеты с тамгой хана Мунке (не как монгольского хана, а члена рода Тулуя, имевшего право на получение доходов с этого региона). А когда началась борьба между Хубилаем и Арик-Бугой, Берке приказал чеканить в Булгаре монеты с тамгой Арик-Буги, признавая его, таким образом, наследником Мунке и, следовательно, более легитимным претендентом на монгольский трон.[45]
Хубилай отреагировал на действия Берке тем, что конфисковал принадлежавший золотоордынскому правящему семейству китайский округ Пинъянфу в провинции Шаньси, а также владения Джучидов в Средней Азии. Источники сообщают, в частности, что в Бухаре был вырезан золотоордынский гарнизон, осуществлявший контроль над той частью города, которая находилась во владении Джучидов.[46]
Впрочем, вряд ли Берке нуждался в сохранении этих земель, которые, как уже отмечалось, лишь давали некоторый доход в золотоордынскую казну в денежной форме, и этот доход отнюдь не компенсировал выплат из Улуса Джучи в имперский бюджет, которые теперь мог не платить сам Берке. Ведь в ответ на действия Хубилая он санкционировал уничтожение монгольских сборщиков налогов в вассальных государствах, в т. ч. и в русских княжествах. Таким образом, избиения (по другим сведениям — всего лишь изгнание) монгольских чиновников на Руси в 1262 г., обычно трактуемые в отечественной историографии как пример антиордынской борьбы, на самом деле были этапом в борьбе самой Золотой Орды (и подконтрольного ей «русского улуса») за независимость от Монгольской империи.[47]
Убедившись, что непосредственной угрозы его власти в Улусе Джучи со стороны Монгольской империи нет, Берке предпринял попытку вернуть Золотой Орде те владения, которых она лишилась в результате политики Гуюка и Мунке — в первую очередь, Азербайджан, в это время находившийся под контролем ильхана Хулагу. В результате именно Берке начал первую в Монгольской империи войну между улусами — не гражданскую войну за трон, а именно войну за передел владений, которая длилась с переменным успехом около ста лет.
Причиной войны являлись спорные территории между Золотой Ордой и Ильханатом — причем не только Азербайджан, но и другие кавказские регионы, а также ряд областей в Иране и Сельджукский султанат. Все эти территории при Бату находились под контролем Золотой Орды, однако сначала Гуюк вытеснил его наместников из Ирана, затем Мунке поддержал своего брата Хулагу в борьбе за Иран, Азербайджан и установление сюзеренитета над Грузией и сельджуками. Убедившись, что Хубилай не сможет помочь Хулагу, как это делал его старший брат, Берке решил вернуть свои законные владения военными средствами.
Поводов для развязывания боевых действий против Хулагу у него накопилось предостаточно, и все они, как ни странно, были вполне в рамках монгольской имперской правовой традиции. Прежде всего, Хулагу задержал выплату Берке добычи, полученной во время похода на Багдадский халифат: Берке по закону имел право на ее долю как правитель, отправивший свои войска на помощь Хулагу (хотя на самом деле это сделал еще Сартак). Кроме того, Хулагу, по-видимому, не доверявший золотоордынским военачальникам из числа Джучидов (т. е. родных и внучатых племянников Берке), обвинил их в заговоре против себя и потребовал от Берке наказать их. Золотоордынский правитель в ответ заявил, что Хулагу сам волен решить их судьбу, вероятно, надеясь на то, что тот не менее великодушно простит их и вышлет в Улус Джучи, однако Хулагу «поймал его на слове» и приказал казнить обвиняемых.[48] Таким образом, поводом для войны против Хулагу стала месть за беззаконно казненных родичей — ведь судьбу Чингизидов полагалось решать на семейном совете представителей всех улусов потомков Чингисхана.
В 1262–1263 гг. Берке и Хулагу совершили несколько набегов на владения друг друга. Несмотря на то что войска обоих противников достаточно далеко продвигались во вражеские владения и одержали ряд значительных побед, было очевидным, что конфликт зашел в тупик и без привлечения дополнительных сил его решение невозможно. В результате Хулагу (а после его смерти в 1265 г. — его сын и наследник Абага) заручился поддержкой Византийской империи и попытался привлечь на свою сторону крестоносцев, тогда как Берке заключил союз с могущественной ближневосточной державой — Мамлюкским султанатом. При этом интересно отметить, что оба правителя, которые обосновывали свои действия перед другими Чингизидами ссылками на имперские законы и чингизидские традиции, привлекали союзников, упирая на единство вероисповедания. В результате в средневековой историографии сложился стереотип, что мусульманин Берке вместе с единоверцами-мамлюками вел «священную войну» против ильханов, склонявшихся к христианству и стремившихся объединить христиан Средиземноморья и Ближнего Востока на совместную борьбу против мусульман.
В связи с этим следует сказать несколько слов о мусульманском вероисповедании Берке. О нем известно из средневековых восточных источников, которые с полным доверием принимаются рядом исследователей. Однако другие специалисты вполне обоснованно предлагают относиться к ним критически, поскольку авторы этих исторических сочинений сами являлись мусульманами и, соответственно, могли выдавать желаемую ситуацию в Золотой Орде за действительную. Согласно тюркской средневековой историографической традиции, Берке не только сам принял ислам, но и обратил в «истинную веру» всю золотоордынскую знать и войско в количестве нескольких десятков тысяч человек. Соответственно, в Золотой Орде началось строительство мечетей, развитие богословия и пр.[49]
С подобной трактовкой согласиться нельзя — ведь в таком случае хану Узбеку в первой четверти XIV в. не было бы нужды совершать в Золотой Орде религиозный переворот и вести многолетнюю войну за установление ислама в качестве государственной религии. Безусловно, широкого распространения ислама в Улусе Джучи в правление Берке не произошло. Однако и полностью отрицать его мусульманское вероисповедание не следует — ведь о нем упоминает также и Вильгельм де Рубрук, посланец французского короля Людовика IX к монгольским правителям, совершенно не заинтересованный в идеализации образа Берке как мусульманского правителя. Думается, что именно его фраза о том, что «Берка выдает себя за сарацина»,[50] является ключевой для понимания религиозной позиции Берке. Т. е. он наружно демонстрировал приверженность к исламу, на самом деле оставаясь истинным Чингизидом, поступавшим в соответствии с принципами и нормами монгольского имперского права — естественно, в той степени, в какой ему это было выгодно с политической позиции. Демонстрация же мусульманства должна была, во-первых, облегчить признание со стороны довольно значительной части подданных (булгар, хорезмийцев и др.), во-вторых, получить международное признание в качестве независимого правителя со стороны могущественных соседних государств, т. е. являлась условием для вхождения в
С этой целью Берке вступил в сложную религиозно-дипломатическую игру, связанную с восстановлением халифата после его уничтожения Хулагу в 1258 г.: в 1262 г. поддержанный им претендент ал-Хаким прибыл в Египет, где был признан местным султаном в халифском достоинстве.[51]
Одним из важнейших внешнеполитических событий эпохи Берке стало заключение Золотой Ордой стратегического союза с Мамлюкским султанатом в 1263 г. — союза, сохранявшегося даже при преемниках Берке, не проявлявших приверженности к исламу.[52] Установлением контактов с султанатом мамлюков в Египте Золотая Орда обязана соперничеству Джучидов с иранскими Хулагуидами. Начав войну с Хулагу, золотоордынский правитель Берке восстановил против себя монгольского хана Хубилая, не мог он надеяться на поддержку и других чингизидских правителей, которые в 1260-е гг. сами вели междоусобные войны. Таким образом, его «естественным» союзником должен был стать сильнейший из государей мусульманского Востока — султан Египта. «Естественным», потому что Берке и сам являлся мусульманином, соответственно, он апеллировал к поддержке султана аз-Захира Бейбарса (четвертого монарха из мамлюкской династии Бахри) как единоверец и предложил ему совместно начать «священную войну» против «неверного» Хулагу.[53]
Впрочем, нельзя не отметить, что, несмотря на мусульманское вероисповедание и золотоордынского правителя, и египетского султана, порой между ними возникали некоторые недоразумения — в частности, по поводу Византийской империи.
Ко времени создания Золотой Орды Византийская империя уже пережила свой расцвет и, восстановленная в 1261 г. Михаилом VIII Палеологом, уже не могла играть такой роли в Европе, как в прежние века. «Зажатая» между могущественными державами — Золотой Ордой, государством Хулагуидов, мамлюкским султанатом в Египте, она была вынуждена лавировать между ними, однако порой это не удавалось. Так, в 1264 г., склоняясь к союзу с Хулагу, который воевал против мусульман, Михаил VIII решился на смелый поступок: задержал послов Бейбарса, направлявшихся к Берке с грамотами и дарами. Правитель Золотой Орды, возмущенный таким обращением с дипломатами, отреагировал немедленно: он приказал своим войскам двигаться на Константинополь, и императору пришлось обратиться за защитой… к султанту Бейбарсу, напомнив ему о прежних добрых отношениях и объясняя все случившееся недоразумением. И султан попросил Берке, вступившегося за его же, султана, послов, отозвать войска![54]
В том же 1264 г. в Византию прибыл свергнутый сельджукский султан Изз ад-Дин Кей-Кавус II (бывший вассал Золотой Орды), замененный ставленником ильхана Хулагу, а император решил посадить его в тюрьму — опять же, чтобы угодить ильхану! Однако за султана вступился Берке, отправивший для его спасения войска под командованием своего внучатого племянника и полководца Ногая, который в 1265 г. вторгся в северную Византию, разграбил местные селения и едва не захватил в плен самого императора Михаила VIII. Естественно, вскоре султан был передан Ногаю, который отправил его к Берке.[55] Выжидая удобного часа, Берке женил Кей-Кавуса на своей дочери Урбай-хатун, выделил ему в Крыму собственный удел.[56] В результате пребывание бывшего султана и его приверженцев нашло отражение в архитектуре и материальной культуре Крыма и Северного Кавказа даже XIV в., что подтверждается археологическими находками.[57] Кроме того, часть сторонников свергнутого султана проживала на территории Добруджи,[58] что в известной степени обеспечивало ордынским правителям контроль над Балканами.
Тем не менее, в силу политической ситуации, Золотой Орде так и не удалось вернуть Изз ад-Дину Кей-Кавусу II власть над Сельджукским султанатом, несмотря на то что в том же 1265 г. его брат и соперник Рукн ад-Дин Килич-Арслан IV был казнен монголами по доносу собственных сановников. На трон был возведен его малолетний сын Гияс ад-Дин Кей-Хосров III, а Кей-Кавус так и умер в Крыму в 1279 г.[59]
Правление Берке в Золотой Орде стало поворотным не только в связи с тем, что он стал первым фактически независимым правителем Улуса Джучи, но и с тем, что он первым из Джучидов стал активно использовать религиозный фактор для укрепления своей власти и международного признания. Впрочем, демонстрация мусульманского вероисповедания отнюдь не заставила Берке отказаться от политики религиозной толерантности, присущей всем Чингизидам. В частности, именно в его правление в Сарае была создана русская православная епархия. Кроме того, именно он стимулировал восстание православной Грузии против Ильханата и т. д.
Еще в 1245 г. грузинская правительница Русудан (дочь знаменитой царицы Тамары) решила сделать наследником своего сына Давида, для чего следовало получить одобрение Байджу, монгольского наместника в Иране. Однако она, как и современные ей сельджукские султаны, предпочла признать зависимость от более «отдаленного» правителя Золотой Орды и отправила сына к Бату, которому тот и принес присягу на верность. В противовес этому претенденту на грузинский престол Байджу выдвинул его двоюродного брата — также Давида (внебрачного сына царя Георгия IV, сына Тамары). Оба конкурента отправились в Каракорум для решения своего спора, и в 1249 г. оба были утверждены в качестве царей — подобно двум сельджукским султанам и двум великим князьям на Руси.[60] После смерти Бату хан Мунке передал Иран и Кавказ под власть своего брата Хулагу, в результате чего и грузинские цари — вассалы Улуса Джучи — попали под его контроль. В 1259 г. в Грузии произошло восстание, которое по очереди возглавили оба царя Давида. По предположению некоторых исследователей, восстание против Хулагу было инспирировано именно золотоордынским правителем Берке, надеявшимся вернуть Грузию под контроль Улуса Джучи.[61] Однако оно было жестоко подавлено иранскими Монголами, и с этого времени контроль Хулагуидов над Грузией стал окончательным. Отныне именно в ставку ильханов поступала дань из этого государства, грузинские цари приезжали к ним для разрешения своих споров, а некоторых потомки Хулагу даже казнили,[62] точно так же, как ордынские ханы — некоторых русских князей.
Несомненно, ориентация на ислам и союз с мусульманскими государствами стала одним из важнейших последствий правления Берке в Золотой Орде. Однако самому ему не удалось в полной мере воспользоваться плодами своей политики. В 1266 г. он умер «от почечных колик», и его смерть привела к очередному повороту в политике Золотой Орды, заставив преемников Берке вновь более активно включиться в имперскую политику.
Менгу-Тимур — первый хан.
Новый статус Золотой Орды в Монгольской империи
Согласно арабским источникам, формальным наследником Берке еще при его жизни являлся Менгу-Тимур, внук Бату (сын его второго сына Тутукана). Однако полагаем, что Берке провозгласил его своим преемником исключительно с целью заставить членов и сторонников семейства Бату смириться с его собственным приходом к власти. Кроме того, назначение наследником по воле предшественника далеко не всегда являлось исключительным основанием для претензий на трон в Золотой Орде и других государствах Чингизидов.[63] Поэтому неудивительно, что после смерти Берке в Золотой Орде произошла междоусобица, упомянутая русскими летописцами. Можно предположить, что в ней участвовали сторонники Менгу-Тимура и приверженцы Берке, стремившиеся передать трон младшему сводному брату Менгу-Тимура, Туда-Менгу (который, подобно Берке, был мусульманином); высказывались предположения и о претензия на трон Ногая, внучатого племянника Бату и Берке.[64] Тем не менее, в итоге у власти все же оказался Менгу-Тимур, в лице которого на трон вернулась династия прямых потомков Бату. Однако, являясь продолжателем рода Бату, новый правитель в большей степени оказался последователем политики своего двоюродного деда Берке.
Прежде всего, он продолжил курс на широкую автономию собственного улуса в рамках Монгольской империи. Он постоянно игнорировал попытки Хубилая добиться от него признания верховенства империи Юань. Так, он никак не отреагировал на ярлык хана Хубилая, которым тот формально утвердил его в качестве правителя Улуса Джучи.[65] К тому же 1267 г. относится и первый известный нам ярлык самого Менгу-Тимура, который он выдал русской православной церкви. Тем самым внук Бату, кажется, первым из золотоордынских правителей открыто предъявил претензии на ханское достоинство, что должно было существенно повысить статус Улуса Джучи в Монгольской империи.
Тем не менее, стремление к самостоятельности внутри собственного улуса отнюдь не означало, что Менгу-Тимур решил устраниться от общеимперских дел. Напротив, в течение всего своего правления он принимал деятельное участие в политике Монгольской империи и государств других Чингизидов. Уже вскоре после своего прихода к власти, в 1268 г., он вмешался в борьбу между Хайду, внуком Угедэя, и Бораком, правителем Чагатайского улуса. Поскольку Борак был ставленником Хубилая, Менгу-Тимур принял сторону Хайду и направил ему на помощь 30 000 воинов под командованием Беркечара, брата Берке. Годом позже разгромленный Борак, так и не получивший поддержки от императора Юань, был вынужден пойти на переговоры со своими победителями.[66]
В 1269 г. в долине р. Талас состоялся курултай с участием правителей и царевичей из улусов Джучи, Чагатая и Угедэя. На этом курултае было принято два важнейших решения: во-первых, как уже упоминалось выше, правители трех улусов объявили себя ханами, равными по статусу друг другу. Во-вторых, Хайду и Менгу-Тимур отторгли от Чагатайского улуса около трети территории в свою пользу — позволив, впрочем, Бораку компенсировать потери за счет похода против ильхана Абаги — последнего улусного владетеля Чингизида, продолжавшего признавать сюзеренитет монгольского хана.[67] Характерно, что ни Хубилай, ни его представители в этом съезде не участвовали. На основании этого иногда делается вывод, что Монгольская империя после Таласского курултая распалась на независимые государства,[68] однако это было не совсем так. Участники курултая обвинили Хубилая в нарушении монгольских имперских традиций, чрезмерной «китаизации» и признали недостойным возглавлять Монгольскую империю. Но тогда же в качестве претендента на монгольский трон был выдвинут Хайду, внук Угедэя, являвшийся ревнителем древних обычаев, который вскоре, в 1271 г., с соблюдением всех необходимых ритуалов и был провозглашен новым ханом.[69] Думается, эта дата неслучайна: ведь в этом же году Хубилай провозгласил основание империи Юань в Китае, и Хайду, принимая ханский титул, подчеркнул, что именно он является защитником монгольских имперских ценностей, а не Хубилай, воспринявший культуру покоренного китайского народа.
На наш взгляд, Таласский курултай преследовал цель не расколоть, а, напротив, сохранить империю — пусть даже и в виде союза фактически независимых государств-ханств. Правителям улусов претила мысль о том, что главой государства будет отдаленный правитель (тем более, провозгласивший себя китайским императором), и они пришли к решению, что более эффективным окажется самостоятельное решение внутренних вопросов в каждом улусе, тогда как споры между ними будет решать новый хан — ими же избранный Хайду. Как мы увидим далее, подобной позиции в целом придерживались и преемники Менгу-Тимура на троне Золотой Орды.
После курултая 1269 г. Менгу-Тимур и другие улусные правители еще более активно включились в имперскую политику — уже в качестве равноправных ее участников, а не просто подчиненных монгольского хана. Следствием курултая и его решений стали новые политические альянсы на имперском пространстве, и Менгу-Тимур был одним из деятельнейших их участников.
Однако он был слишком прагматичным политиком, чтобы надолго связать себя союзническими обязательствами с каким-то одним ханом-Чингизидом. Увидев, что Хайду после победы над Бораком не стал довольствоваться статусом самостоятельного правителя, а в 1271 г. сам объявил себя монгольским ханом в противовес Хубилаю, золотоордынский хан немедленно выразил поддержку Номогану — сыну Хубилая, который был отправлен отцом на войну с Хайду. Более того, согласно источникам, Менгу-Тимур и Хубилай заключили соглашение о взаимопомощи в подавлении внутренних мятежей во владениях друг друга. Когда же Номоган добился в борьбе с Хайду определенных успехов, Менгу-Тимур вновь склонился к союзу с Хайду, и, когда в 1278 г. сын Хубилая был предан своими нойонами и захвачен в плен сторонниками Хайду, последний отправил пленника к Менгу-Тимуру, который держал его у себя до самой своей смерти, тем самым гарантируя миролюбивую политику Хубилая в отношении Золотой Орды.[70]
Обеспечив невмешательство монгольских ханов (как Хубилая, так и Хайду) в дела Золотой Орды и, более того, добившись признания себя в ханском достоинстве со стороны других Чингизидов, Менгу-Тимур активизировал внешнеполитическую деятельность и на других направлениях.
Так, он укрепил свое влияние на Руси — причем не с помощью военной силы, как некогда его дед Бату, а благодаря тому, что первым из правителей Золотой Орды выдал вышеупомянутый ярлык русской православной церкви, освобождающий ее от любых налогов и сборов. Тем самым он приобрел себе влиятельного союзника в лице православного духовенства, которое с этого времени старалось поддерживать среди населения русских княжеств лояльность по отношению к ханам Золотой Орды, которые на Руси стали именоваться «царями» — ранее в русской политической традиции так титуловали византийских императоров.[71]
В 1270-е гг. состоялось несколько ордынских набегов на польские и литовские владения, которые, впрочем, ничем не напоминали рейды Бату и его родственников в начале 1240-х гг. С другими же европейскими государствами Менгу-Тимур старался поддерживать мирные и даже торговые отношения. Именно в его правление начинают развиваться контакты Золотой Орды с итальянскими торговыми республиками. Итальянцы обосновались на южном берегу Крыма и западном побережье Кавказа после падения Византии, т. е. уже около 1204 г. После того как эти территории попали под власть Золотой Орды (1239 г.), ханы не только не попытались завоевать итальянские фактории, но и установили с ними отношения: в конце 1260-х гг. хан Менгу-Тимур выдал первый ярлык генуэзцам Кафы (Феодосии).[72]
В отличие от Польши, Литвы, Балкан, страны и города Северной Европы никогда не интересовали ордынские власти как объект завоевания или грабительских рейдов: этому мешали их климат, который монголы с трудом переносили, отдаленность, да еще и беспокойная Новгородская республика в качестве «границы». Поэтому этот регион привлек внимание Менгу-Тимура на предмет развития торговых отношений — как сухопутной «альтернативы» морской торговле, которую вели в Причерноморье Венеция и Генуя, фактически монополизировав торговлю Улуса Джучи с Западом. Именно поэтому немногочисленные известные нам контакты Золотой Орды с Северной Европой касались исключительно торговых дел.[73]
Первый документально зафиксированный контакт имел место на рубеже 1260-х — 1270-х гг. Речь идет о грамоте князя Ярослава рижанам, т. е., вероятно, ганзейским купцам города Риги, и гласит буквально следующее: «Менгу Темерево слово кь Ярославу князю: дай путь немецкому гости на свою волость. От князя Ярослава ко рижаномъ, и к болшимъ и к молодымъ, и кто гостить, и ко всемъ: путь вашъ чистъ есть по моей волости; а кто мне ратный, с тим ся самъ ведаю; а гостю чистъ путь по моей волости».[74] Как видим, документ представляет собой жалованную грамоту великого князя владимирского Ярослава Ярославича, выданную рижанам по воле хана Менгу-Тимура (собственно, хронология этой недатированной грамоты и выводится от даты воцарения ордынского хана до смерти великого князя). Судя по всему, хан, заинтересованный в развитии торговли с Ганзой, намеревался привлечь ее представителей предоставлением им широких льгот при ведении дел с Ордой. Распространить эти льготы на земли своих русских вассалов он автоматически не мог, поскольку во внутренние правоотношения на Руси монголы не вмешивались. Поэтому хан издал ярлык, предписывающий великому князю предоставить ганзейским купцам право беспошлинного проезда по землям великого княжества Владимиро-Суздальского. К чему привела эта инициатива, неизвестно, однако, насколько можно судить по результатам археологических исследований, следов присутствия североевропейских товаров, равно как и пребывания выходцев из этого региона, в Золотой Орде не зафиксировано. Скорее всего, ганзейских торговцев устраивала посредническая роль Новгорода, и ехать в далекую и небезопасную Золотую Орду им совершенно не хотелось.
Менгу-Тимур продолжил политику своего предшественника по укреплению союза с Мамлюкским султанатом. Этот союз представляется тем более странным, что, понеся в самом начале своего правления, в 1268 г. (по другим сведениям, в 1270 г.), поражение от ильхана Абаги, в течение последующих лет своего правления Менгу-Тимур не воевал с Ильханатом и, следовательно, не нуждался в военной помощи мамлюков. Египетский султан Бейбарс был заинтересован в союзе с Золотой Ордой больше, чем ее хан в союзе с Египтом.[75]
Поделиться книгой: