Нескучная жизнь policeman(a) Чапаева

— Вы обещали… — отвернувшись в сторону, промямлил Стелькин.

— Обещала… обещала… И всё, что ли? Как тебя, милочка?

— Маша…

— Машенька… прелесть какая. Правда, Чапаев?

— А я ещё слышала, как официант уходил. У него тележка эта… что-то там с колёсиком. Тарахтит, как ткацкий станок. Я, кстати, на «Большевичке» работаю. Макс на балкон покурить вышел, а я в ванную побежала. И тут слышу… щёлк, щёлк… замок двери напротив. А потом тресь-тресь-тресь… тележка с поломанным колёсиком.

— Это он ещё раз пришёл или уезжал? — спросил я, поглядывая на Виолу.

— Это он уходил из двадцать восьмого, — ответила Маша. — Точно уходил. Телега скрипела в сторону лестницы. Так он больше и не приходил.

— И сколько он в номере в этом, получается, был? — как бы про себя спросила следачка.

— Ну я не знаю… Пока Макс в душе… потом мы это… Но, правда, сегодня Макс как-то быстро… — закатывая глаза, вслух вспоминала Маша. — Потом мы немного поругались, и Макс пошёл курить, а я в туалет… Минут двадцать, двадцать пять точно!

В дверь номера настойчиво постучали. Я выглянул… Передо мной стояла судмедэксперт Наташа. Поправив очки, она, скромно опустив глазки, негромко попросила:

— Извините, передайте, пожалуйста, Виолетте Юрьевне, что мы свою работу закончили и труповозка приехала. Тело отдавать?

Услышав её, важнячка крикнула:

— Наташка! Никому ничего не отдавать, пусть лежит себе. Кому мальчик мешает? И эти пусть ждут. Официанта привезли?

— Привезли. У администратора в кабинете сидит, — ответил участковый Шатров из-за двери.

— Ну и какого хрена молчите, партизаны? — возмутилась Корниенко. — Значит, так! Вот тебе, девочка Маша, бланк, ручка… сиди, пиши всё, что мне сейчас наговорила. С подробностями и время везде указывай.

— Ну, вы же обещали! — возмутился кавалер.

— Обещала. Обещала, Чапаев? Так и быть, про интим не пиши, а остальное всё сюда! — настойчиво постучав красным ноготком по бланку, сказала следователь. — Оба пишем! Обещала я им… Шатров, не отпускать этих… и присматривай, чтоб не шептались. И крикни «пепсам», пусть официанта нежно так прямо сюда ведут. В двадцать восьмой…

Мы с Виолеттой Юрьевной зашли в гостиную номера «люкс» и сели в глубокие кожаные кресла у круглого журнального столика. Вошёл старший сержант и положил перед нами паспорт задержанного. Я взял в руки документ, раскрыл его на первой странице и прочитал вслух:

— Кривошеев Вячеслав Иннокентьевич.

— Это я… — тихо сказал вошедший в номер худенький невысокий парень с длинными вьющимися светлыми волосами. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, Вячеслав. Вам объяснили, для чего, собственно, вас привезли? — спокойным, я бы даже сказал вкрадчивым, голосом задала вопрос следователь.

— Да. У нас в этом номере человека убили. А я сюда заказ из ресторана привозил. А когда пришёл, чтобы посуду забрать и рассчитаться, то увидел… короче, зверски его кто-то убил, — глядя в глаза Виолетте Юрьевне, без запинки выдал Кривошеев. — Я тут же всё администратору рассказал, а она в органы позвонила.

— Про органы ты всё правильно… Кривошеев, а расскажи нам всё с самого начала. Кто передал заказ? Кто тебя послал в двадцать восьмой? О чём вы говорили с убитым? Когда пришёл за посудой? Что увидел? — перечислил вопросы я, стараясь подстроиться под индивидуальный стиль допроса следователя Корниенко.

— И, Слава… не торопитесь, — полуприкрыв глаза, попросила Виола, расслабленно вытянув ноги.

— Да ничего такого… — начал вещать Кривошеев. — Поступил заказ из «люкса». Две бутылки шампанского французского, корзину с фруктами, два чизкейка и мороженое.

— А мороженого сколько и какое? — облизнув губы, поинтересовалась Виолетта Юрьевна, не открывая глаз.

— Два… ванильное и фисташковое, — ответил Слава.

— Ванильное и фисташковое, — в полудрёме тихо прошептала Корниенко.

— Ну, вот… Я привёз всё это в номер и поставил вот на этот столик. Предупредил клиента, что ресторан у нас работает до двадцати трёх. Он сказал, типа, ну тогда в двадцать три и расчёт получишь, и посуду заберёшь. Я сказал, что ладно, мол, и ушёл, — замолчал вдруг Вячеслав.

— Ну? А дальше что? — сонно поёжившись, спросила следователь.

— Дальше? Дальше я в двадцать три поднимаюсь, стучу в дверь, а мне никто не открывает. Стучу ещё раз… потом на ручку нажал, а дверь незапертой оказалась. Ну, я тележку в номер загнал и хотел со стола убирать, но потом думаю: пусть клиент сначала рассчитается. Кричу, а мне никто не отвечает…

— А что кричал? — спрашиваю я для того, чтобы что-то спросить.

— Виталик, где ты?

— Так вы знакомы были? — неожиданно встрепенулась Виолетта Юрьевна. — А ну-ка, всё на стол из карманов!

— Не понял… Зачем? Я объясню. Виталий — наш постоянный клиент… был, — попробовал возмутиться Кривошеев, пятясь назад.

Но я был рядом и пришёл нерешительному парню на помощь. На столе оказались ключи от квартиры, какие-то старые мятые квитанции, солнечные очки, зажигалка, презерватив в надорванной упаковке, приличная сумма рублей и всевозможные скидочные карточки. В. Ю. тут же начала активно всё это рассматривать.

— Слава, у вас сегодня зарплата была? Нет? А откуда столько рубасов, Вячеслав? Или это только сегодняшние чаевые за сервис и хорошее поведение? И на хрена я пять лет училась? О! Чапаев, смотри! Вот, что я искала! — радостным голосом выкрикнула следачка и протянула мне именную карточку-пропуск в столичный ночной клуб «Голуби».

— Такты из этой стаи голубиной, Кривошеев? — невольно засмеявшись от такой новости, поинтересовался я и щёлкнул официанта по носу яркой карточкой ЛГБТ-клуба.

— Я не понял… при чём здесь… вы не имеете права, — плаксиво заныл официант, пятясь назад. — Мы в свободной…

Неожиданно в дверь гостиной протиснулась голова в белой медицинской шапочке:

— Господа! Имейте совесть, господа. Два ночи. Мы трупешник забираем?

— Сомова! Почему… — дальше никто не слышал, о чём я спрашивал Сомову. Даже я сам не слышал, что говорю.

Почему? В диалог вступил, вернее, меня перебил на полуслове Степан Блэкович…

— У-афф! У-афф!!!! — как-то очень грозно и объёмно разносилось по коридорам и открытым номерам гостиницы «Мишель».

— С собакой ты придумал, Чапаев? — улыбаясь, спросила Виолетта.

— Ну не то чтобы я…

— Ты бери их с собой по возможности чаще… Как-то защищённей себя чувствуешь! Дисциплинирует некоторых опять же… — с удовольствием прислушиваясь к суматохе в коридоре гостиницы, весело хохотнула Корниенко.

— Так он ещё и след берёт… — с гордостью за Степана ответственно заявил я, надеясь, что меня не слышит Сомова.

— Та ладно…

— Зуб даю…

— Зуб потом, Чапаев. А сейчас пройдёмте к покойничку. Проходите, Кривошеев, проходите, — подталкивая в спину упирающегося официанта, настаивала Корниенко.

— Я покойников боюсь… — канючил парень, отворачиваясь от накрытого простынёй тела убитого.

— А чего их бояться? Лежат себе тихонько, никого не трогают. Ты, гадёныш, зачем своему любовнику писюн отрезал? А? — громко и неожиданно для всех задала вопрос официанту следователь по особо важным, резко сдёргивая с трупа окровавленную простынь.

— Ничего я… мне домой нужно… у меня бабушка… — жалобно загундосил Кривошеев, закрывая ладонями лицо.

— А чем ты резал, живодёр? Медэксперт говорит, что чем-то не очень острым. Ножичек с собой у тебя, Славик? — зло процедил сквозь зубы я, подключаясь к психической атаке. И для пущей убедительности шлёпнул по белобрысой макушке гомосексуалиста.

— Смотри, Чапаев! А член-то где? Писюн никто не видел, господа? Во рту же был… Ты не брал случайно? — в сердцах всплеснула руками Виолетта Юрьевна, почему-то посмотрев на меня.

— Нет! Зачем мне два? Может, он его проглотил? У покойников такое бывает, я слышал. Это когда перед смертью последний вздох… В кино видел, Славик? А тут он вроде вздохнуть напоследок хотел, а рот забит чёрт-те чем… Вот и сглотнул! — продолжил развивать тему я, надеясь, что душевный «фурункул» у мальца вот-вот рванёт.

И рванул! Кривошеев как-то позеленел лицом, коленки подкосились, и его благополучно вывернуло… Прямо недалеко от охладевшего к земным утехам любовника. Шампанским, фруктами, малиновым чизкейком…

* * *

Тело Жидкова-младшего увезли, и мы отпустили всех свидетелей, взяв с них подписки о невыезде. Судмедэксперта Наташу повезли домой пэпээсники, а чувствительная администратор гостиницы пошла до конца дежурства плакать к себе в кабинет. Сомова со Степаном пристроились на большом диване в вестибюле. Они, обнявшись, тихо дремали и слушали занимательный рассказ разговорчивого пенсионера-охранника. Дед не к месту вспомнил похожий случай из своей многолетней «вертухайской» практики. Правда, без убийства и других страстей-мордастей. Жорик Гагуа настроил видеокамеру, и мы со старшим следователем Корниенко решили провести первый допрос подозреваемого Кривошеева в рамках предварительного следствия по делу прямо здесь, в интерьере номера «люкс».

— С этим… с Жидковым мы в клубе «Голуби» познакомились полгода назад, — начал свой рассказ белобрысый мальчишка, мало себе представляющий, какая жизнь его ожидает в ближайшие лет десять. — Ну и закрутилось. Я его сразу предупредил, что категорически против беспорядочных связей. Что если встречаемся, то больше никаких… Ну, сами понимаете, СПИД и всё такое… Сначала всё так и было. У меня встречаться негде. Квартира маленькая… мама, бабушка больная… А он крутыш… Машину его видели? Ну, вот… помогал мне. Подарки там, деньги, когда попрошу. Но вы не думайте, я не наглел. Я не проститутка какая-нибудь. А тут чувствую, что-то мой Виталик про меня забывать стал. Приезжать стал редко, «чирик» на столе оставит и всё, как бы… Прихожу как-то в «Голуби», а мне мои… друзья, в общем, и говорят, мол… типа, твой Виталька сучек меняет как перчатки. Смотри, типа, без презика не давай! Ах ты, думаю, кобель… Клялся ведь! Ну, я всё и придумал. Вот так со всеми кобелями нужно… Скажите, а в тюрьме такие же, как я, есть?

— Есть, Слава, есть… — печально ответила следачка, — дальше-то что? Привязал руки к спинке кровати, задушил подушкой, а потом член отрезал?

— Ну да. Вы и без меня всё знаете, — уже ничему не удивляясь, ответил Кривошеев, с искренней жалостью в глазах рассматривая свои руки в наручниках.

— Резал чем? — спросил я, понимая, что даже при таком признании нож с отпечатками пальцев убийцы и следами крови убитого — это железная улика.

— Десертным ножом, — просто ответил Славик. — Еле отрезал. Тупой, зараза…

— А дел его куда?

— Кого? Член…

— Да нет… ножик этот десертный, — брезгливо морщась, спросил я.

— Так я его сразу в мусорный бак выбросил. Он и сейчас там. Мусор только утром вывезут. Честно, — уже безразличным голосом признался Славик, беззвучно заплакав.

— Шатров!!! — почти хором крикнули мы с Виолеттой Юрьевной.

* * *

Душегуба увёз в СИЗО № 2 вызванный экипаж ППС. Участкового Шатрова наконец отпустили в семью. Отмываться после получасового штурма ресторанной помойки, на его удачу увенчавшегося успехом. Корниенко приняла волевое решение — на допрос подозреваемого в убийстве вызвать ближе к обеду. Нет, ну надо же и «важнякам» иногда отдыхать, пёрышки, потускневшие после борьбы с преступным элементом почистить, бельишко сменить. Оставшиеся члены следственной группы разместились в моём «барсике». На заднем сидении, посадив Степана между собой, расположились прапорщик Сомова и эксперт-криминалист Гагуа. Ну, а «командирское» место заняла В. Ю. Ехали весело.

— Нет, ну надо же пса с собой в гостиницу притащить, — веселилась Виолетта Юрьевна, обернувшись к сидящим на заднем сидении. — Как тебя?

— Сомова.

— А его?

— Степан. Степан Блэкович, если по батюшке.

— Ой! Ну, я не могу! Эта орёт: «Стоять, мать вашу! Работает следственный комитет!» А этот лохматый как зарычит… Как его?

— Он Степан, а я Сомова, — переглядываясь с Гагуа, начала смеяться и прапорщик-кинолог.

— Я и говорю, пацаны депутатские, наверное, штанишки-то замочили! — заливалась от смеха следачка. — Шефу своему сегодня расскажу! Пусть генерал повеселится. Чапаев, ты бери их с собой чаще!

— А с этим похоронным бюро… — напомнил я о проколе Воронина.

— Ох, ёб… напомнил! Меня чуть на куски не разнесло! — вспомнила Виолетта Юрьевна, вытирая под очками навернувшиеся слёзы. — И такой каламбурчик получился… Помнишь, Жидков с презрением таким: «…налетели вороны…» А перед ним полковник Воронин собственной персоной… Нет, ну определённо ему смокинг идёт… Это ж анекдот какой-то!

— Слушай, Виолетт, давай договоримся… Не напоминай ты ему этот позор… Ты же знаешь, Коля — человек ранимый, — попросил я на всякий случай.

— Ладно, Чапаев, я ж понимаю… авторитет. Слушайте… Сомова, а чем вы там сзади всё время хрустите? — поинтересовалась В. Ю., в очередной раз услышав смачный хруст за своей спиной.

— Это они сухарики едят. Стёпа любит, — ответил за Сомову я, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Вкусные, между прочим, подсоленные, — согласился Гагуа, отправляя сухарик в рот.

— Да? А нам можно попробовать? Жрать хочется, мочи нет, — сложив ладошки лодочкой, попросила старший следователь Центрального аппарата Следственного комитета РФ.

До самой Управы в салоне моего «барсика» так хрустело, что аж в ушах колокольчики дилинькали. Сухариков хватило всем. Потому как карманы в комбинезоне прапорщика Сомовой были бездонными.

Ах… эта свадьба!

После дежурства сон был крепкий, но недолгий. Домой не поехал… А смысл? Ксюше под утро написал понятную эсэмэску: «Привет.) Извини, ехать домой смысла нет. Посплю, если дадут, в кабинете. Целую. До вечера». В отделе знали, что их шеф после бессонной ночи, и в закрытую дверь моего кабинета не долбились. Но это в отделе… Меня разбудил звонок телефона. Вернее, немецкий бравурный марш, который я всобачил на все номера телефонов, принадлежащие сотрудникам Управления собственной безопасности. Ну, этот… знаете? «Дойчен зольдатен унтер официрен…» Было смешно, но не сегодня, спать хотелось зверски. Посмотрев на часы и произведя в уме сложное математическое действие, понял, что спал один час двенадцать минут.

— Чапаев, слушаю, — ответил я, опять закрывая глаза и ложась ухом на телефон.

— Здравствуйте, Андрей Васильевич, Лобов беспокоит. Товарищ подполковник, вас приглашает для беседы полковник Лядов. Я записал вас на одиннадцать… Удобно будет? — спрашивает капитан Лобов, хотя я понимаю, что ему глубоко наср… — удобно мне, неудобно.

— Понял, буду. Гена, а ты не в курсе… — но меня уже не слушают, меня уведомили и ждут в одиннадцать. Вот же…

В дверь смело постучали. Вот откуда они поняли, что уже можно ломиться? Ну, что мне — стрелять на поражение за каждый час недосыпа? Встаю с диванчика, шлёпаю босыми ногами по холодному линолеуму, открываю замок и в образовавшуюся щель между косяком и дверью приветливо говорю:

— Какого хрена… никого нет дома! Пошли все…

— Васильич, это мы… — слышу жизнерадостный голос выспавшегося в собственной кровати, позавтракавшего на собственной кухне мерзавца Дроздова.

«Мы» — это, собственно, сам старший лейтенант Дроздов и уже почти бывший мой оперативный сотрудник — лейтенант Лядова Светлана Ивановна. Чуть не забыл, Лядова же сегодня последний день трудится в отделе. Переводится в Группу аналитической поддержки. Предательница. Иван что-то прячет за спиной, а Светлана в руках держит поднос с одной, но очень красивой чашкой дымящегося кофе. Сквознячком потянуло в мою сторону, от запаха в меру поджаренной «арабики» руки безвольно опустились, и дверь в кабинет открылась, впуская молодых и борзых. Сама кофейная чашка, грациозно стоящая в центре подноса, была выполнена в восточном стиле. Эдакий симбиоз керамики и изящной ковки из мельхиора. Интересно, назад унесут?

— Трогательно, — стоя на холодном полу и не зная, куда деть босые ноги, признался я. — Если хотите, могу всплакнуть от умиления! Я так понял, последняя чашка кофе от Лядовой?

— Ну почему последняя, Андрей Васильевич… Буду к вам забегать, если не прогоните. Я же работать буду практически над вами, на третьем этаже, — как-то растерянно и с некоторой неуверенностью в голосе ответила Светлана, проходя к столу.

Наконец и Дроздов, подражая манипуляциям фокусника, артистично вытащил из-за спины красную с золотом глянцевую коробку с армянским коньяком, а из кармана куртки — ярко-жёлтый, с пористой шкуркой импортный лимон. Принимая «скромный семизвёздочный» подарок, я спросил, подозрительно глядя на Дрозда:

— Ванька, если ты мне вот сейчас скажешь, что тоже переводишься из нашего отдела… Разверну всю эту вашу процессию взад!