Самопризнание

Павел Вежинов

САМОПРИЗНАНИЕ

*

Перевод с болгарского Е. Андреевой

Редактор перевода И. Мазнин

© Павел Вежинов, 1973

с/о Jusautor, Sofia

© Перевод с болгарского Е. Андреевой, 1985

© Художественное оформление М. Геновой, 1985

с/о Jusautor, Sofia

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

В этом мире нет ничего обманчивее покоя. Нередко даже самый глубокий и полный покой таит в себе настоящие бури.

Очень спокоен был в этот послеобеденный час и один из тихих кварталов столицы. Небо было синим и мягким, легкий ветерок носил по улицам облака тополиного пуха, устилая им мостовые. Во дворах домов играли дети. Старухи, прильнув в окнам, грустно смотрели на белый тополиный цвет. Черные дрозды с ржавыми гребнями самозабвенно пели среди деревьев старого сквера. На выщербленные каменные заборы садились голуби и выжидательно глядели на пыльные стекла. И порой какой-нибудь старик или девочка и в самом деле распахивали окна и бросали им крошки. Но в этот майский день голубям, кажется, и не оставалось ничего другого, кроме как смотреть на окна да легко стучать клювом в стекло и лететь прочь.

По улице шел мальчик лет десяти. Он явно не спешил, с интересом рассматривал все, что попадалось ему по дороге. Да и спешить ему было некуда. В это время — около пяти вечера — по телевизору обычно шли скучные детские передачи. Он был опрятно одет. Мягкие карие глаза и очень аккуратный носик делали его немного похожим на девочку. Но каким был аккуратным и приличным ни казался этот мальчик, он был не настолько пропащим, чтобы смотреть детские передачи. Он страстно любил «взрослые» фильмы со стрельбой, на худой конец мог смотреть фильмы с поцелуями, но ни в коем случае фильмы о научных кружках и пионерском балете. Но фильмы для взрослых начинаются лишь в девять. К тому же смотреть их можно только с разрешения отца, а тот чаще всего не разрешает. Отцы почему-то не любят, когда их дети смотрят «взрослые» фильмы. Особенно фильмы с поцелуями. Во время таких фильмов родители мальчика обмениваются у него за спиной многозначительными взглядами, после чего мать берет его за руку и уводит в комнату с медведями, игрушечным поездом и танком со сломанной пружиной. В этой комнате — увы! — нужно спать, спать, спать! Таковы родители во всех уголках мира. Они никак не могут понять, что сейчас эти «взрослые» поцелуи уже ни на кого не производят впечатления.

Мальчика звали Филиппом. Тополиная пушинка опустилась ему на нос. Филипп засмеялся и сдул ее. Он уже приближался к своему дому, и настроение у него заметно ухудшалось. Если родители дома, они засыпят его надоедливыми вопросами: сделал ли он уроки, мыл ли руки, что ел на завтрак. Филипп пересек улицу, направляясь к своему подъезду. Дом, в котором он жил, было трудно отличить от других домов квартала, хотя и был он совсем новым и еще пах краской: его фасад — кремового цвета, входная дверь — как это чаще всего бывает — коричневая. Мальчик открыл ее и вошел в подъезд. Прямо перед лестницей висели почтовые ящики. Филипп заглянул в тот из них, на котором желтела маленькая металлическая пластинка: «Семья Радевых». Ящик оказался пустым. Иногда там лежали письма или газеты, но у мальчика все равно не было ключа. Обычно он поднимался наверх и говорил отцу: «Папа, в почтовом ящике что-то есть». Он любил приносить в дом хорошие вести, поскольку, в общем-то, был он мальчиком добрым и умным. Филипп вбежал на третий этаж и остановился на лестничной площадке, куда выходили двери всех трех расположенных на ней квартир, Филипп вытащил ключ — он висел у него на шее, на цепочке, — отпер замок средней двери и вошел в квартиру.

Прошло несколько минут. Вокруг царил все тот же покой, все так же ворковали на подоконниках голуби, все так же смотрели на мягкое весеннее небо старухи и вспоминали о далекой молодости. И вдруг двери с грохотом распахнулись и на площадку выбежал Филипп. Но теперь он уже не походил на тихого нежного мальчика, а казался совсем другим, диким существом с бледным лицом и безумными глазами. На какой-то миг он ошеломленно застыл, озираясь и явно не зная, что делать. Потом шагнул направо, к двери в соседнюю квартиру, и стал неистово нажимать на звонок. Вскоре дверь открылась, и на пороге появилась невзрачная женщина средних лет, несколько тучная и увядшая, но с добрым лицом. На ней был голубой нейлоновый халат, с покрасневших рук стекала вода. Вероятно, она мыла посуду или стирала. В ее глазах сквозила тревога, видимо, настойчивые звонки испугали ее. Увидев знакомое лицо, Филипп зарыдал.

— Мама!.. Там… Моя мама!.. — и он показал на дверь своей квартиры, которую впопыхах оставил открытою.

— Что с ней случилось? — испуганно спросила женщина.

— Она умерла!.. Ее убили!..

— Как убили? Что ты говоришь? — не веря своим ушам, недоумевала женщина.

Но мальчик уже не слушал ее. Он плакал навзрыд. Женщина взяла его за локоть и повела в кухню.

— Сядь, — растерянно произнесла она. — Успокойся!.. Как это убита?.. Наверно, тебе только показалось так! — закончила она с надеждой.

Филипп опустился на стул, продолжая неудержимо рыдать.

— Может, тебе только показалось, а?.. Ну, успокойся же!.. Хочешь простокваши? — женщина уже сама не знала, что говорит.

— Нет, нет… Я видел ее там, в спальне… на кровати! — сквозь всхлипывания выдавил из себя мальчик. — И крови много!..

— Кровь и из носа может течь, — по-прежнему обманывая себя, произнесла женщина. — Скажем, во сне…

— Нет, нет, ее убили…

Нужно было что-то делать, хотя бы пойти проверить… Женщину ужасала эта мысль. А вдруг и в самом деле убийство? А она не выносила даже вида крови. Но делать было нечего, и, тяжело вздохнув, она чуть слышно произнесла: «Ты подожди здесь», и пошла к порогу. Дверь в соседнюю квартиру оказалась все так же открытой, и женщина, затаив дыхание, вошла в прихожую. Ей не раз приходилось заходить в эту квартиру — то за перцем, то за солью, то просто в гости, — и она хорошо знала расположение комнат. Мальчик сказал «в спальне», а спальня — последняя комната по коридору: ее окна выходили во двор. Все двери в квартире были широко открыты, однако кругом царил полный порядок. Пыльный послеполуденный свет лился в широкое французское окно, блестел на двух фарфоровых вазах, стоявших в буфете. Чуть слышно тикали старые настенные часы. Здесь все было старым, но уютным, добротным, солидным. Радевы — и муж, и жена, — были из тех семей, где свято соблюдали старые традиции. Они перевезли в свою квартиру все лучшее, что имели. Вряд ли у кого-нибудь еще в их доме был такой красивый персидский ковер голубовато-сизых оттенков, как у Радевых. Едва ли такой ковер мог быть у кого-нибудь еще и на всей улице. Но сейчас женщина не замечала вещей. Не помня себя, она шла к спальне. В дверях она остановилась и замерла.

Антония и в самом деле лежала на постели, накрытая легким байковым одеялом. Прежде всего бросалось в глаза жуткое кровавое пятно у нее на груди. Женщина вздрогнула. Потом перевела взгляд на мертвое, навеки застывшее лицо, в котором уже не было ни кровинки. Веки Антонии были опущены, губы слегка раскрыты, на них словно замер предсмертный крик. Лицо покойницы свидетельствовало о неописуемой и непонятной драме, оставившей страшную таинственную печать на этом, похожем на древнюю маску, лице.

Женщина почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Она прислонилась на мгновение к косяку, потом пошла обратно. У нее было такое чувство, что все это — кошмарный сон, и в глубине души она все еще не верила, что случившееся — реальность. Она, конечно, слышала об убийствах, читала о них, но ей всегда казалось, что такие вещи могут случаться лишь в каком-то другом мире, далеком от нее. Да и как могло случиться подобное в их новом, тихом, спокойном доме, где жили счетоводы, аптекари и торговые служащие, внимательные и вежливые даже с чужими домашними собаками?..

Прохлада лестничной площадки несколько привела женщину в себя. Она вернулась в свою квартиру и сейчас же взялась за телефон. Нужно было сообщить об убийстве в милицию. Как только она набрала нужный номер, с другого конца провода ответил густой мужской голос, показавшийся ей возмутительно спокойным и равнодушным.

— Я Вас слушаю!

Задыхаясь от волнения, она сообщила, что в соседней квартире совершено убийство. В том, что именно убийство, она не сомневалась.

— Спокойнее! — сказал мужской голос. — Как вас зовут, откуда вы звоните?

— Христина Друмева. Я звоню из дома, где… Улица Князя Доброслава, дом одиннадцать…

— Этаж?

— Третий…

— Подождите, я запишу!

Женщина неожиданно рассердилась. Что там записывать? Улица, номер — все ясно. Надо не записывать, а немедленно выезжать, на то и существует милиция. Этот неожиданный гнев почему-то принес ей облегчение, вернул ей чувство реальности и будничности… Похоже, и убийства — нечто неизбежное и обычное на этом свете. Она уже почти не слушала. Милиция прибудет немедленно, но она не должна никого впускать в квартиру, никто не должен там ничего трогать.

В конце концов, думала она, в ее семье все живы — и Атанас, и Румен. Он скоро вернется из школы. Эти эгоистические мысли на мгновение заставили ее забыть о Филиппе. Но, вернувшись в кухню, она почувствовала угрызения совести. Филипп все еще плакал, но уже совсем тихо, почти беззвучно, как беспомощный смертельно раненный щенок…

2

Из милиции прислали оперативную группу под руководством старшего лейтенанта Невяна Ралчева, ближайшего помощника инспектора Димова. Такие серьезные преступления редко случались в столице, и это, конечно, требовало присутствия самого Димова, но он был в Варне, и ждали его только к вечеру. Тогда без колебаний послали Ралчева, хотя до этого серьезных самостоятельных заданий ему не поручалось. Димов относился к тем людям, которые сами и всегда до конца расплетают любой клубок. Однако Ралчева он считал талантливым криминалистом и часто хвалил его. Теперь, возможно, пришло время проверить Ралчева в деле.

Что касается самого старшего лейтенанта, то он вовсе не стремился к самостоятельности. Он прекрасно чувствовал себя под крылом своего начальника и считал, что еще многое должен усвоить. Тот, кто не работал с Димовым, нередко поражался тому влиянию, которое он оказывал на своих подчиненных. Несколько замкнутый, молчаливый и внешне недружелюбный человек, Димов притягивал их к себе, как магнит, и никто из его людей ни за что на свете не хотел отделяться от него.

Если бы Невяна Ралчева потребовалось сравнить с каким нибудь растением, более всего для этого подошел бы чертополох. Все в Невяне было каким-то заостренным и колючим — и торчавшие на затылке волосы, и скулы, и угловатые плечи. Только глаза смотрели спокойно и ясно, да улыбка казалась слишком добродушной для человека, которому столь часто приходится сталкиваться с темными сторонами человеческого бытия.

Подойдя к дежурной машине, старший лейтенант после секундного колебания сел рядом с шофером. Так обычно поступал инспектор Димов, после чего он закуривал и принимался рассеянно смотреть в окошко. Ралчеву казалось, что Димов специально расслабляется, чтобы потом максимально сосредоточиться. Но самому Ралчеву это не удавалось. Он чувствовал беспокойную неуверенность, мысли его без конца возвращались к телефонному разговору. Когда же на этом месте сидел начальник, Ралчев ничего подобного не испытывал. Тогда он не сомневался, что они раскроют преступление. Сегодня же, вдобавок ко всему, у него за спиной докуривал свою послеобеденную сигару доктор Давидов, неприятный едкий дым раздражал Ралчева, пожалуй, больше, чем холодный взгляд курящего.

Когда машина въехала в тихий квартал, по улицам все так же носился мягкий тополиный пух, и старухи все так же смотрели на него из окон. Повсюду царил покой — очевидно, тревожная весть еще не успела проникнуть за пределы квартала, и перед домом одиннадцать не было никаких зевак. На третьем этаже Ралчева ждала женщина, звонившая по телефону. Возле дверей квартиры стоял дежурный с сигаретой в руке. При виде Ралчева он бросил сигарету и пристукнул каблуками. Дежурный был хорошим парнем, только слишком стеснительным.

— А Радев — там! — быстро сказала женщина, виновато глядя на старшего лейтенанта.

— Какой Радев?

— Муж Антонии… то есть, убитой…

Ралчев невольно нахмурился.

— Мы же просили вас никого не впускать в квартиру!

— Как же я его не впущу? — обиженно произнесла женщина. — Он ведь домой пришел.

Ралчев вопросительно посмотрел на оперативника.

— Я застал его уже внутри, товарищ Ралчев, — виновато сказал тот. — Предупредил, чтобы ничего не трогал…

На площадке стало многолюдно. Доктор Давидов, в модном пиджаке, тонкий и гибкий, как танцовщик, враждебно смотрел на раскрытую дверь. Дактилограф Спасов уже осматривал дверную ручку. Лишь фотограф равнодушно жевал яблоко, будто находился не здесь, а на каком-то незначительном футбольном матче.

— Давайте войдем! — неуверенно предложил Ралчев.

Но как только он вошел в прохладную прихожую, чувство неуверенности исчезло: в конце концов он никогда никого не подводил, работа не пугала его. Муж убитой сидел в холле на узком старинном стуле с прямой спинкой. Он, казалось, не заметил вошедших, по крайней мере, позы не изменил. Ралчев внимательно посмотрел на него. Как и начальник, Ралчев верил первому впечатлению, всячески старался закрепить его в своем сознании. Мужчине было лет под шестьдесят, он был несколько рыхлым, с поредевшими волосами. Весь его вид говорил о безутешной скорби, граничащей с полным отчаянием. Наконец он посмотрел на вошедших влажными глазами, открыл было рот, как бы собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказал. «Прошу вас, оставьте меня в покое и ни о чем не спрашивайте», — умоляло все его существо. Ралчев на мгновение заколебался.

— Вы видели свою жену?

— Видел, — глухо ответил мужчина.

— Что-нибудь произвело на вас особое впечатление?

Радев ничего не ответил, его голова опускалась все ниже и ниже. Было бесполезно расспрашивать его дальше. Они вошли в спальню убитой. Несмотря на выражение ужаса, застывшее на ее лице, это было лицо красивой женщины лет сорока пяти, холеной и явно молодящейся. О том, что она тщательно следила за собой, свидетельствовали и уложенные в сложную прическу волосы, почти не пострадавшую от совершенного насилия. Когда Давидов откинул одеяло, Ралчев увидел на женщине элегантный весенний костюм, сшитый, вероятно, у дорогой портнихи. Все это никак не вязалось с внешностью ее мужа, который по-прежнему сидел на старинном стуле в холле, сокрушенный скорбью. Он был слишком старым, слишком невзрачным, слишком неподходящим мужчиной для такой красивой модной женщины. Не в этом ли ключ к разгадке? Но Ралчев быстро отогнал эту мысль. Нельзя позволять себе спешить с выводами, спешка всегда подводит.

Доктор Давидов продолжал невозмутимо осматривать убитую. Он работал быстро, точно, аккуратно, и, как всегда, с бесстрастным лицом. Он ни разу не обратился к Ралчеву, и тот, наконец, не выдержал и спросил:

— Когда она убита?

Лишь теперь доктор Давидов повернулся к Ралчеву и пренебрежительно взглянул на него.

— Наверное, совсем недавно. Может быть, час назад… Труп еще не остыл.

И опять склонился над убитой. Когда же он поднял голову вновь, вид у него был слегка озадаченный.

— Ее убили не в постели! — коротко бросил он.

Как обычно, его выводы отличались не только краткостью, но и категоричностью.

— Почему вы так думаете? — насторожился Ралчев.

— Сначала ее ударили в спину. Жертва упала лицом вниз… Тогда преступник нанес еще два удара в область сердца. Орудовал он ножом с широким лезвием… Возможно, кухонным.

— Вы уверены? — спросил Ралчев.

И сейчас же понял, что Димов никогда не задал бы такого вопроса.

— Разумеется! — недовольно ответил доктор. — Но это еще не все. Слишком мало крови вытекло из раны. Я хочу сказать, что слишком мало крови на кровати. Очевидно, кровь вытекла где-то в другом месте.

Он холодно посмотрел на Ралчева и многозначительно добавил:

— Притом недалеко…

— Но мы нигде не заметили крови!

— Значит, ее надо найти…

— Это все?

— Пока все. Остальное — после анатомирования…

Теперь подошла очередь Ралчева показать свои возможности. И это оказалось легче, чем можно было предположить. Он сразу же нашел несколько крупных и, похоже, свежих капель крови на ковре в холле. Они были хорошо видны и тянулись по прямой линии к входной двери — в прихожую, в которой и нашли то, что искали — сильно размытые и почти невидимые кровяные пятна. Под лупой ясно проступили и следы от тряпки, которой кто-то пытался собрать кровь с пола.

— Ясно, что ее убили здесь, — задумчиво произнес Ралчев. — А потом перенесли в комнату. Но зачем?

Его неимоверно удивило то, что вскоре они нашли и тряпку. Конечно, она была выстирана, но не настолько тщательно, чтобы на ней не осталось никаких следов. После стирки ее небрежно засунули под раковину к разным другим нужным в хозяйстве вещам и предметам.

— Теперь нам остается только найти нож! — пробормотал Ралчев, скорее озабоченно, нежели радостно.

— И спрятавшегося в гардеробе убийцу, — откликнулся фотограф.

Но ни ножа, ни других подозрительных предметов, как и никаких отпечатков беспорядка и иных, проливающих свет на совершенное преступление следов они не нашли. Ралчев вернулся в холл. Муж убитой, подавленный горем, продолжал все так же неподвижно сидеть на стуле.

— Прошу прощения, — сказал Ралчев, — но я должен задать вам несколько вопросов.

Мужчина лишь молча посмотрел на него. Горечь его взгляда вновь поразила Ралчева.

— Есть ли у вас хоть какие-нибудь предположения о том, кто мог убить вашу жену?

Мужчина судорожно глотнул воздух.

— Не знаю, — с усилием произнес он. — Кто мог ее убить?.. И зачем?.. Это совершенно бессмысленно…

— Не пропало ли у вас что-либо из дома?

— Не знаю… Да и что у нас можно украсть?.. Ничего…

— У вас нет ценных вещей?

— Нет… Мы — люди не богатые…

— Может, у вас были деньги?

— Мы не держим их дома… Да у нас их и нет… Те, что мы скопили, мы отдали за кооперативную квартиру…

— Когда вы в последний раз видели свою жену?

— Утром, когда она собиралась на работу…

— А где она работала?

— Во французской спецшколе.

— Она преподавала там?

— Преподавала?.. Нет… Работала в канцелярии…

Радев говорил с трудом. Ралчев на мгновение задумался.

— Она была в этом же костюме?

— Да.

Ралчеву показалось странным, что убитая собралась пойти на работу в самом новом своем костюме. Он снова спросил: