Помоги проекту - поделись книгой:
Спустя пять лет после трагикомического случая в алтаре отец дьячка Замятина Павел обратился с прошением к государю императору.
Жизнь Замятина-старшего была нелёгкой. Он давно страдал эпилепсией, оттого со священнической должности в той самой Николаевской церкви Котельнича его перевели на более низкую. Потом, как только сынок подрос и смог его заместить, он и вовсе вышел за штат. В его послужном списке имелась отметка о начальственном неодобрении. В 1839 году, когда 46-летний Павел Замятин (уже не священник, а простой пономарь) по болезни выходил в отставку, в клировых ведомостях было начертано: «Судим и штрафован не был, кроме перемещения на настоящее место, без ношения рясы, после находимости в 1831 году в архиерейском дому на усмотрении по неодобрительной рекомендации благочинного»[251].
Старик Замятин взывал:
«Всепресветлейший державнейший великий государь император Александр Николаевич, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший!
Просит Вятской губернии города Котельнича Николаевской церкви заштатный священник Павел Матвеев Замятин, а о чем мое прошение, тому следуют пункты.
1. С 1824 года начал страдать я падучей болезнию, почему и находился до 1839 г. 16 марта при той же церкви на причетнической должности, а с этого 1839 года по усилившейся во мне болезни и по настоящее время нахожусь заштатом, а на место меня для воспитания малолетнего семейства моего[252] определен сын мой Николай Павлов Замятин.
2. В истекший 1855 г. означенный сын мой по выжитии вторично в Спасо-Орловском монастыре на испытании в поведении, хотя и получил в оба раза от настоятеля того монастыря одобрительные рекомендации, но за последний раз, в виде дальнейшего испытания, перемещен от котельнической Николаевской церкви того же уезда в село Юрьевское.
3. По настоящее время у сына моего Николая Замятина, кроме жены его и 2-х малолетних детей, состою еще и я на воспитании и призрении с тремя уже взрослыми дочерьми девицами, при посредственном пособии, заключающемся в 20 р. сер[ебром] от попечительства[253].
4. Ныне, по представлению местным архипастырем Елпидифором оштрафованных причетников, Св[ятейший] синод сына моего Николая предназначил к исключению из дух[овного] звания в податное состояние[254]; но как сын мой Замятин никакого ремесла не знает и, следовательно, в податном состоянии не в силах будет не только призревать меня, дряхлого и увечного, с 3-мя моими дочерьми, но и пропитывать свое семейство. Я же надеюсь, что сын мой Николай, будучи еще в молодых летах, оставаясь в духовном звании, при непосредственном и усиленном моем над ним надзоре, не преминет исправить и улутшить свое поведение. То и осмеливаюсь всеподданнейше просить:
дабы повелено было сына моего Николая Замятина, по уважению вышеозначенных причин, оставить по примеру прочих в прежней должности в предь до исправления в поведении, с [с]нисхождением поступков его, и самого предназначения к благополучию коронования царствующего нами монарха[255]. И тем доставить мне при последних днях моей жизни спокойный приют.
Августа 30 дня 1856 г.»[256].
Замятину-старшему было 63 года[257]. Почему он назвал своё семейство
Буйство в пьяном виде и разбитие стёкол
Прошение отца составлено весьма дипломатично. О прегрешениях сына говорится очень уклончиво, без уточнения, за что его наказывали: «…По выжитии вторично в Спасо-Орловском монастыре на испытании в поведении, хотя и получил в оба раза от настоятеля того монастыря одобрительные рекомендации…» То есть Замятина-младшего наказывали дважды, но в документе это важное обстоятельство подано почти как доблесть – он же получал одобрение!
За что дьячку Замятину определили первое наказание, нам известно. А за что – второе, в 1855 году? Ну, на то консисторские служители и существуют, в пыльных бумагах копаются, справки наводят.
Прошение на имя императора, посланное в профильное государственное ведомство – Святейший синод, вернулось оттуда обратно, к епископу Вятскому и Слободскому Елпидифору и в Вятскую духовную консисторию. Они должны были разобраться с делом старшего и младшего Замятиных и представить Синоду свои предложения.
Консистория подготовила справку:
«Бывший пономарь города Котельнича Николаевской церкви Николай Павлов Замятин, 33 лет, священнический сын, по исключении из нисшего отделения Вятского духовного уездного училища, в 1839 г. декабря 20 дня определен к исправлению дьяч[еской] (от слова «дьячок». –
В семействе имеет жену, сына 2[ – х] и дочь 8 лет.
За 1856 г. не аттестован, а за 1854 г. аттестован таким образом: чтение, пение и катехизис знает хорошо, поведения порядочного»[260].
«Исключить» из учебного заведения – не значит выгнать. Так в то время обозначали окончание того или иного учебного курса. Образование у Замятина-младшего минимальное: он умел читать, писать, считать. Научился петь молитвы и церковные песнопения. Но едва ли более того. Видимо, и поэтому тоже (а не только из-за своего поведения) выше скромной пономарской должности он не поднимался.
Из-за нездоровья отца ему пришлось рано бросить учёбу. С 16 лет он стал прислуживать в Николаевской церкви. В клировых ведомостях за 1839 год сказано, что Николай Павлов Замятин – указный дьячок, он 20 декабря 1839 года «определен к исправлению дьяческой должности»[261].
И главное. Оказывается, наш герой отличился вторично: через четыре года после «окровавления» алтаря он, пьяный, буйствовал и бил стёкла в доме какой-то бабы!
Эту характеристику читали те церковные чиновники, которые прикидывали, как отреагировать на прошение его отца. И решили, наконец. Вот определение Вятской духовной консистории, утверждённое 7 января 1857 года:
«Поступки бывшего пономаря Замятина, за которые он два раза был послан в Орловский монастырь на послушание и удален от места при котельнической Николаевской церкви, как видно из справки, обличают в нем неуступчивость характера, а потому и мало подают надежды на исправление его. Состояние отца его, заштатного священника Замятина, обезпечено пособием от попечительства о бед[ных] дух[овного] звания; а сестры его уже в таком возрасте, что могут приобретать пропитание своими трудами и быть пристроены к месту[262]. Что же касается до того, что бывший пономарь Замятин не знает никакого ремесла, которое доставляло бы ему возможность пропитывать свое семейство и призреть своего отца, то консистория не может видеть в этом обстоятельстве достаточной причины к возвращению в дух[овное] звание. Посему, признавая пономаря Замятина неблагонадежным к возвращению в духовное звание и не видя необходимости сего в его семейственных обстоятельствах, к[онсисто]рия полагает отказать просителю в удовлетворении по прошению его»[263].
Сперва вятский епископ, а потом и Синод согласились с мнением консисторских чиновников. 31 мая 1857 года из Петербурга на Вятку была послана соответствующая бумага. И 27 сентября было предписано направить благочинному указ, чтоб он ознакомил Замятина-старшего с ответом[264]. Дело по прошению несчастного отца велось больше года.
Дьячок и табачок
Спустя десятилетие после «окровавления алтаря» в Котельниче, в 1861 году, в Спасском монастыре города Орлова произошло похищение иконы святой мученицы Варвары. Эта икона, «в серебряной ризе», ранее была пожертвована в монастырь богатым семейством. Через десять дней её нашли подброшенной к воротам монастыря – в целости, даже риза не сорвана. Тем не менее заведённое следствие продолжалось. И затянулось оно на долгие-долгие годы. Одни допрошенные иноки подозревали других. И доносили. Пожилой иеромонах Владимир сообщил следствию, что причастными к краже могли быть исключённый из духовного звания дьячок Николай Замятин и ещё один тамошний обитатель[265]. Вскоре старик простудился и умер, так что когда следователи стали тех двух допрашивать, он уже не мог ничего пояснить.
Да-да, подозревавшийся экс-дьячок – тот самый Замятин!
Допрос его состоялся спустя шесть лет после происшествия с иконой, 20 октября 1867 года. В то время он – послушник Спасского монастыря Николай Павлов Замятин, 44 лет, сын священника. Вот что записано с его слов: «Штрафован был дважды: в первый раз в 1852 году за нетрезвость и окровавление св. олтаря и паперти был посылан в сей монастырь на три м[еся]ца в черные труды, а во второй раз за нюханье табаку в церкви за богослужениями по определению епархиального начальства клал сто поклонов; в следствие этих штрафов, будучи внесен в список штрафованных, Святейшим синодом в 1856 году исключен из духовного звания и в 1858 году приписан к котельническому градскому обществу». Но в конце концов он прибился к монастырю[266].
Получается, Замятин умудрился и этак отличиться: дьячок нюхал табачок. Прямо на богослужении! Когда именно он это учудил, не сказано. Кажется, до 1856 года. А кстати, как же с битьём стёкол, которое случилось в 1855 году и за которое он на месяц был направлен в этот же самый Спасский монастырь города Орлова? Да никак. Замятин о таком происшествии не хотел напоминать лишний раз. Следователь, который вёл допрос, не знал этого, но нам-то известно: на совести Замятина было не два, а три серьёзных проступка. Как минимум.
Стало быть, Замятина окончательно вывели из «духовного звания», то есть из церковнослужителей, и он стал мещанином Котельнича. Видимо, жилось ему в «градском обществе» несладко, и Замятин сумел поселиться в хорошо знакомом Спасском монастыре.
В этом монастыре в ту пору обреталось немало колоритных личностей. При допросах выяснялось, что чуть ли не каждый второй насельник монастыря чем-то да проштрафился. Вот фраза из показаний запрещённого в церковном служении рясофорного дьякона Петра Томилова, 75 лет: «Судим и штрафован был неоднократно, и теперь состою под запрещением за осквернение амвона уриною по причине старости и слабости сил»[267]. Получается, что храмы осквернялись не только кровью, но и мочой. Даже калом – и такие случаи отмечены в архивных источниках[268].
Как к детям малым
Почти каждый священно– и церковнослужитель, если он был уже немолод, имел в своём послужном списке такие наказания, которые надлежало заносить в официальные документы. Те же, у кого в послужных списках фигурировали не взыскания, а поощрения и награды, продвигались по службе – становились благочинными, привлекались для выполнения ответственных и почётных обязанностей по церковной и государственной линии.
Церковные наказания, с нынешней точки зрения, бывали не такими уж суровыми: месяц-другой, реже – три, в отрыве от привычной обстановки, в трудах и под наблюдением. Впрочем, и по государственным законам пребывание под стражей или в работных домах за не слишком значительные правонарушения также исчислялось лишь днями, неделями, месяцами. Многое зависело от конкретной ситуации и того человека, кто принимал решения: на обычное пьянство до поры до времени глаза закрывали, ну а потом злостный выпивоха мог получить как месяц, так и полгода. Возможно, кое-что объясняется пристрастностью и прямой продажностью консисторских чиновников, разбиравших такие случаи. Об этом можно судить не столько по документам, сколько по воспоминаниям и беллетристике. Тогдашние церковные люди, знатоки латыни, придумали псевдолатинскую фразу о том, что консистория – место, где устраивается священникам, дьяконам и пономарям «обдирация» и «облупация»[269].
Примечательна общая тенденция, которая просматривается за дотошными разбирательствами и «отеческими» наказаниями. К длиннобородым пастырям и их помощникам относились как к детям малым – контролируя и регламентируя, вникая и прощая, грозя и поощряя. И при этом начальству нужно было ещё задумываться о поддержании в народе ощущения церковной сакральности.
Тем не менее авторитет Церкви со времени её огосударствления при Петре I отнюдь не укреплялся. И когда в ходе революционных событий 1917 года была отменена обязательность исповеди и причастия, выяснилось, что истинными приверженцами церковных устоев оставались немногие. История дьячка Замятина помогает понять, почему дело обстояло именно так. Все эти дьячки-пьянчуги, вздорные дьяконы, драчливые священники жили бок о бок с простыми людьми, которые всё видели, примечали, да и выводы делали.
Глава 10
Семинарист Пинегин и садовая архитектура
В Центральном государственном архиве Кировской области (ЦГАКО) хранится дело, озаглавленное: «Подлинные письма Ф. Пинегина к Н. П. Кулеву»[270]. В архивном деле – послания, выполненные аккуратным почерком, не слишком пространные. Фёдор Пинегин направлял их из Вятки в расположенный неподалёку уездный город Слободской (или Слободск, как иногда там указывалось). Адресовал он их своему дядюшке Никанору Петровичу Кулеву: «Милостивому Государю», «Его Благородию». Почти все письма датированы точно и относятся к 1835–1837 годам.
Кровать и корм для канареек
В России известно не слишком много собраний частных писем, относящихся к той давней эпохе. Особенно тех, что исходили от простых людей и адресовались персонам столь же незнаменитым.
Очевидно, Фёдор Пинегин был сыном протоиерея Григория Ивановича Пинегина (умершего в 1871 году), о котором современник писал, что «у него полон дом детей». Григорий, как считается, мог приходиться братом Фёдору Ивановичу Пинегину (в монашеском постриге – Феофилакту, ок. 1776–1829). Феофилакт сперва был настоятелем Крестовоздвиженского монастыря в Слободском, а затем, в 1824–1829 годах – архимандритом Вятского Успенского Трифонова монастыря[271].
Судя по всему, автор писем хорошо знал Слободской, где жили многие его родные и знакомые. Но кое-кто из его семейства находился, как и он сам, в губернском центре. В одном письме он передаёт не просто поклон, а «поклонишшо»[272], шутливо обозначая тем самым свойственную местному говору фонетическую особенность – долгий твёрдый звук «ш» вместо мягкого «щ».
Фёдор Пинегин учился в Вятской духовной семинарии. Ему принадлежит неопубликованное сочинение под заглавием «История Вятския страны по части Церковной», которое датировано 1838 годом[273]. Эта рукописная книжка выполнена тем же почерком и даже теми же чернилами, что и письма. На титульном листе указано: «История» составлена «учеником Вятской семинарии Высшего отделения Феодором Пинегиным»[274]. Если в 1838 году Пинегин ещё доучивался, то значит, и переписку он вёл, будучи семинаристом.
«История Вятския страны по части Церковной» – книга компилятивная, она интересна разве что в тех местах, где автор перелагал собственные наблюдения и впечатления. Примечательны сделанные Пинегиным записи песнопений (он называет их гимнами), которые на Святки исполнялись группами горожан: «В г. Слободском на 1 Генваря вечером составляется общество человек из 25 и более мещан. Это общество ходит по городу, останавливается у каждого дома и у хозяина дома просит позволения прокликать Рай» (подчёркнуто автором. –
В Котельничском, Шабалинском и Фалёнском районах Кировской области отмечены слова «рай» и «райщики». Первое означает: «одна из песен, которая поётся накануне Нового года», а второе – «колядовщики, которые поют накануне Нового года»[276]. Эти термины – из иных мест и более позднего времени, так что известный Пинегину «гимн» звучал далеко за пределами Слободского.
Среди тех Пинегиных, что обитали в Вятской губернии, преобладали священно– и церковнослужители. Однако дядюшка, который был получателем эпистолярных посланий, – не духовного сословия, а дворянин («его благородие»). В письмах Фёдора отражается интерес к делам и людям церковным. Кстати, одно из них (от 5 мая 1836 года) адресовано не дяде, а тому человеку, которому он в иных случаях передавал приветы – священнику Вознесенского собора Михаилу Александровичу Неволину[277]. К сожалению, об учёбе в семинарии Пинегин не рассказывает – видимо, для него самого и его родственников-слобожан это рутина (зато упоминает, как захаживал в гимназию[278]).
В письме от 10 января 1836 года говорится: «В среду получен указ о Ниле, а поминать в Церкви велено тогда, когда уже вступит в управление Епархиею»[279]. Речь идёт о назначении епископом Вятским и Слободским преосвященного Нила (Исаковича; 1799–1874), который сменил Иоанникия (Образцова)[280]. «Поминать» при литургии надлежит правящего архиерея. Епископа Нила определили на Вятку в декабре 1835 года, он служил там до весны 1838-го, затем был переведён в Иркутскую епархию[281]. В другом письме Пинегина, которое датировано 27 июня (год не указан), сказано: «Вчера неожиданно в 8-м часу приехал Архиерей с повязанными щеками»[282]. Известно, что преосвященный Нил летом 1836-го года совершал объезд своей епархии – преимущественно по тем местностям, где жили новокрещены. По сведениям историка П. Н. Луппова, который изучал путевой дневник епископа, поездка проходила с 7 по 25 июня, всего 18 дней, и проезжал он по приходам весьма быстро[283]. Видимо, письмо относится к 1836 году, и подразумевается как раз возвращение архиерея из объезда епархии (правда, Пинегин сообщает, что путешествие закончилось не 25-го, а 26 июня). И намёк на то, что Нил вынужден был спешно завершить свою поездку из-за случившейся у него зубной боли. По предположению историка и краеведа, священника Александра Балыбердина, «епископ Нил мог быть причастен к появлению сочинения Пинегина…», то есть «Истории Вятския страны». Студент семинарии использовал в том числе и неопубликованные рукописи из архиерейской ризницы при Вятском кафедральном соборе, а «доступ к этим источникам Пинегин мог получить только с благословения правящего архиерея…»[284].
Всё же преобладающая часть обсуждавшегося в письмах Пинегина – это покупки, которые он в губернском городе делал для своей семьи и посылал в Слободской. В Вятке он заказывал для домашних обувь и одежду, а дядюшке – мундир.
Уездный город Слободской на старинных открытках
Уездный город Слободской на старинных открытках
Туда, в Слободской, он отправлял «препараты» для бабушки, клетку и корм для канареек, да и многое другое, включая даже основательную кровать, сработанную вятскими мастерами. Всё это несколько странно, ведь Слободской тогда – город немаленький, вполне сопоставимый с Вяткой: он тоже торговый и ремесленный, тоже на пути из центра страны на Урал и в Сибирь. То, что индустриальные и «колониальные» товары из Европы и Петербурга попадали в Слободской через Вятку, – понятно, ведь Вятка расположена западнее. Почему же кровать для слобожан нужно было заказывать в соседнем городе?..
В середине XIX века в Вятке вспоминали, что в начале века один из городских старожилов, по фамилии Титов, задумал обставить свой новый дом «сообразно вкусу того времени». Он пригласил из Казани мастера-немца, посулив тому, что в Вятке будет много заказов, поскольку мебельщиков в городе вроде бы ещё не имелось. Мастер «приехал в Вятку и, получив обещанные заказы, взял рабочих из вятских древоделов, которые, при склонности к сродному их занятию и по русской сметливости, в очень непродолжительное время так усвоили себе всё необходимое по части мебельного ремесла, что не только открыли в самом городе мастерские и тем лишили немца-мастера работ, но перенесли это ремесло и на деревни, при этом, без сомнения, значительно понизив цены на мебель того же достоинства»[285]. Кажется, письма Пинегина подтверждают этот рассказ. В Вятке (а не в Слободском) к 1830-м годам уже появились хорошие мебельщики.
За здоровье садовой беседки!
В письме, помеченном 9 часами вечера 6 июня 1835 года, есть примечательный пассаж: «Какие прекрасные дни и вечера у нас теперь. Вероятно, и Бабушка, если б была теперь у нас, встряхнулась бы вечером – пройтись хотя по валу и посмотреть строющуюся в саду беседку. Вчера начали ее строить, и Губернатор с некоторыми из мужчин и женщин, желая ей будущего здоровья, пил шампанское на том месте, где она строится. Как прекрасны дни теперь в Вятке, так и вожделенно здоровье всех родных наших – Вятчан, кроме Петра Васильича, который находится всегда в одиноком полу-здоровом положении»[286].
Духовная семинария. Вятка
Пинегин недаром учился в семинарии, он владел приёмами красноречия. Здесь у него в шутку проводится риторическая параллель между долгожданными, прекрасными июньскими деньками и столь же вожделенным, прекрасным здоровьем родни.
Главное в этом письме – точное указание на начало возведения беседки в саду: 5 июня 1835 года. Вернее, в тот день прошло официальное торжество её закладки. Имеется в виду городской сад, что был разбит, как считается, ещё в 1825 году[287] и через десять лет назван Александровским в честь наследника престола Александра Николаевича (будущего императора Александра II).
Фрагмент письма Фёдора Пинегина
А в 1837 году царевич сам побывал в Вятке и 17 мая прогулялся по нему[288]. Там был «вал», то есть обрывистый северный край сада, вдоль Раздерихинского оврага (который тогда обычно именовался Вздерихинским или Здерихинским). Согласно местному преданию, в овраге некогда случилось несчастное побоище между вятчанами и устюжанами, когда устюжане по недоразумению пошли было на приступ союзного им города. Так что высокий склон недаром назывался валом. Там, по краю, в прежние времена и вправду могла быть насыпь для лучшей обороны.
Если губернатор вместе с избранной публикой пил шампанское при закладке садовой беседки, то едва ли то было малое, скромное на вид сооружение. У Пинегина речь явно идёт о большой деревянной ротонде в классическом стиле. В Александровском саду и поныне красуются две беседки-ротонды: одна – посередине склона Раздерихинского оврага (где «вал»), а другая береговая – там, где овраг выходит к реке Вятке. У Пинегина нет и намёка на то, что упомянутая им беседка – уже вторая по счёту. Из этого следует, что в июне 1835 года была заложена какая-то одна из двух ротонд – первая. И сразу же вслед за тем возвели другую.
По плану знаменитого архитектора
Спустя несколько десятилетий точная дата постройки беседок-ротонд оказалась забыта. В двухтомнике, выпущенном к столетию Вятской губернии, говорилось, что «в 1836 году сад украшен двумя большими беседками…»[289]. В 1836-м, а не 1835-м. В те времена обе беседки находились уже в плачевном состоянии, и городские власти несколько раз принимались их обследовать, прикидывая, что и как необходимо подправить[290]. Во втором десятилетии XX века приступили, наконец, к починке. При начале работ выяснилось, что одна из них требует самого основательного ремонта, иначе может накрениться и разрушиться.
Вятская городская дума не раз обсуждала эти вопросы, да и разные прочие, связанные с Александровским садом, его состоянием и присмотром за ним. В 1912 году на заседании городской думы садовые постройки были охарактеризованы так: «…Ротонды, устроенные по высочайше рассмотренному в 1835 году плану знаменитого архитектора Витберга…»[291] Если Николай I утвердил план работ в 1835 году, то, очевидно, считалось, что строительство вели позднее, в 1836-м. Спустя два года на заседаниях думы говорилось о сооружённых по чертежам Витберга в Александровском саду портале (то есть воротах), решётке, мостике и ротондах[292]. Итак, руководству города было тогда известно, что ротонды проектировал Витберг, а их датировка в протоколах думских речей указывалась приблизительно.
В советские годы в различных специальных работах (и напечатнных, и неопубликованных) утверждалось то же самое: автором обоих парковых сооружений являлся знаменитый архитектор Александр Лаврентьевич Витберг (1787–1855), который в 1835–1840 годах отбывал вятскую ссылку. Поскольку он появился в Вятке во второй половине 1835 года, то подходящим годом для этого строительства полагали 1836-й[293].
Историей беседок интересовался архитектор Борис Викторович Зырин (1913–1995). В 1968 году в газетной статье он писал, что несколько парковых сооружений для Александровского сада спроектировал Витберг. В их числе – чугунная литая ограда, каменные ворота главного входа и деревянная беседка-ротонда на краю обрывистого берега реки, откуда открывается замечательный вид на заречные дали[294]. Зырин имел в виду только одну из двух беседок, а именно береговую. Среди материалов, которые он собрал по этой теме, сохранились копии чертежей вятских парковых построек из Центрального государственного исторического архива, в том числе «План сада в городе Вятке», датированный 1836 годом. На этом чертеже – обе беседки-ротонды[295].
В небольшой книге 1975 года о вятской ссылке Витберга упоминалась береговая ротонда, которая, как там указывалось, была им спроектирована. А о другой ротонде говорилось, что и она, очевидно, того же авторства[296].
Известный историк архитектуры – Анатолий Гаврилович Тинский (1920–2006) в опубликованной в 1976 году книге о застройке дореволюционной Вятки упоминал, что обе беседки-ротонды в Александровском саду были выполнены по проекту Витберга[297].
В популярной книге-путеводителе 1971 года сказано, что беседки сделаны по плану Витберга[298]. В каталоге памятников истории и культуры области, вышедшем в 1984 году, к числу таковых памятников отнесена только одна ротонда – береговая (1836 год, архитектор А.Л. Витберг)[299]. В напечатанном два года спустя справочнике о памятниках истории и культуры города о ней говорилось то же самое. А вот о второй, центральной ротонде там было замечено, что та построена одновременно с береговой (то есть в том же 1836 году), но относительно авторства мнения расходятся – то ли это Витберг, то ли А. Е. Тимофеев[300]. Таким образом, и Александр Егорович Тимофеев (1809 – после 1840), служивший в Вятке губернским архитектором в 18321839 годах, теперь уже мог претендовать на честь быть создателем, по крайней мере, одной из двух ротонд. Интересно заметить, что и в статье Зырина, и в этом справочнике Витбергу (и только ему одному) отдано то прибрежное сооружение, которое удостаивается самых высоких похвал. А другую постройку, которая, как указано в справочнике, выглядит не лучшим образом и вообще слишком приземиста, уступают менее известному Тимофееву.
Два Александра и цесаревич Александр Николаевич
Итак, долгое время считалось, что беседки-ротонды были построены в 1836 году и Витберг имел к этому самое непосредственное отношение.
Тинский впоследствии пересмотрел установившееся мнение, которого и сам поначалу придерживался. Среди бумаг его личного фонда, хранящегося в Центральном государственном архиве Кировской области, имеется подборка материалов об авторстве ротонд. Наряду с различными выписками он поместил пару цитат из своей книги 1976 года, а затем размашисто начертал поверх них большие вопросительные знаки[301]. А в 1994 году у Тинского вышли очерки по истории застройки города, названные «Вятской мозаикой», где дополнялись и уточнялись прежние его наблюдения. К тому же материалы личного фонда Тинского позволяют проследить, что и как менялось в его представлениях.
В той главе «Вятской мозаики», которая озаглавлена «Александр Витберг и Александр Тимофеев», Тинский писал, что беседки-ротонды в Александровском саду спроектировал вовсе не Витберг, а Тимофеев[302]. Здесь он ссылался на опубликованную в 1987 году в «Кировской правде» газетную статью вятского архитектора Е.Л. Скопина, который уже обращал на это внимание. Статью Скопина предваряет редакторская врезка, в которой сказано:
«Всегда считалось бесспорным, что береговая ротонда, давно ставшая символом нашего областного центра, создана по проекту ссыльного архитектора А.Л. Витберга. Были сомнения лишь в отношении второй ротонды, находящейся в центре парка культуры и отдыха им. Степана Халтурина (таково советское название Александровского сада. –
Но уж слишком похожи постройки, чтобы принадлежать разным творцам. Кто же создал их?»
Скопин полагал, что им был Тимофеев[303].
Тинский поддержал и развил наблюдения Скопина. Согласно использованным Тинским архивным источникам, две беседки уже были воздвигнуты к тому времени, когда Витберг появился в Вятке (и то, и другое случилось в 1835 году): «Итак, за сорок четыре дня до приезда в Вятку А.Л. Витберга две беседки в саду были уже построены по проекту Александра Егоровича Тимофеева»[304]. Тинский рассудил, что приписывать эти проекты Витбергу стали после выхода книги о нём, написанной В.Л. Снегирёвым[305], ну а сам Снегирёв повторял сведения, почерпнутые из официальных советских документов 1930-х годов.
Краткий пересказ главы в «Вятской мозаике» можно дополнить сохранившейся в черновиках Тинского рукописной заметкой «К вопросу о том, был ли Витберг автором проекта двух беседок в Александровском саду». Вот она.
«1. В письме от 30 октября 1835 г. министру внутренних дел с сообщением об открытии городского сада 30 августа 1835 г. [вятский губернатор К. Я.] Тюфяев даёт краткое описание сада, называя в нём дорожки, породы деревьев, две беседки, мостик – но не называет только ограду саду и портал. Мы знаем, что портала в это время ещё не было даже в проекте. Ergo: в октябре 1835 года беседки были построены, и не Витбергом, который приехал в Вятку за три дня до этого.
2. В списке нерешённых губархитектором дел значится составление в двух экземплярах плана
А[натолий] Т[инский]» (выделено автором. –
Выписка из сохранившегося в архиве письма губернатора К. Я. Тюфяева министру внутренних дел (30 октября 1835 года) также была сделана Тинским: «При входе в первую регулярную часть сада представляется взору готтическая беседка, вправо от неё вторая часть сада, в английском вкусе, огибающая присутственные места извивающимися дорожками, дорожки все вообще шоссированы, ведут на утёс берега в величественную ротонту»[307]. Если та часть городского сада, что располагалась сразу за входом (там на входе вскоре будет сооружён «портал»), планировалась как регулярная, то «вторая часть», справа от входа, в сторону приречного обрыва, намечалась «в английском вкусе», то есть с планировкой нерегулярной. Что же касается указания на готический стиль беседки на центральной аллее, то Тинский сие нелепое утверждение прокомментировал в своих набросках так: «Это значит, что либо: 1) беседка на центральной аллее, построенная к открытию сада, не дошла до нас и что сохранившаяся не имеет отношения к арх[итектору] Витбергу; либо: 2) губернатор Тюфяев не имел представления о готической архитектуре»[308]. Вернее, пожалуй, второе.
Центральная часть Слободского
И по суждению Е.Л. Скопина, это – «субъективная, архаическая характеристика»[309]. Нужно иметь в виду, что правивший тогда император Николай I в глазах знавших его людей представал своего рода «рыцарем на троне», а дворцово-парковой архитектуре того времени, как уже отмечалось исследователями, действительно, присущи признаки «средневекового», готического стиля. К тому же следовало бы поставить вопрос, чтó именно люди николаевской эпохи считали архитектурной готикой? Вознесенский храм Ново-Иерусалимского монастыря в подмосковной Истре возводился во второй половине XVII века в стиле барокко, а в середине XVIII века был перестроен. Его центральная часть – огромная ротонда. Московский купец Г. И. Хлудов (1821–1885), образованный и любознательный человек, который много лет подряд вёл дневник, записал 6 июля 1840 года впечатления от поездки в этот монастырь: «Новый Иерусалим заслуживает достойного внимания. Вы видите великолепный храм готической архитектуры»[310]. Между тем современный искусствовед никак не назовёт такое храмовое сооружение XVIII века готическим.
Тинский заключал: во всяком случае, ко времени письма Тюфяева министру, то есть 30 октября 1835 года, беседка на центральной аллее и ротонда на берегу уже были построены. В своих записях-набросках Тинский всё же заметил: «Это
В письме министру губернатор сообщал также, что сад был открыт 30 августа 1835 года, в день тезоименитства наследника Александра Николаевича, и просил присвоить саду имя Александровского. Разрешение было дано[312].
В областном архиве имеется также дело о «наименовании сада Александровским». Там есть сведения о постройке ограды и входа («ворот»). Архитектор Тимофеев докладывал, что на январь 1840 года работа не закончена. А в 1842 году, писал Тимофеев, ворота совершенно построены[313].
Обнаруженный в документах губернского архитектора Тимофеева список нерешённых дел, о котором упоминал Тинский в своей рукописной заметке, датирован 12 сентября 1835 года. Судя по нему, обе беседки в саду уже были к тому времени завершены[314].
Тинский в «Вятской мозаике» ссылался на газетную статью Е.Л. Скопина, в которой высказывалось предположение об авторстве обеих ротонд. В 1995 году в материалах краеведческой конференции была опубликована небольшая работа Скопина, в которой тот подробнее обосновал свои наблюдения. Вывод его таков: «…Постройку обеих ротонд Александровского сада в г. Вятке следует отнести к периоду между июнем 1834 г. и датой открытия сада в августе 1835 г.». Указанный здесь 1834 год – это время вступления в должность вятского губернатора Тюфяева, с началом деятельности которого Скопин связывал предложенный Тимофеевым архитектурный проект[315].
Сам Тинский, уже после выхода «Вятской мозаики», в 1997 году, вернулся к этой теме и напечатал очерк «Александровский сад в Вятке», где подытожил свои наблюдения и разыскания[316].
Поделиться книгой: