Только анархизм: Антология анархистских текстов после 1945 года

Власть и преступность в современном государстве. Криминологический подход к проблеме власти

Алекс Комфорт

В нашей собственной культуре и в тех обстоятельствах, при которых возникло изучение преступности с точки зрения психологии, мы имеем дело с результатом этого процесса, отличающимся от более ранних его стадий. В настоящее время мы вынуждены противостоять не столько самому правонарушителю, чьи успех и энергия подавляют противодействие, сколько широко распространённому встраиванию преступных моделей поведения в современные нам структуру и механизм общества. Экономическая и политическая власть распространилась вместе с цивилизацией, а цивилизация выросла со времён промышленной революции, преимущественно за счёт «биоцентрических» элементов. Законы и управление, быстро трансформируясь перед лицом стремительно сменяющих друг друга событий и сдвигов в балансе политических сил, начали вытеснять традицию и обычаи. Тирании, вызывавшие такую тревогу и возмущение у Западного либерализма, за последние годы получили даже больше власти принуждать, чем это было у местных вождей в небольших сообществах, так как они оказались сравнительно не ограниченными обычаями и получили возможности форматировать и видоизменять верования и обычаи в беспрецедентном масштабе. Нам следует признать, что централизованные городские культуры, включая и нашу собственную, подошли к моменту детального выбора типов индивидуального преступления, при иных обстоятельствах неразличимых, которые они будут, с одной стороны, терпеть или поощрять, а с другой – осуждать и карать. Рамки законов, определяющие преступление, больше строго не ограничены нравами общества или превалирующих в нём групп, в то время как само общество хотя и чувствует для себя угрозу от роста индивидуальной преступности, в своём существовании стало зависеть от притока того самого типа граждан, от которых можно ожидать криминальных действий. В подобном обществе у преступника возникает намерение стать свободным одиночкой, правонарушителем без лицензии, которому не хватило умения, удачи или возможности, чтобы выразить свою склонность к нарушениям в рамках структуры власти.

Правонарушитель как гражданин

Как правило, самые современные исследования сходятся в том, что антиобщественное поведение индивидов закладывается в детстве. Если какое-либо общество обнаруживает, что производит нарушителей в необычайно большом количестве, то причины такого роста чаще всего усматриваются в факторах жизни сообщества, негативно влияющих на семью или на принятые родителями методы воспитания. В какой-то момент, который может наступить как в детстве, так и позднее, человек, имеющий подобные изъяны в воспитании, сталкивается с проблемой взаимоотношений с остальными членами общества. Некоторые культуры обладают большими способностями ассимилировать таких людей, чем прочие. Ассимиляционная сила нашей культуры с точки зрения её способности к окончательному урегулированию конфликтов и «излечению» сравнительно невысока. Однако все эти потенциальные нарушители ни в коей мере не становятся автоматически врагами общества. Централизованные общества сталкиваются со значительными сложностями, пытаясь исправить своих заблудших членов, но при этом обладают удивительной способностью абсорбировать их, не меняя коренным образом.

Выбор, стоящий перед правонарушителем, ищущим выход для своих преступных наклонностей, – это выбор не между борьбой с обществом и переделкой себя под воздействием традиций и нравов этого общества. Это выбор между дозволяемым правонарушением и не дозволяемым. Ключевым фактором, делающим любое явное действие «правонарушением», является притязание субъекта деяния на право вести себя, не считаясь с остальными. Он может совершить ограбление или убийство, приняв их последствия, или же может найти место в социальной структуре, дающее ему лицензию при определённых ограничениях беспрепятственно воплотить свои притязания. Возможности для такого принятого и приемлемого правонарушения практически полностью находятся в рамках структур власти. Если у правонарушителей в таких режимах, как нацистская Германия, есть своё очевидное место, то в структурах любого другого сообщества, где принуждение является допустимой частью общественных институтов, у них есть скрытое место. Сам «выбор», разумеется, является почти целиком случайным. Преступник становится преступником в основном из-за своих возможностей, контактов и в силу случайного столкновения с законом ещё в начале своей карьеры. Если отклонение в поведении такого субъекта затрагивает собственность, то едва ли он сможет выразить его в допустимой форме. Если же оно в основном касается личных взаимоотношений, это ему будет вполне под силу.

После того как изначальный выбор сделан, человек, который находит способ увязать свою антисоциальность с обществом, может сделать это двумя путями. Если у него есть какая-то способность к «принятию» дисциплины, то в современном обществе существует множество занятий (почти все из которых связаны с исполнительной стороной власти), дающих ограниченную лицензию на причинение боли или на судебный произвол, причём эти занятия обязательны при современном укладе жизни. Или же его девиантное стремление может удовлетворяться приватно, пока не дойдёт до той стадии, когда этот индивид, став законодателем или авторитетом общественного мнения, сам сможет вписать его в жизнь своей культурной общности. Сама по себе машина власти есть во многом механизм, при помощи которого такая ситуация становится возможной.

Вероятно, было бы справедливым утверждать, что наиболее серьёзной проблемой современной криминологии является необходимый и лицензированный правонарушитель. Существование на национальном и персональном уровне правонарушений такого рода, а также то влияние, которое оказывают на обстановку во всём обществе психопаты, в настоящее время становятся более серьёзной угрозой для личной безопасности, чем обычная преступность. В некоторых случаях, как во времена расцвета чикагских гангстеров или в нацистской Германии, происходит неприкрытый взаимообмен между этими двумя категориями – в социальных демократиях внимание общества в большей степени направлено на вторую категорию, однако главную угрозу выживанию несёт первая. Эта угроза распространяется как на культурные и экономические блага централизованного общества, так и на будущее науки. И если, разбираясь с отдельным преступлением, в наши дни целенаправленно прибегают к научной психиатрии, то таковая непременно должна быть широко задействована и при изучении некриминальных форм правонарушений, от которых уже стали зависеть структуры централизованного общества, поскольку как спрос, так и предложение на правонарушителей можно рассматривать как продукт этого общества. Осуждённые преступники в определённой степени являются не столько устранимым побочным продуктом нашей культуры, сколько порочным переизбытком одного из её производителей.

Правонарушитель как эмоциональная отдушина

Помимо рассмотренной выше функции, которую правонарушители и потенциальные правонарушители могут исполнять в институтах современных обществ, у них есть, в силу их статуса изгоев и преступников, и вторая функция, которую можно обоснованно считать даже более важной. Райвальд (1949)20 привлёк внимание к рассмотрению преступника и его наказания во многом как к блуждающей и подавляемой агрессии цивилизованной публики. Он разделяет преступления на «удовлетворяющие» и «неудовлетворяющие». «Удовлетворяющее» преступление эмоционально заряжено и служит хорошей почвой для большого количества криминальной и детективной литературы: убийство, тема детективного рассказа, и сексуальное преступление, тема репортажа в воскресной газете, – вот основные «удовлетворяющие» преступления. Растрата, мошенничество и всевозможного рода «махинации» эмоционально «не удовлетворяют» – они не совпадают ни с одним из наших более или менее значимых представлений о вине. Преступник, в особенности «удовлетворяющего» типа, более или менее атавистический, чьё наказание снимает вину с читателя и зрителя, в такой степени и «нужен» обществу. Райвальд сомневается в возможности современных обществ отказаться от представлений такого рода, не прибегая к другим, более разрушительным.

Консервативный взгляд на наказание и на закон воспринимает решительные и устрашающие утверждения в современных уголовных кодексах буквально и тем самым явно недооценивает ритуальные и магические элементы в развитии общественного восприятия преступности. Многие из поразительных расхождений между очевидными намерениями закона и теми методами, к которым он прибегает, объясняются пережитками подобного рода. В первобытных обществах человек, нарушающий закон, имел особый магический статус. Преступник, по сути, поддаётся тем порывам, которыми в своих фантазиях развлекается большинство в его культуре и которые считаются источником вины. Делая это, он предлагает себя самого в качестве жертвы ради менее возбудимых или более зажатых членов общества, выражающих ему подобающую признательность. В этом смысле идея проклятого как спасителя и экзорциста гораздо древнее, чем её использование в христианском символизме. Как утверждалось, так и отрицалось, что наказание, как оно понимается нами, неизвестно в большинстве первобытных культур – казнь преступника, способная принять и форму самоубийства, это не столько наказание, сколько экзорцизм, очищающий эффект которого распространяется на всё общество. В рамках такого акта преступнику действительно могут даже аплодировать за то, что он стал козлом отпущения для тех, кто совершает преступления в уме.

Остатки первобытного подхода такого рода, безусловно, присутствуют в современном праве, хотя их не всегда легко вычленить. Райвальд указывает на практику, просуществовавшую в Англии вплоть до последнего столетия, когда осуждённого считали животным (и помещали в коровью шкуру), и на тенденцию цивилизованных государств рассматривать судебные заседания и казни как форму празднеств. Даже головной убор медика, который надевает на свою голову современный судья, оглашая смертный приговор, имеет долгую и выдающуюся антропологическую историю. Заинтересованное, восторженное или оргиастическое отношение публики к её узаконенным врагам по меньшей мере настолько же амбивалентно, как и у любой первобытной культуры. Подобные связи с преступником как благодетелем общества делают возможным понимание другой формы терпимой преступности, формы сурового или тиранического первобытного монарха. Он, подобно приговорённому, является магической фигурой – тем, кому дозволено, и тем, кто приносится в жертву ради ритуальных благ всего сообщества в конце своего срока правления. Монарх и приговорённый нарушитель закона в какие-то моменты истории общества оказываются взаимозаменяемыми. Преобразование цареубийства в правление происходит как бы на сцене, где дублёром, казнимым вместо монарха, фактически являлся осуждённый преступник. По словам Райвальда: «…преступник без оглядки на общество стремится к неудержимому инстинктивному удовлетворению. В точности такое же стремление характерно и для вождя племени. Именно его положения хочет достичь преступник, пренебрегающий общественными табу, – и по этой причине подсознательное приобретает для него такое возвышенное значение».

Помимо всех аналитических или исторических соображений, кажется очевидным, что в современных централизованных культурах нарушитель закона и правитель действительно занимают противоположные концы единой эмоциональной оси. Оба они являются козлами отпущения для необъявленных актов агрессии индивида: к обоим относятся с заметной терпимостью в случаях дискомфорта и повреждений, которые они могут причинить сообществу в силу своего положения. Предположение Райвальда о том, что такое отношение к преступности в обществе отчасти возникает в силу необходимости её поддерживать и, карая её, достигать эмоциональной разрядки, выглядит хорошо обоснованным. В случае правителей-угнетателей весь этот процесс оказывается более осознанным. Терпимость к тирану, вопреки тем страданиям, которые он причиняет, нередко возникает из того факта, что он становится точкой концентрации агрессивных фантазий в народе, независимо от того, отождествляют ли они себя с ним или реагируют на него ненавистью. Демократические правительства, подобно преступникам в демократических обществах, также служат козлами отпущения для народа. Правители избавляют нас от наших неудовлетворённостей при помощи нашей безответственности, а наказание преступников и то неодобрение, которое мы им выказываем, разряжают нашу тревогу из-за стремлений, которые мы разделяем с убийцей или насильником. Без большого объёма фактических знаний неразумно чрезмерно увлекаться концепциями такого рода, однако современные исследования психосимволизма и истории взаимодействий правителя-жертвы и преступника-жертвы слишком вызывающи, чтобы целиком их игнорировать. С точки зрения общества эти две функции могут сливаться. Правитель и преступник, по их же собственным личным взглядам, могут олицетворять разделение между теми, кто стремится выплеснуть агрессию, открыто сопротивляясь обществу, и соглашаясь с тем наказанием, которое это сопротивление включает, а иногда активно (подсознательно) желая его, и теми, кто стремится высвободить те же самые агрессивные стремления, становясь контролёрами или хранителями совести общества, формируя его по своим собственным меркам.

Формы терпимой преступности

Терпимые правонарушители в централизованных культурах находятся на двух различных уровнях. Они способны внедряться в механизм законодательной и политической власти и контролировать его, будучи высокопоставленными политиками и правителями. Как правило, в ещё большем числе их можно встретить в составе исполнительных органов, вклинивающихся между должностным лицом и гражданином. Нашим принятием существования и роли этих терпимых правонарушителей, а также их способности причинять вред мы обязаны подъёму тоталитарных государств, однако возрождение преступности и военной тирании как социально приемлемых линий поведения в цивилизованных государствах привело и должно приводить к пристальному изучению подобных механизмов внутри социальных демократий.

Социальная демократия была изобретена (по крайней мере в том виде, в каком она развилась как определённая продуманная система) с целью ограничить возможные злоупотребления властью её представителями. Полномочия самих представителей появились в результате общественного недовольства безответственным правительством. Таким образом, говоря языком либеральной теории, социальная демократия должна всесторонне гарантировать защиту от захвата власти преступными индивидами или группами. Конституция Соединённых Штатов специально оформлена так, чтобы эта цель была заметна. Однако гарантии, предоставляемые конституциями и теориями управления, упускают из расчётов куда более значимые эффекты, оказываемые на общество экономическими и социальными силами, которые не смогли предвидеть теоретики. Демократия подвержена рискам, с которыми сталкивались и другие общества – рискам от амбиций энергичных и беспринципных личностей, а также от чрезмерной концентрации власти, но есть у неё и свои собственные риски. Число претендентов на политическую власть при монархии ограничено кругом военных руководителей и знати, которые могут надеяться на успех при узурпации; чем шире критерии для поста, тем больше конкуренция. Демократические сообщества, в особенности в своих централизованных формах, дают шанс на попадание в сферу государственных дел многим агрессивным людям, чьи амбиции в ином случае могли бы ограничиваться лишь локальными вопросами. Более того, реальный контроль, который делегированные правители осуществляют над жизнями простых граждан, оказывается ещё более эффективным и доскональным, чем даже тот, о котором могли помыслить древние монархи, а сам факт делегирования в некоторой степени ограничивает сопротивление народа такому контролю. С ростом урбанизированного общества и расширением области и пределов администрирования высокопоставленные политики получили ресурсы силы и убеждения, и это не встречало сколько-нибудь значимого организованного сопротивления, за исключением периодов экономических спадов или распространённой нищеты.

В то же самое время концентрация населения и политических функций в городах привела к постепенному расширению размеров и пределов действия механизмов принуждения. Эти организации постепенно обретали автономное функционирование, которое может быть свободным от контроля как политической элиты, так и народа. Городская полиция сыграла важную роль в конфликтах вокруг политических партий и в установлениях диктатур. Можно вспомнить, что римская конституция предусматривала специальные и спланированные проверки использования армии для принуждения внутри страны на основании различия между imperium domi и imperium militae[4], а военные командиры обычно лишались власти в пределах города21. Уникальная череда императоров-психопатов в поздней истории Рима была почти в каждом случае обязана своей властью самовольным действиям принуждающих частей армии (императорских телохранителей), которые часто набирались из иностранных наёмников или имели их поддержку. В этом случае исполнительная власть была в физическом и буквальном смысле чужой, инородной для нравов и установок римского общества. Слом этой системы последовал после появления среди исполнительной власти достаточно мощных и амбициозных претендентов для разделения между ними центральной власти.

При этом либеральная теория западных демократий почти или даже совсем не имела влияния на планы их биологического роста. Централизация повлекла колоссальные изменения, многие из которых стали решающими для статуса семьи и безопасности личности и не были нейтрализованы техническими достижениями. Хэллидей22 привлёк внимание к растущей значимости культурно наследуемой тревоги в таких обществах. Исторические свидетельства, взятые из судьбы более древних городов-государств, отошедших от своих биологических основ, далеки от того, чтобы быть убедительными. Нарастающие тенденции к страху, опасности, а также курс на войну в таких демократических культурах становятся постоянными характеристиками, их можно обнаружить и в нашей собственной. Мамфорд23 уже продемонстрировал пугающе реалистичную картину процессов дезинтеграции в городских агломерациях – в этих условиях развитие психопатий приобретает масштаб пандемии: вина и её проекции в военной агрессии могут стать в демократических и традиционно пацифистских культурах даже более заметными, чем в более устойчивых авторитарных. Эффект, оказанный на современное американское сознание атомными бомбами, был более значимым, чем для немцев эффект от военного поражения. Либеральные гарантии в современной социальной демократии оказываются всё более вынуждены противостоять факторам, никогда не приходившим в головы её изобретателей. Осуждаемые современными либералами тоталитарные режимы, на которые те проецируют свои собственные чувства вины и тревоги, являются конечными продуктами похожих процессов в тех культурах, где сопротивление было ещё ниже в силу традиции или стечения обстоятельств.

В аристократических олигархиях члены правительства набирались по праву наследования из правящей касты и периодически пополнялись из нижестоящих слоёв за счёт браков и появления новых, самостоятельно продвинувшихся дворян. Управление было одной из многих функций, осуществлявшихся этим классом. В централизованных демократиях управление – это профессиональное занятие, притом обычно исключающее совмещение с другими формами деятельности. Следовательно, оно должно конкурировать с другими занятиями равного достоинства и статуса за необходимых для работы сотрудников. Руководство современной политической партией не предлагает ни экономических, ни интеллектуальных стимулов, превосходящих стимулы, предоставляемые технологиями, профессиями или более высоким положением в администрации на гражданской службе – её привлекательность для отдельного человека, вероятно, зависит в основном от предлагаемых ею возможностей изменить жизни других. Механизмы принуждения, полиция и тюремные службы в прошлом могли набирать к себе людей в силу ассоциации личной безопасности с работой на государственной службе. Многие годы служба в полиции или армии была единственным респектабельным занятием, дающим право на пенсию, на что могли претендовать представители рабочего класса24. Такого положения больше нет. Рост социальной защищённости и повышение стандартов уровня жизни в целом упразднили их привлекательность. По сравнению с другими занятиями, у работы в службах принуждения плохая оплата и более жёсткая дисциплина. Здесь, как и в органах законодательной власти, при поступлении всё более важную роль играет, по всей видимости, осознанный выбор. Таким образом, в централизованных обществах есть тенденция набирать персонал для подобных занятий в основном из числа тех, кто более всего озабочен страстью к власти, к полномочиям контролировать и направлять других. В случае будущих политиков подобные устремления могут происходить из высокоразвитого политического и общественного чутья, с той же вероятностью их источником может быть и плохая приспособляемость и глубоко укоренившееся стремление к самоуверенности и доминированию. В социальных демократиях существует лакуна между индивидом, желающим получить должность, и должностью, которую он желает, между механизмами избрания и механизмами партийной системы, включая и необходимость побуждать многочисленные электората! с разным уровнем интеллекта поддерживать кандидата при голосовании. В таком процессе прямота и альтруизм могут оказаться в проигрыше по отношению к коварству и эгоистичным амбициям. Более того, в то время как альтруизм и социальный идеализм могут найти готовые выходы для себя в других областях деятельности, например в научных исследованиях, медицине, религии или социальной сфере, все из которых обладают достаточным интеллектуальным и общественным престижем, централизация власти неизбежно привлекает к административному центру тех, для кого власть сама по себе является целью. Жажда успеха посредством богатства или успеха посредством славы и почёта более адекватно удовлетворяется в других сферах общества, и хотя политической власти возможно достичь другими путями, эта жажда остаётся превалирующим признаком правления в современных городских культурах.

Рассуждения подобного рода могут служить констатацией, скорее, возможного риска, нежели реального положения вещей в психологии английской политики в настоящее время. Число амбициозных и непорядочных людей в любом сегодняшнем парламенте, вероятно, не выше, чем в предыдущие периоды, когда условия были иными. Однако другие факторы, помимо тех, что связаны с политикой партий, в любое время могут вмешаться с целью привести посредством выборных технологий на ту или иную должность психопатов или группы, которые станут вести себя противоправно, будь это их долгожданной целью, объектом внимания и выражением сдерживаемой общественной тревоги и фрустрации, или же посредством разрушающего влияния, которое обширная власть, изоляция и кризис могут оказывать на колеблющихся личностей. Стандарты членов парламента Великобритании, а также общества в ходе межвоенной депрессии и Второй мировой войны претерпели значительные изменения. Вопреки этим переменам и давлению, оказываемому современным правительством на изначально общественно активных людей, институциональные меры безопасности едва ли окажутся эффективными.

Более того, что бы мы ни считали нормой неприкосновенности частной жизни и как бы полно этот стандарт не поддерживался английскими политиками, существует резкое разделение между личными качествами и публичной политикой. Это разделение характерно для сегодняшнего политического сумасшествия, когда явно порочная публичная политическая деятельность может сочетаться с примерным поведением в частной жизни. Предположение, что те, кто отдаёт приказы совершать мошенничество, бойни или депортации, должны непременно быть преступниками или садистами в своих частных взаимоотношениях, не поддерживается теорией или данными наблюдений. Когда такие действия явно безумны, нормальность тех, кто их совершает в других сферах деятельности, не более убедительна, чем та внешняя адаптация, которую нередко демонстрируют преступники вне своего специфического расстройства поведения. Представляется бесспорным, что интенсивная нагрузка и другие аспекты современной политической деятельности оказывают очевидное влияние на побуждения к преступному поведению у людей, которые при иной ситуации не проявляли бы его. Сомнительно, был бы Гитлер активным преступником, если бы не получил свою должность, несмотря на его безусловно ненормальную природу.

Обсуждая эти феномены в их нынешнем контексте, можно ссылаться на историю, но очевидные причины препятствуют публикации исторических расследований или оценок ныне живущих личностей. В любом случае, следует отказаться от долгосрочной диагностики умственной ненормальности у человека, известного лишь по своим высказываниям. Но вряд ли мы не заметим релевантность психиатрической классификации политической сцены последних двадцати лет. Тот факт, что ненормальные люди существуют и достигают власти, в рамках политической системы не является сам по себе её осуждением. То же самое относится и к другим сферам деятельности. Можно сформулировать важнейшие суждения, на основе которых надо строить оценку современного государства: во-первых, привлекает ли оно психопатов избирательно; во-вторых, является ли само стремление к власти демонстрацией провинности у некоторых или у всех, кто его демонстрирует; и, в-третьих, увеличивают ли и побуждают институциональные модели ненормальные склонности у руководителей государства? Чтобы дать ответ на эти вопросы, мы должны рассмотреть проблему с другой её стороны и изучить типы руководства, которые существуют в современных демократиях, а также их совместимость с устоявшимися социальными отношениями.

Всякая классификация общественной провинности должна включать в себя большинство, если не все из известных проявлений расстройств поведения, поскольку преступное поведение может возникать в широком наборе условий. Всё больше признаётся тот факт25, что отнюдь не все правонарушители и тем более не все преступники могут быть признаны имеющими психические отклонения. Наша важнейшая проблема – «не-нормальный и не-ненормальный» индивид. Однако некоторые явные примеры нестабильности психики являются довольно частыми причинами антиобщественного поведения. Органические психозы в силу их медленного развития в ранее нормальных личностях легко приобретают общественную значимость – едва ли шизофрения в своих крайних формах совместима с политической активностью, хотя такое случается в случаях с влиятельными религиозными или квазирелигиозными пророками. Маниакально-депрессивные психозы совместимы с активным и внушительным участием в общественной жизни – они могут негативно влиять на рассудительность, особенно в своих умеренных формах, не будучи замеченными пациентом или его коллегами, а циклическая депрессия в критических точках, как утверждают, вызывала провалы кампаний. Параноидные, истерические и навязчивые модели поведения, вероятно, также имеют очевидную общественную значимость: однако наиболее существенными в плане современной политики являются различные психопатические личности, ещё не доходящие до психоза, но уже безусловно страдающие неврозами. Даже человек с крайней степенью умственной неполноценности благодаря своей беспрекословной преданности, а также и «нравственно неполноценный», но не окончательно опустившийся человек могут занимать определённые должности в структуре общества.

Неадекватный психопат может дрейфовать в сторону преступления, но гораздо менее вероятно, что этот дрейф приведёт его к занятию должности, поскольку дрейф – неудовлетворительный способ продвижения по службе в конкурентном обществе. Там, где он несёт ответственность, будучи нейтральной третьей стороной между агрессивными оппонентами, уравновешивающими один другого, как это бывает в профсоюзе или на национальных выборах, он может набрать популярность, прослыв покладистым, гениальным и внешне общительным человеком, чья безмятежность и эмоциональная тупость могут быть приняты за глубину ума. Будучи неспособным совладать с кризисами или неудовольствием среди коллег, от которых он зависит, и которые, возможно, ему льстят, в неотложной ситуации он может бешено стараться наладить контроль или отвечать агрессией загнанного в угол кролика. За последние годы несколько подобных персонажей промелькнуло на политической сцене, при этом срок их жизни при демократических порядках был, пожалуй, дольше, чем при тираниях, поскольку они оказались не столь предсказуемы, как их правоверные приспешники.

Агрессивный эгоцентрик – вот куда более типичная фигура в политической борьбе. Антиобщественная сущность подобных субъектов заключается как в их мироощущении, так и в нескрываемом поведении – они тщеславны, амбициозны, деспотичны и нетерпимы.

Это не только вопрос степени, которая отделяет нормальное от ненормального, но и того факта, что эмоциональная нестабильность и неспособность извлечь выгоду из опыта делают поведение агрессивной, эгоцентричной психопатической личности непредсказуемым, ненадёжным и часто опасным. Качества, которые требуют твёрдого руководства, если вы рассчитываете на успех, оказываются неконтролируемыми и действуют во вред как самому человеку, так и обществу26.

Люди такого типа, обладающие средствами управления и высоким интеллектом, легко продвигаются к господствующим постам – они прирождённые боссы, для которых статус неоспоримого лидера является главной целью в жизни. В других случаях целью может являться достижение высоких позиций в бизнесе из корыстных побуждений, при условии, что недобросовестность этих личностей и их некритическая оценка собственных возможностей не приведут к неприятностям. Наступление тоталитарного порядка значительно расширяет радиус беспорядочного поведения такого типа, вполне совместимого с высокими политическими должностями, – эгоцентрик, способный достаточно приноровиться к вышестоящему и более успешному эгоцентрику, будет весьма высоко цениться за свою тупость, отсутствие сентиментальности и агрессивное отношение к нижестоящим.

Люди, отклоняющиеся в этическом отношении, характеризуются полным отсутствием или серьёзным повреждением чувства моральной ответственности, которое может соседствовать с острым интеллектом и кажущейся разумной, внушающей доверие внешностью, становятся опасными и неумолимыми преступниками, но в основном предпочитают действовать в одиночку27 и в качестве политических фигур скорее возникают на гребне волны революционного насилия, чем в ходе нормальных выборных процедур; одно лишь пренебрежение к моральным стандартам ещё не является достаточным поводом для включения кого-либо в эту группу, а случаи реальной нравственной отсталости достаточно редки. По крайней мере некоторые из них являются результатом органического психоза – тогда как другие рассматривались как конституционально ненормальные28. Бывали случаи, когда подобные личности получали наследственный или даже выборный пост – такой диагноз некоторые исследователи ставили императору Калигуле.

Среди этих типов агрессивный и стяжательский безоговорочно являются самыми вероятными для плетения интриг и занятия высоких должностей. Границы, в пределах которых они способны это делать, зависят от модели общества. На ранних стадиях индустриализации преобладал стяжательский тип психопата, обнаруживший для себя готовое свободное пространство посреди экспансии промышленности, коммерции и финансов. Его появление, по сути, стало знаком для принятия первых законов, призванных дать гарантии его финансовым жертвам, а позднее также и законов о контроле за условиями занятости в промышленности. Увеличившиеся возможности корыстных правонарушений в централизованных обществах форсировали расширение политического контроля вплоть до этого предела. Изменения в институтах и экономическом положении Британии уже серьёзно уменьшили эту возможность. Умышленные правонарушители стяжательского типа, вероятно, нашли для себя более подходящий выход в преступлениях или граничащих с преступными действиях, и денежные выгоды политики едва ли для них привлекательны. Однако здесь, как и бывает обычно в таких случаях, финансовый успех – это скорее средство, а не цель сама по себе, и его достижение мотивировано желанием наслаждаться властью и безопасностью, сопровождающей богатство, бухгалтерская оценка здесь, скорее всего, не к месту. Власть в своей тоталитарной форме казалась обеспечивающей адекватные награды для удовлетворения и тщеславия, и жадности – медали Геринга и его коллекция картин, по сути, относятся больше к попытке бахвальства, нежели к алчности скопидома. Стяжательство ради самого стяжательства – это, вероятно, сравнительно редкая форма преступности.

В послевоенном английском обществе психопаты власть-стяжающего типа, по всей видимости, процветают на периферии органов власти, скорее, в качестве посредников и агентов влияния, нежели как законодатели внутри них. В Америке сохраняется прежняя модель конкуренции бизнеса, и эгоцентричный психопат стал моделью для широко распространённого национального мифа об успехе. В силу своего героического статуса подобные личности могут вмешиваться в политику для гарантирования своих интересов или удовлетворения своих амбиций с большей лёгкостью, чем это возможно в Британии, где общество относится к ним с меньшим пиететом.

Примечания к разделу «Психология»

1 См.: Fox D. Anarchism and Psychology (2011), www.theanarchistlibrary.org. «Анархисты, вероятно, уделяли второстепенным проблемам революции больше внимания, чем любое другое революционное движение» (см.: Bookchin М. Introduction ⁄⁄ Bookchin М. Post-Scarcity Anarchism. P. 19).

2 См.: Peris F., Hefferline R., Goodman P. Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality. New York: Julian Press, 1951. Гудман написал второй том “Novelty, Excitement, and Growth”.

3 См.: Gross O. Selected Writings, 1901–1920 / Trans. L.L. Madison. Hamilton, New York: Mindpiece, 2012; Gross O. Overcoming Cultural Crisis (1913) / Documentary History, 1. P. 281–284; Jung C.G. Psychological Types / Trans. H.G. Baynes, rev. R.F.C. Hull. Princeton, Newjersey: Princeton University Press, 1976. P. 101–111 (в этой кн. Юнг признаёт влияние Гросса). Существует Международное общество Отто Гросса: www.ottogross.org. Гросс и Юнг являются главными героями фильма «Опасный метод» (2011).

4 Наир.: HongN. Constructing the Anarchist Beast in American Periodical Literature, 1880–1903 // Critical Studies in Mass Communications, 9 (1) (1992). P. 110–130; сокр. переизд.: HongN. The Anarchist Beast. Berkeley, California: LBC Books, 2011. Среди примеров навешивания ярлыка «безумцев»: Anarchist Periname = "note" Psychology of the Anarchist / Trans. J.-P. Cortane. Vancouver, Canada: Pulp Press, 1973; сокр. версия кн.: Dubois F. The Anarchist Peril / Trans. & ed. R. Derechef. London: T. Fisher Unwin, 1894. «Литература об анархистах, написанная капитанами полиции, журналистами, судьями и случайными обозревателями, огромна» (см.: Foreword ⁄⁄ Patterns of Anarchy. P. xvi). Крайне неисторично в наше время винить в перманентной непопулярности анархизма терроризм конца XIX в., как это делает Колин Уорд, см.: Ward С. Anarchism: AVery Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 12–13. Большевики и сионисты были террористами, однако они стали популярными и остаются такими для некоторых до сих пор.

5 Одним из занимавшихся этим вопросом был Этьен де ла Боэси (1530–1562). См. его кн.: Ла Боэси Э. де. Рассуждение о добровольном рабстве ⁄ Пер. с фр. М.: АН СССР, 1952 (впервые опубл, в 1574 г.). Он был другом Мишеля Монтеня. Под конец своей недолгой жизни стал консерватором и видным юристом.

6 См.: Milgram S. Obedience to Authority: An Experimental View. New York: Harper & Row, 1974; Lombardo L. The Lucifer Effect: How Good People Turn Evil. New York: Random House, 2006.

7 См.: РайхВ. Психология масс и фашизм ⁄ Пер. с нем. Ю.М. Донец. СПб.: Университетская книга, 1997; BrintonM. [ChristopherPallis]. The Irrational in Politics: Sexual Repression and Authoritarian Conditioning (2d ed.; London: London Solidarity, 1975), reprinted in: For Workers’ Power: The Selected Writings of Maurice Brinton / Ed. D. Goodway. Oakland, California: AK Press, 2004. P. 257–292; VoyerJ.-P. Reich: Howto Use. Trans. K. Knabb. Berkeley, California: Bureau of Public Secrets, 1973. Райх также писал на эту тему, более популярно, но и более параноидально в кн.: РайхВ. Посмотри на себя, маленький человек! ⁄ Пер. с нем. А. Шмонина. М.: Мир Гештальта, 1997- Анархисты того времени практически полностью игнорировали Райха. Редким исключением был анархист с инициалами “H.R.” (вероятно, нем. анархо-синдикалист Гельмут Рюдигер), ценивший исследования Райха по сексуальности, но полагавший, что тот, будучи коммунистом, не смог прийти к должным социально-революционным выводам, см.: Wilhelm Reich and the Mass Psychology of Fascism (1935) // Documentary History, 1. P. 444–448.

8 См.: Адорно T.B. Исследование авторитарной личности ⁄ Пер. с нем. М. Кондратенко, М. Поповой, общ. ред. В.П. Култыгина. М.: Серебряные нити, 2001 (впервые опубл, в 1950 г.).

9 См.: Фрейд 3. Недовольство культурой ⁄⁄ Фрейд 3. Психоанализ. Религия. Культура ⁄ Пер. с нем., сост. и вступ. ст. А.М. Руткевича. М.: Ренессанс, 1992. Вполне возможно творческое неверное прочтение этой кн., как у сюрреалистов (см.: Cafard М. [John Clark]. The Politics of the Imagination // Cafard M. The Surre(gion)alist Manifesto and Other Writings. Baton Rouge, Louisiana: Exquisite Corpse, 2003. P. 23–24).

10 См.: Read H. Poetry and Anarchism. London: Faber & Faber, 1938. P. 80.

11 См.: Skinner B.F. Walden Two. New York: Macmillan Co., 1962 (впервые опубл, в 1948 г.). Бихевиористская утопия оказывается не столь отталкивающей, как это может показаться на первый взгляд. Некоторые коммуны хиппи черпали вдохновение из этой кн., см.: SargentL.T. Utopia and the Late Twentieth Century: A View from North America // Utopia: The Search for the Ideal Society in the Western World / Ed. R. Schaer, G. Claeys, L.T. Sargent. New York: Oxford University Press, 2000. P. 334.

12 См.: Зерзан Дж. Психология масс и страдание ⁄⁄ Зерзан Дж. Первобытный человек будущего ⁄ Сост., пер. с англ, и примеч. А. Шеховцова; общ. ред. Д. Каледина. М.: Гилея, 2007. С. 94. Психологическое Сообщество ещё называют Терапевтическим государством, см.: Szasz Т. The Therapeutic State: Psychiatry in the Mirror of Current Events. Buffalo, New York: Prometheus Books, 1984; Polsky AJ. The Rise of the Therapeutic State. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1991.

13 См.: Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (5th ed.; Washington, DC: American Psychiatric Association, 2013).

14 См.: Allen F. Diagnosing the D.S.M. // New York Times (New York ed.). 2012. May 11, Ai9. Здесь у меня нет места для обсуждения этого вопроса или даже для цитирования обширной литературы, критикующей DSM-5 и его предшественников с научных позиций.

15 См.: DSM-5, 313.81 (F 91.3), images/pearsonclinical.com.

16 См.: Ломброзо Ч. Анархисты ⁄⁄ Ломброзо Ч. Преступный человек ⁄ Пер. с итал. С. Раппопорта, Н. Житковой и др. М.; СПб.: Эксмо; Мидгард, 2005. С. 245. На англ, это исследование доступно на сайтах www.theanarchistli-brary.org и www.marxists.org – на первом эта работа размещена с иронией, тогда как на втором вполне серьёзно. См. также: Shantz J. Lombroso’s Anarchy Problem (2014), jeffshantz.ca.

17 См.: Зерзан Дж. Психология масс и страдание. С. 95. Сам Зерзан тоже отнюдь не чурался медикализирования политического. Подзаголовок одной из его кн. – «патология цивилизации», см.: Zerzan J. Running on Emptiness: The Pathology of Civilization. Los Angeles, California: Feral House, 2002. Я не уверен, но кажется, это название – «бегство в пустоте» – он стащил у меня.

18 См.: Goodway D. Introduction ⁄⁄ Against Power and Death: The Anarchist Articles and Pamphlets of Alex Comfort // Ed. D. Goodway. London: Freedom Press, 1994. P. 8; Marshall P. Demanding the Impossible. P. 594–597; Ward C. Anarchism: A Very Short Introduction. P. 72–73.

19 См.: Comfort A. The Joy of Sex. New York: Crown Publications, 1962. В сиквеле “More Joy: A Lovemaking Companion to The Joy of Sex” (London: Quartet, 1973). Комфорт отчётливо увязывает «антисексуальность» и авторитаризм, как это задолго до него делал и Райх в своей кн. “Barbarism and Sexual Freedom” (London: Freedom Press, 1948).

20 См.: Reiwald P. Society and its Criminals / Trans. & ed. T.E. James. London: W. Heinemann, 1949.

21 См.: Sandys J.E., ed. A Companion to Latin Studies. Cambridge: Cambridge University Press, 1929.

22 См.: Lancet. 1946. 10 August.

23 См.: Mumford L. The Culture of Cities. London: Seeker & Warburg, 1938.

24 В предвоенной Англии 70 % персонала тюрем набиралось из рядов Вооружённых сил (Rep. Н.М. Prison Commiss., 1939-41.) Предположительно большинство из них были бывшими военнослужащими регулярных частей.

25 См.: East N. Society and the Criminal. London: H.M.S.O., 1949.

26 Ibid.

27 Ibid.

28 См.: Henderson D.K., Gillespie R.D. Textbook of Psychiatry. Sixth ed. London: Humphrey Milford, Oxford University Press, 1944.

II. Работа

Критика работы – работы как таковой – обычно не была яркой у классических анархистов. В основном они заимствовали социалистическую и марксистскую критику «наёмного труда». В этом заключалась некоторая ирония, поскольку Маркс взял многое в этой части своей экономической теории, касающейся прибавочной стоимости и технологии, от анархиста Пьера-Жозефа Прудона, не признаваясь в этом1. Впервые, в довольно причудливых терминах, критика работы была сформулирована так называемым утопическим социалистом Шарлем Фурье2, а позднее, более реалистично, марксистом Уильямом Моррисом. Работа – тот её объём, который нам требуется, – должна была быть превращена в набор повторяющихся, приятных досугов, который я назвал продуктивной игрой3. Похожая идея есть и у Прудона4. Камилло Бернери поддержал эту идею, используя язык в духе Уильяма Морриса в 1938 году5.

Но эта идея не вошла в анархистский канон. Генри Дэвид Торо, американский анархо-индивидуалист, продолжил развивать некоторые аспекты критики работы в 1855 году6. Для Луиджи Галлеани работа была «неизбежной необходимостью»7. Для Исаака Пуэнте при либертарном коммунизме «…также и экономическая необходимость будет побуждать каждого кооперироваться в производстве, но это будет такая экономическая необходимость, которую будут ощущать все дееспособные граждане»8. По выражению Николаса Уолтера: «У анархистов есть две характерные идеи насчёт работы: первая заключается в том, что большинство работ являются неприятными, но [они] могут быть организованы так, чтобы стать более сносными или даже приятными; а вторая – что вся работа должна быть организована людьми, действительно её делающими»9. Для князя Петра Кропоткина в работе единственно неправильным является только переработка и плохая организация работы10.

Порой анархисты превосходили марксистов в своём прославлении труда. Бакунин, как всегда помпезно, провозглашал в 1866 году: «Труд — основа достоинства человека и его права, ибо лишь свободным разумным трудом творит человек цивилизованный мир, сам, как творец, отвоёвывая у внешнего мира и у собственной животной природы своё человеческое естество и своё право»11. По словам Эррико Малатесты, он и его старый друг Кропоткин «превозносили с вескими основаниями поучительное воздействие работы»12. Они были коммунистами. Синдикалисты были хуже. Впрочем, они всегда хуже. До и во время Испанской революции (1936–1939) «восславляя труд как освобождение, доминирующие направления анархизма, а потом анархо-синдикализма привели не только к признанию индустриализации, но и к её продвижению»13. При министре юстиции Гарсиа Оливере – знаменитом анархистском повстанце – республиканское правительство организовало принудительные трудовые лагеря, охрана которых набиралась из членов CNT[5], это было «экстремальное, но логичное выражение испанского анархо-синдикализма»14. В 1950-х годах некоторые итальянские операисты выражали негодование из-за того, что анархисты «провозглашают свободу всякого человека работать когда угодно, как угодно и чем угодно, как и свободу не работать вовсе»15. Анархисты не предлагали рабочим чего-то существенно большего, чем марксисты.

В 1985 году я написал статью «Упразднение работы». Этот текст был напечатан в Сан-Франциско как памфлет. В следующем году он вышел уже как заглавное эссе моей первой книги16. Он не был ярко анархическим, но анархисты и прочие начали переиздавать его. Он был переведён как минимум на пятнадцать языков. На меня повлияли такие анархисты, как Джон Зерзан и Фреди Перлман. А также – и даже в большей степени – Шарль Фурье, Уильям Моррис, Иван Иллич и другие. Возможно, я даже могу припомнить что-то из старых работ Мюррея Букчина: «У меня есть подозрение, что рабочие, когда в их среде начинается революционное брожение, станут требовать даже большего, чем контроля над заводами. Я полагаю, что они будут требовать уничтожения тяжёлой работы, или, что то же самое, свободы от работы»17. Спустя десять лет Букчин отказался от всех своих радикальных идей, включая и эту. Но она живёт своей жизнью.

Анархисты – сторонники классовой борьбы (редко принадлежащие к рабочему классу) оказались застигнуты врасплох. Мои идеи пользовались большей популярностью, чем те, что предлагали они. Недовольство рабочих работой оказалось глубже, чем зацикленность операистов на «эксплуатации», и левые знали бы это, будь они сами рабочими или знай хоть каких-нибудь рабочих. Большинство из них обитают в общежитиях колледжей или где-то неподалёку от них. В своих публикациях они или игнорировали меня, или же обрушивались с грубой невежественной критикой. Но я крутой, а они – отстой. Всё очень просто: большинство рабочих считают, что работа – дерьмо. Анархо-левые слишком поздно принялись заимствовать мой тезис, разумеется, в этом не признаваясь18. Чёрная кошка выпрыгнула из мешка. Лишь совсем недавно один ультралевый марксист (прочитавший мою книгу) объявил, что коммунизм повлечёт за собой ликвидацию работы19.

Чаз Буфе, вероятно, самый тупой из всех нынешних анархо-левачков, заявил, что выступать против работы означает выступать против рабочих!20 Получается, что быть противником рабства значит быть противником рабов? Анархисты ранее уже отвечали на эту клевету21.

Даже Эмма Бэльдман, анархо-коммунистка с некоторыми симпатиями к синдикализму, признавала, что «в настоящее время синдикализм – это досуг очень многих американцев, так называемых интеллектуалов. Не сказать чтобы они хоть что-то о нём знали – разве только, что его поддерживают выдающиеся авторитеты – [Жорж] Сорель, [Анри] Бергсон и другие: ведь американцу необходимо одобрение авторитета, иначе он не примет идею, какой бы правдивой и ценной она ни была»22. Ничего не изменилось, кроме того, что сейчас больше нет «очень многих американцев» – синдикалистов.

Я ничего не знаю о С.Л. Лаундисе, за исключением того, о чём сам он рассказывает в первом тексте этого раздела; да ещё того факта, что он написал роман «Последний бой Большого Эдди», доступный в виде электронной книги для читалки “Kindle”. Я не уверен, является ли он анархистом, но он оказался достаточно анархическим, чтобы его переиздало ортодоксальное анархистское издательство “Freedom Press”. Иначе я не включил бы ничего написанного от первого лица из жанра «истории тяжкого труда». Такие рассказы, как правило, занудны и депрессивны23. Кроме того, я стараюсь ограничить эту антологию авторами-анархистами. Одним из классических сочинений в этом жанре является «Корабль смерти» Б. Травена24, вероятно, это был немецкий анархист Рет Марут (оба этих имени – псевдонимы)25. Даже если не брать в расчёт эту неопределённость с авторством, из этого романа будет непросто выбрать отрывки, что не укладывается в мой лимит времени.

Я не собираюсь перепечатывать «Упразднение работы», потому что этот текст слишком длинный и он и так уже доступен повсюду. Вместо этого я включу более позднее, сжатое повторное изложение моего аргумента: «У рабочей зоны нет будущего».

«Кто будет делать грязную работу?» – статья Тони Гибсона, активно участвовавшего в деятельности группы “Freedom Press” в Лондоне. Это всегда первый вопрос, задаваемый критику идеи работы. И на него есть ответ26.

Лен Брэкен, мой близкий друг, вырос в американском посольстве в Москве. Он говорит по-русски. Его отца послали туда как «атташе по культуре» – шпионом, другими словами. Этим прошлым объясняется его пристальный интерес к теориям заговора, интерес, который я не разделяю. Он написал трэшовый порнографический роман «Шлюха Стейси», оказавшийся антикоммунистической сатирой. Чего, вероятно, не заметили его читатели, теребящие молнии своих ширинок.

Возможно, это сразу не бросается в глаза, но его эссе «Солярная экономика» посвящено труду – и взгляды Брэкена на работу совпадают с моими. Но там, где перспективы, представляющиеся Лаундису, Гибсону и мне, выглядят земными, подлунными – перспективы, открывшиеся Брэкену, оказываются буквально не от мира сего. Наш мир работы, наш перетрудившийся мир под холодными лучами рассвета кажется унылым местом. Если он иногда бывает ярким и роскошным, то это только подчёркивает его обычные тьму и бедность. Но Брэкен рассказывает нам, что мир избыточно богат, ибо он получает бесконечную энергию от благословенного Солнца. Все формы жизни предполагают сверхизобилие и чрезмерные траты. Брэкен позаимствовал эту идею у Жоржа Батая27. «Солнечная энергия» – это не какая-то мелкая новая технология. Это старейшая технология. Вся энергия – это энергия Солнца. Нехватка чего-либо – это ложь, лежащая в основании идеологии экономики и самого института работы. Биологические процессы расточают энергию. Во всех человеческих обществах роскошь, расточительство богатства не поддерживает в нас жизнь, но делает жизнь стоящей того, чтобы жить. Это настолько же истинно как для «первобытного изобилия» собирателей и земледельцев, так и для упадочной аристократии по рождению и состоянию28. Война – традиционный досуг аристократов, куда более эффективна в уничтожении богатств, чем в их созидании или присваивании. Бедняки же всегда тратили часть своего скудного состояния на праздники, дарение, показуху, и такие пороки, как чревоугодие, наркотики, алкоголь, табак, азартные игры и собственные дети. Потому что неважно, насколько ты беден, жизнь – это нечто большее, чем выживание. Общество потребления потребляет само себя, вместо того чтобы все мы потребляли потенциальное изобилие мира постработы. Солнечная экономика – это не программа. Это видение.

Я мало что знаю о Федерико Кампанье, итальянском экспате, проживающем в Англии. Надеюсь, что моих выборок из его текстов будет достаточно, чтобы передать то, как ему удалось связать антиработу, атеизм и приключения на основе их освободительной сущности.

Эрнест Манн (= earnest man, «искренний человек») – это псевдоним американца Ларри Джонсона (1927–1996). Двадцать лет он проработал в мире бизнеса, включая десять лет в сфере продаж. В 1969 году, когда ему было 42, он решил оставить эти «крысиные бега». Он ушёл с работы и продал большую часть своего имущества. Потом много путешествовал и много размышлял. Насколько я знаю, а я переписывался с ним несколько лет, Эрнест Манн никогда не читал ничего политического из написанного анархистами, марксистами или ещё кем-то. Однако он самостоятельно изобрёл анархо-коммунизм и «нульработу», не называя их так. Он выступал за Свободную Систему, за экономику без цен. Если все мы будем работать бесплатно тогда, когда хотим, и в тех областях, где хотим, если будем безвозмездно отдавать свои продукты и услуги, тогда все мы тоже будем свободными. С 1969 по 1996 год он распространял эту простую, но глубокую мысль в своей самодельной газете “Little Free Press” (всего вышло 138 её номеров). Он предугадал революцию зинов, и когда она проявилась, сам влился в неё. Именно так я и открыл его для себя. Мы стали переписываться. Он из тех, о ком я больше всего жалею, что нам не удалось встретиться лично.

Легко было бы отмахнуться от Эрнеста Манна как от юродивого дурачка (хотя он был атеистом): этакого праведного идиота из романа Достоевского. Насколько я знаю, исходя из его личных взаимоотношений, он был праведным, но отнюдь не идиотом. Без всякого сомнения, он был анархистом29 и куда лучшим, чем многие из теперешних позёров, хоть и не принимал этого ярлыка. Может быть, сейчас утопия действительно возможна, если мы освободим себя от достаточного числа предубеждений. Анархия же, по моему мнению, возможна лишь в том случае, если она проста. Бульварный писатель Г. Ф. Лавкрафт как-то заметил: «Мир не может не становиться скучнее, всё более усложняясь»30. Я бы связал эту мысль с анархистским требованием децентрализации: «Анархизм настаивает на всемирной децентрализации власти и на всемирном упрощении жизни»31. Дело не только в том, что децентрализованное общество более понятное и более дружелюбное. Оно действительно более интересное, чем общество специалистов32. Мне предпочтительнее общество с простыми институтами, но сложными людьми. Сейчас же всё наоборот.

У Эрнеста Манна был внук, оказавшийся проблемным ребёнком. Когда его отвергли все остальные, дедушка взял его к себе. В 1996 году внук убил своего деда, а затем покончил жизнь самоубийством33.

Содержание раздела «Работа»

С. Л. Лаундис. Зачем работать? (пер. с англ. С. Михайленко по: Lowndes S.L. Why Work? ⁄⁄ London Sunday Times. 1982. Aug. 8).

Боб Блэк. У рабочей зоны нет будущего (пер. с англ. В. Садовского по: Black В. No Future for the Workplace // Black В. Friendly Fire. Brooklyn, New York: Autonomedia, 1992. P. 13–18).

Тони Гибсон. Кто будет делать грязную работу? (пер. с англ. В. Садовского по: Gibson Т. Who Will Do the Dirty Work? // Why Work? Arguments for the Leisure Society / Ed. V. Richards. London: Freedom Press, 1983. P. 108–114; впервые опубл, в 1952 г.).

Лен Брэкен. Солярная экономика (пер. с англ. В. Садовского по: Bracken L. Solar Economics ⁄⁄ Bracken L. The Arch-Conspirator. Kempton, Illinois: Adventures Unlimited Press, 1999. P. 192–199).

Федерико Кампанья. Последняя ночь (пер. с англ. В. Садовского по: Campagna F. The East Night: Anti-Work, Atheism, Adventure. Winchester, England: Zero Books, 2013.P. 8-17, 28–31,35-37).

Эрнест Мани. Бесценная экономика (пер. с англ. В. Садовского по: Mann Е. The Priceless Economy ⁄⁄ Mann Е. I Was Robot (Utopia Now Possible). Cushing, Minnesota: Little Free Press, 1990. P. 72–83).

Зачем работать?

С. Л. Лаундис

Я разделаюсь со всей грязью прежде, чем ею начнут кидаться в меня. Я – бездельник. Паразит. Я не патриотичен. Понятно? Теперь, когда все мои секреты раскрыты, давайте начнём. Я не попал под сокращение штатов, я отказался от работы добровольно. Для меня и таких людей как я протестантской трудовой этики никогда не существовало. Проблема заключается в том, что против этого кажущегося простым выбора «не работать» действует всё промышленно развитое общество на Западе, а возможно, и на Востоке.

«Такой-то очень хорошо устроился». Это предложение всегда звучит для меня угрожающе. По нему я сразу могу точно определить, что мне сейчас презентуют список достижений какого-то олигофрена. Обычно родители (в данном случае – мои родители) получают садистское удовольствие, торжественно излагая успехи потомства миссис Как-её-там. Выглядит так, как будто им кажется, что я в итоге буду вдохновлён на достижение вершин мира бизнеса. Без шансов, мам.

Я нахожусь в крайне запутанной ситуации. С одной стороны, мне хочется кое-каких материальных богатств, которые может принести стабильная работа. С другой стороны, у меня уже есть моё собственное сокровище. У меня есть пустые теннисные корты, долгие прогулки, библиотека, послеобеденный сон, покой и свобода. Долгое время я думал, что одинок в таком своём отношении к работе, успеху и т. д. Однако пообщавшись с друзьями, я осознал, что это может стать полноценным новым общественным движением. Набирает силу мнение, что работа только для лохов и трусов. Лишь дураки работают добровольно, остальных втягивают в это посредством подкупа или шантажа. В принципе, можно сказать, что холостых подкупают, а женатых – шантажируют.

Давайте взглянем на того, кто вписывается в этот мир ожидаемым от него образом. Боб – помощник менеджера по работе с клиентами. В течение шести лет он верой и правдой трудился на своего работодателя – и во имя чего? Дорога в офис и домой крайне утомительна, а кредитный лимит на его банковской карте всегда превышен. Чтобы соответствовать тому образу, который должен представлять собой молодой работающий мужчина, ему нужно жить не по средствам. Так почему же он делает это? Он – не дурак, он – всего лишь такой же, как и все остальные в утренней электричке; он – трус. Его страшат последствия того, что он станет безработным.

Я могу лишь посочувствовать всем этим молодым выпускникам, прочёсывающим доски объявлений в центре трудоустройства. Они думают, что работа будет решением всех их проблем. Кто-то ввёл их в заблуждение. Ах, какие у них мечты! Деньги, друзья, одежда, машина, квартира! Я бы хотел обратить их внимание на монотонность работы в конторе, муки физического труда и бесконечную скуку однообразного повторения. Работа – это не решение проблем, даже финансовых.

Можно сказать, что «зелен виноград», ведь я безработный. Не существует работы, достаточно хорошей для меня. Не существует работы, достаточно хорошей для кого бы то ни было. Меня никогда не перестаёт удивлять тот факт, что в этом мире, где столь многое возможно, и где от столь многого может захватить дух, столь многие готовы довольствоваться настолько малым.

Это поднимает мне настроение, когда я иду по улице в жаркий полдень. Вот я, в шортах и футболке, а вот – вьючные животные. Мужчины, пропотевшие в своих мятых костюмах, и девушки, нелепо разодетые по последнему писку моды. Вперёд, купи эту новую машину, обзаведись «миленьким» жилищем. Желаю удачи, но это не для меня.

У рабочей зоны нет будущего

Боб Блэк

Лучше будущее для рабочей зоны (как и для поля битвы) – это полное отсутствие будущего. Запоздало заметив кризис в организации рабочей зоны, консультанты ринулись вперёд с предложениями недолговечных реформ, общий знаменатель которых состоит в том, что они мало касаются самой рабочей зоны. Эти реформы были предложены рабочим, а не завоёваны рабочими, – они, как обычно, в сущности являются бизнесом ради бизнеса. Эти реформы могут временно поднять производительность, пока их новизна не выветрится, но размышления над тем, кто, что, когда и где будет заниматься работой, не затрагивают саму суть этой болезни: а зачем вообще работать?

Сменить рабочую зону на надомную работу – всё равно что эмигрировать из Румынии в Эфиопию в поисках лучшей жизни. Скользящий график – это для тех профессионалов, кто, как в офисном анекдоте, может работать любые 60 часов в неделю по своему выбору. Он не для сектора услуг, где занято больше всего людей; он не поможет ни поварам защитить свои прерогативы в часы обеда, ни водителям автобусов в часы пик. Обогащение работы[6] – это отчасти собрание ради укрепления корпоративного духа, отчасти болеутоляющее средство – духовный подъём и аспирин. Даже рабочий контроль, немыслимый для большинства американских менеджеров, это лишь самоуправляемое служение, всё равно что дозволение заключённым самим выбирать себе тюремщиков.

Для западных работодателей, равно как и для уходящих восточноевропейских диктаторов, гласность и перестройка оказались слишком незначительными и слишком запоздалыми. Оценки, которые высказывались социалистами и анархистами XIX века (да, вот у кого их списали консультанты), сейчас в лучшем случае встречают с угрюмым безразличием, а в худшем воспринимают как признаки слабости. Особенно в случае американских боссов, относительно отсталых в плане стиля менеджмента (как и в остальном), такие уступки только породят ожидания, которые они не могут выполнить и всё же при этом останутся на своих постах. Движения за демократию по всему миру смели мелкую сошку. Единственный враг – это общий враг. Рабочая зона – это последний бастион авторитарного принуждения. Разочарование в работе заходит здесь так же глубоко, как и разочарование в коммунизме на Востоке. Для начала отметим, что многие и не были очарованы. Почему же они подчинились? Почему подчиняемся мы? У нас нет выбора.

Есть куда больше свидетельств восстания против работы, чем было свидетельств восстания против коммунизма. В противном случае не существовало бы рынка таких транквилизаторов, как «реорганизация работы» или «обогащение работы». Рабочий на работе, как и, к великому сожалению, вне работы, пассивно-агрессивен. Героический эпос о коллективной солидарности пролетарского прошлого не для него. Но систематические прогулы, частая смена мест работы, воровство товаров и услуг, самоуспокоение алкоголем или наркотиками и работа настолько небрежная, что её можно посчитать саботажем, – всё это действия мелкой рыбёшки, пытающейся прикинуться крупной рыбой, которая спекулирует бросовыми облигациями и грабит ссудо-сберегательные ассоциации. А что если бы произошла всеобщая забастовка – и стала бы перманентной, потому что не выдвигалось бы никаких требований, ведь она сама по себе уже была бы удовлетворением всех требований? Были времена, когда профсоюзы могли расстроить любой из этих планов, но теперь они больше не в счёт.

Будущее принадлежит движению нульработы при условии, что оно будет развиваться, а его цель не окажется недостижимой, поскольку работа неизбежна. Разве не считали даже консультанты и техно-футурологи в своих самых фантастических текстах работу чем-то само собой разумеющимся? Именно считали, и этого нам достаточно, чтобы быть скептиками. Они никогда не предрекали будущее, которое уже наступило. Они предсказывали движущиеся тротуары и семейные аэромобили, а не компьютеры и рекомбинируемую ДНК. Их американский век стал японским, ещё не дойдя до своей середины. Футурологи всегда ошибаются, так как они всего лишь экстраполяторы, предел их видения примерно одинаков – хотя история (запись предыдущих будущих) насыщена разрывами, преподнося такие сюрпризы, как Восточная Европа. Лучше обратиться к самим утопистам. Поскольку они верят, что жизнь может быть другой, то что они говорят, как раз и может оказаться правдой.

«Работу», если рассматривать её как то, чем занимаются рабочие, не следует путать с усилиями; ведь и игра может требовать больших усилий, чем работа. Работа – это принудительное производство, нечто, делающееся не из удовлетворения от самой деятельности, а по другим причинам. Этими другими причинами могут быть насилие (рабство), нужда (наёмный труд) или усвоенное принуждение (кальвинистский «зов», буддистская «праведная жизнь», синдикалистский «долг служения Народу»). В отличие от побуждения к игре, ни один из этих мотивов не увеличивает наш производительный потенциал; работа не очень продуктивна, хотя произведённый продукт – её единственное оправдание. Вступайте в ряды консультантов с их игрушками.

И хотя так не должно быть, игра может оказаться продуктивной, а значит принудительный труд не является необходимостью. Когда мы работаем, мы производим без удовольствия, так же как и потребляем без творчества – ящики опустошаются и наполняются, опустошаются и наполняются, словно шлюзы канала. Обогащение работы? Это выражение подразумевает, что предшествующее состояние – это обнищание работы, и следовательно, опровергает миф о работе как источнике благосостояния. Работа обесценивает жизнь, присваивая нечто настолько бесценное, что оно не может быть возвращено вне зависимости от того, насколько высок ВНП.

Напротив, обогащение жизни заключается в подавлении многих профессиональных деятельностей и воссоздании, во всех смыслах слова, других занятий как приносящих удовольствие по своей сути – если и не каждому в любой момент времени, то хотя бы некоторым, иногда и при определённых обстоятельствах. Работа, как и продукция, стандартизирует людей, но поскольку те по своей природе стремятся воспроизводить самих себя, работа впустую растрачивает свои усилия на конфликты и стрессы. Игра же плюралистична, в игру приносится всё великолепие талантов и страстей, подавлявшихся работой и анестезированных досугом. Мир работы не одобряет частую перемену мест работы, а ориентированная на игру, или людическая, жизнь поощряет перепрыгивание с одного хобби на другое. И по мере ослабевания рабочего состояния всё больше и больше людей будут чувствовать всё сильнее, как их склонности и желания расправляют свои крылья, яркие, словно у только что появившейся бабочки, а игровой вид производства будет становиться всё сильнее.