Пятницкий

Пошел мелкий назойливый дождь.

— Не могу больше, — тихо сказал Басовский и опустился на тумбу.

Кто-то быстро проскользнул к дому № 8. Кажется, Гурский. Иосиф тихо позвал… так и есть, Гурский. Его тоже постигла неудача: на квартире, куда он был направлен, хозяев не оказалось. Зная явку Иосифа и Басовского, он решил попытать счастья.

Нет, как выяснилось позже, в отличие от тюрьмы, сработавшей первоклассно, «воля» явно подкачала. Адреса явок были неточны, лошадей и лодки в обусловленном месте не оказалось, и т. д. и т. п.

Оставалось рассчитывать только на самих себя. Увидев, что Басовский и. Иосиф без шапок, Гурский предупредил: «Сейчас приду», и скрылся на довольно продолжительное время. Вернулся чрезвычайно довольный — достал цилиндр, и он оказался по голове Басовскому.

На извозчике отправились в Мокрую Слободку.

Поляк, дальний родственник Гурского, принял беглецов очень гостеприимно. Выставил на стол бутылку водки, сало, огурцы, помидоры. Шутил по поводу цилиндра Басовского: «Пан из похоронного бюро?» Потом сказал: «А теперь, други, уносите ноги. Сосед мой — жандармский вахмистр, и, пся крев, нюх у него как у легаша». Наградил Иосифа широкополой соломенной шляпой и выставил за порог.

— Поедем к моим знакомым. У них и переночуем, — предложил Басовский, уже не жалевший после водки и сала, что не остался в тюрьме.

Опять извозчик. Но знакомых не оказалось дома — уехали на дачу. Пришлось кататься всю ночь по Киеву, меняя извозчиков и выдумывая планы один фантастичнее другого.

Ранним утром разошлись в разные стороны, чтобы не попасться всем вместе. Иосифа выручила память. Одно время с ним в камере сидел молодой заготовщик, связанный с социал-демократами. Они не дружили, но иногда болтали о том о сем. Заготовщика скоро выпустили, а Иосиф запомнил название улицы, на которой находилось дело его отца. Добравшись до Андреевского спуска, Иосиф, к великой своей радости, нашел там дом с маленькой вывеской заготовщика. Его приняли как родного.

Опасаясь, однако, открываться малознакомому человеку, Иосиф сказал, что его выпустили из тюрьмы, взяв подписку о немедленном выезде из Киева. И вот-де ему надо связаться с кем-нибудь из членов комитета РСДРП, чтобы решить вопрос, куда ехать.

Сокамерник пообещал, что он мигом все устроит, завел Иосифа в свою комнату и уложил спать.

Беглецу казалось, что он только лишь заснул, когда его разбудил заготовщик.

— Что случилось? — спросил Иосиф, садясь, но все еще не разлепляя глаз.

— Что случилось… Что случилось… Вся тюрьма разбежалась этой ночью… Было целое сражение… — По городу рыскают жандармы и городовые. Ищут. Начались повальные обыски… Здесь тебе опасно оставаться. Я нашел подходящую квартиру. Лишь стемнеет, отведу туда.

Еще одно убежище. Пришел знакомый по Лукьяновке студент, оказавшийся представителем комитета. От него Иосиф узнал, что бежало не двенадцать, а только одиннадцать человек. Неудача постигла Сильвина. Набросившись на часового сзади и мгновенно скрутив его, Бродяга услышал какой-то шум, принятый им за тревогу. Он побежал в камеру, уничтожил паспорт, запрятал в тайник деньги и вернулся во двор. Выяснил, что никакой тревоги не было, заключенные продолжают прогулку, а надзиратели сотрясают своим храпом стены политического корпуса. Но время безвозвратно потеряно, паспорт уничтожен, да и как одному совершить побег, когда нет ни лестницы, ни сильной руки товарища…

Много позднее, закончив, вероятно, партию с Баниным, помощник начальника тюрьмы Сулима постучал в двери, недоумевая, почему его заперли. Так как никто не спешил открыть камеру, Сулима почуял недоброе и начал палить из своего огромного револьвера в окошко. Пальба привлекла внимание тюремщиков других корпусов. Сулиму наконец выпустили, и только тогда обнаружен был побег одиннадцати смельчаков. Естественно, что киевские власти, начиная от губернатора Трепова и жандарма Новицкого и кончая начальником тюрьмы, были охвачены паникой. Киев оказался как бы на осадном положении. Беглецов, несмотря на все меры властей, обнаружить так и не удалось.

Иосиф отсиживался в квартире за днепровским мостом, уже на территории Черниговской губернии. Изображал экстерна, готовившегося к экзаменам. Лишь спустя неделю его переправили в Житомир, где он оказался на явке бундовцев. Ждал, пока для него добудут связи для перехода границы и явки к искровцам в Берлине.

Только чудом удалось Иосифу удрать от одного из надзирателей Лукьяновки — Войтова, усыпленного в день побега. Иосиф столкнулся с ним нос к носу на базаре в Житомире, где предполагал приобрести подходящий для заграницы костюм.

Наконец произошла долгожданная встреча с искровцем Гальпериным. От него Иосиф получил нужные явки и уехал в Каменец-Подольск, а оттуда в пограничную деревушку — ждать удобного случая для перехода австрийской границы.

К тому времени уже все девять искровцев, совершивших побег, находились за границей. Именно тогда в своих письмах в Киев Крупская с тревогой осведомлялась о судьбе «Тарсика», которого все нет как нет.

Не повезло только присоединившемуся к искровцам в самый последний момент эсеру Плесскому. Его задержали в Кременчуге, когда он отдавал в гостинице свой паспорт для прописки. Подвела собственная оплошность: паспорт для него заполнялся в страшной спешке, и фальшивая подпись старосты сделана была карандашом — Плесскому нужно было обвести ее химическими чернилами, а он забыл.

Еще одна, полная тревог и опасностей ночь. Переход через границу. По пояс в очень холодной воде — пришлось переходить реку вброд, так как на мосту находился пост австрийских жандармов. Ползли на животе, таясь за кустами, когда невдалеке слышался шум шагов. Но вот все, кажется, кончилось благополучно — Иосиф на австрийской территории. Еще один рывок, и он уже житель гигантского незнакомого города — столицы империи Гогенцоллернов Берлина.

Именно Берлин был назначен редакцией «Искры» местом пребывания Гальперина и Иосифа. На них возлагалась организация транспорта литературы и людей в Россию.

В последних числах февраля 1903 года к ничем не примечательному четырехэтажному дому на одной из улиц Лондона подошли два человека. Один из них — член «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» В. А. Носков (Глебов, он же Борис Николаевич), другой — совсем еще молодой человек с паспортом на имя Петра Гермогеновича Смидовича.

Носков позвонил. Дверь открыла пожилая женщина.

— Мы к Владимиру Ильичу, — сказал Носков.

— Пожалуйста, проходите, он дома.

В небольшой, довольно уютной комнате навстречу им поднялась со стула молодая, в темном платье, гладко причесанная женщина. Мягкие черты ее круглого лица, широко расставленные глаза под длинными, бегущими к вискам бровями разительно напоминали ту, что открывала двери.

— Здравствуйте, Надя, — сказал Носков. — Привел к вам этого молодого человека. Познакомьтесь. Иосиф Таршис. Он же Фрейтаг. Надежда Крупская.

— Ну наконец-то! Мы очень тревожились за вас. — Легко улыбаясь, она оглядывала Иосифа. — Так вот вы какой, Тарсик! Володя, Володя! — позвала она. — Иди скорее. Знаешь, кого привел Носков?

Из другой комнаты вышел Ленин.

— Смотри, Володя, наш знаменитый Монте-Кристо действительно совсем еще мальчик. Да сколько же вам лет?

— Уже двадцать один, — пробормотал Иосиф.

Пожав руку Иосифу, Ленин расспросил его о деталях побега из Лукьяновки, о том, где и как он устроился, потом перешел к делу. Речь шла об использовании молодого революционера для организации постоянного транспортного пункта, чтобы доставлять «Искру» и нелегальную марксистскую литературу в Россию.

Делу этому Владимир Ильич придавал огромное значение. Транспортный пункт предполагалось создать в Берлине.

Иосиф с понятным волнением принимал это поручение от Ленина. Да, он был неплохим агентом «Искры», но достаточно ли этого, чтобы вести теперь самостоятельную работу еще и в условиях чужой страны, почти не зная немецкого языка? «Должен справиться, должен», — мысленно убеждал себя Иосиф, а Владимиру Ильичу только сказал:

— Постараюсь. Думаю, что сделаю все как надо.

ОСЕДЛАВШИЙ ГРАНИЦУ

Один из крупнейших городов Европы, Берлин ошеломил и подавил юношу из Вилькомира — ему Вильно, а тем более Киев казались гигантскими городами. Совершенно не зная языка, всем чужой, бродил он по Кайзер-вильгельмштрассе и Фридрихштрассе — широким, бесконечно длинным улицам, обрушивавшим на него грохот движения: громкие раскаты подземки, вдруг вырывавшейся из недр земли, вой клаксонов, визг тормозов, шуршание шин и топот, топот, равномерный топот множества ног, массирующих тротуары.

Его поражали тяжеловесность зданий, словно вырубленных из целых скал, необозримость площадей, монументальность памятников… Позже зимний Лондон, прокопченный и задымленный до густой черноты, видный всегда лишь сквозь мелкую сетку дождя, падающего с низкого, беспросветного неба, показался ему еще огромнее и страшнее Берлина. Пока же он вышагивал по Берлину, старался привыкнуть к громоздким его масштабам и преодолеть в себе страх перед ним. Ведь здесь же предстояло ему не только жить неизвестно сколько времени, но и наладить работу, по существу еще не начатую по-настоящему.

Поразил Пятницкого и внешний облик немецких рабочих. Когда вместе с Гальпериным он зашел в одну пивную — излюбленное место встреч членов социал-демократической партии — и увидел солидных людей, одетых в добротные тройки, безмятежно попивающих пиво из высоких стеклянных кружек, он решил, что это ошибка, что здесь собрались и балуются черным баварским пивом самые доподлинные буржуи.

Островком, к которому он, как утомленный, задыхающийся пловец, наконец-то подплыл, была берлинская группа искровцев: Михаил Георгиевич Вечеслов, Петр Гермогенович Смидович, мать и дочь Бах. У Бахов собирались и русские эмигранты, и берлинские студенты.

Поездка в Лондон, о которой уже упоминалось, помогла Осипу, теперь уже Пятнице, представить характер своей работы в транспортном пункте и вообще ориентироваться в обстановке, сложившейся к тому времени в кругах русской революционной эмиграции. Ведь в Лондоне жил его политический наставник и тезка Блюменфельд. Он снова набирал «Искру», а жил в одном доме с Мартовым, Засулич и Дейчем. Все они показались Пятнице людьми необыкновенного ума, большой чуткости и доброты. Почти все время, проведенное в Лондоне, Пятницкий пробыл в их обществе, только раз посетил Ленина, да еще два или три раза обедал вместе с ним и Надеждой Константиновной, с Мартыновым, Носковым, Засулич.

Познакомившийся и сблизившийся с создателями «Искры» Осип вернулся в Берлин, чтобы вместе с Гальпериным наладить транспорт литературы, прием и отправку людей. Трудное это было дело, и легло оно на плечи всего двух человек…

Но скоро Осип остался и вовсе один — здоровье Гальперина оказалось настолько подорванным, что ему не под силу стало делить с Осипом тяготы работы, требующей постоянных разъездов, сугубой осторожности и огромной находчивости.

В конце 1903 года, точнее 26 октября, Гальперин писал Пятницкому в Берлин: «Обращаюсь к вам от имени ЦК с просьбой взять на себя обязанность представлять его интересы в Берлине, установить сношения с группой, организовать распространение литературы, устанавливать связи и вообще взять в свои руки ведение местной работы в Берлине и по всем делам сноситься по известному вам адресу… От имени ЦК и попросите местную группу обращаться по всем нуждам к вам…» Вот уж истинно и швец, и жнец, и на дуде игрец!

Остается только поражаться, как быстро и почти безошибочно научился ориентироваться в заграничной обстановке недавний портновский подмастерье из заштатного уездного городишка! Еще до посещения Лондона он уже побывал в ряде пунктов германо-русской границы, «прорубил» проходы через нее, восстановил связи со старыми своими друзьями-контрабандистами, а попутно чрезвычайно удачно переправил в Россию питомца Ленина, питерского рабочего Ивана Васильевича Бабушкина, незадолго до того совершившего побег из екатеринославской тюрьмы.

Вернувшись из Лондона, Пятница сразу же помчался на границу: предстояла отправка большого транспорта литературы в Россию. Кроме того, следовало перебросить на родину Повара (Федора Ивановича Щеколдина). Подкупив пограничную стражу, уверенный, что все предусмотрено, Осип со спокойным сердцем наблюдал из окна дома, как Повар «крадет» границу. Вот он уже на русской стороне, вот дошел до кладбища и хладнокровно прошел мимо солдата, пристально смотревшего совсем в другую сторону. Вот и все! И тут грянул винтовочный выстрел. Солдат поднял тревогу. Что за дьявольщина, он же получил свою пятерку? Вмешался тот случай, который просто невозможно предусмотреть. Оказывается, господину офицеру вздумалось прогуляться именно среди живописных могил кладбища и именно в ту минуту, когда через кладбище неторопливо шествовал Повар. Что оставалось делать солдату? Конечно, Повара задержали, и не миновать бы ему тюрьмы, если бы не конспиративные связи Пятницкого, проникшие далеко в глубь территории государства Российского. Дана команда, заплачены деньги, и Повар «незаметно» садится в карету и едет в ней до ближайшей железнодорожной станции, а Пятницкий в графу непредвиденных расходов вносит еще пятнадцать рублей. Дороговато, но что поделаешь!

Зато без всяких хлопот удалось «принять» искровку Костю (Розалию Самсоновну Гальберштадт) — члена организационного комитета по созыву II съезда партии.

Берлин — Тильзит… Тильзит — Берлин… Берлин — Нейштадт… Нейштадт — Берлин… А в Берлине Фрейтаг все еще на птичьих правах. Живет, прописанный по паспорту американского гражданина, причем паспорта-то уже. нет — возвращен владельцу, уезжающему в Америку.

Вернулся из Тильзита — и нате вам… Хозяйка квартиры взволнована.

— Вас вызывают в полицию, герр Дулитл. Простите за беспокойство, но они уже приходили несколько раз… Какое-то недоразумение… Появился еще один герр Дулитл.

Проклятый американец вместо того, чтобы переплыть океан, как ни в чем не бывало прописался в Берлине по тому же паспорту. Пришлось Пятницкому спешно расстаться с хорошей, комфортабельной комнатой и перейти на «вы» с берлинскими блюстителями порядка. Но все это были привычные для конспиратора неурядицы, и на работе они, понятно, не отражались.

Изыскивая все новые и новые каналы для транспортировки литературы, Пятницкий в одну из своих поездок в Тильзит напал на след крупной литовской организации, перевозившей через границу книги религиозного содержания на литовском языке. Вот чудеснейшее прикрытие! Немедленно встретился с земляками за кружкой пива, повздыхал о давно покинутых родных местах: «Ах, Неман, ах, леса и перелески, ах, древняя башня Гедимина», — и окрутил почтенных ксендзов-торговцев вокруг пальца. За небольшую мзду согласились они помочь земляку. И пошла писать губерния… Десятками и сотнями пудов стала поступать в Россию «Искра», журнал «Заря», брошюры Маркса, Плеханова, Ленина через посредство сговорчивых литовских попов. А в Вильно на прием встал старый соратник из военной организации ЛСДП — Гусаров.

Одно было плохо. Литература по этому каналу шла несколько месяцев: из Берлина в Ригу, из Риги в Вильно, из Вильно в Петроград. Ксендзы не торопились. Но ведь «Искра» — это же боевой орган, злободневный, мгновенно откликающийся на события и дающий указания социал-демократическим организациям.

Об этом размышлял Осип, с утра и до позднего вечера проводя в сыром подвальном помещении газеты «Форвертс», предоставленном для склада искровской литературы. Тут он осваивал новую для себя профессию упаковщика. Причем самой высокой квалификации! Прежде всего пакеты с литературой должны выглядеть как близнецы. Их надо делать небольшими и очень аккуратными: в каждом одинаковое количество «Искры» и одни и те же брошюры. Затем их следует соединить в большой тюк. Расчет простой: тюк открывают и маленькие пакетики без лишних хлопот рассылают по всей России. И естественно, формат и вес пакетов нужно точно подгонять под упаковку литовской религиозной литературы. Такой утомительный труд отнимал у Пятницкого 8—10 часов в день. Но редакция «Искры» постоянно требовала сократить сроки прохождения литературы от Берлина до России. Пришлось пойти на хитрости. Чемоданы с двойным дном. Отличная, уже проверенная штука! По заказу Осипа их в немалом количестве изготовляла одна небольшая берлинская фабрика. Но ее продукция обратила на себя внимание таможенных чиновников. Чемоданы-то были совершенно одинаковы! Произошло несколько досадных провалов. Тогда стали вделывать второе дно в обыкновенные, разных фасонов чемоданы. В тайнике умещалось 100–150 экземпляров тоненьких свежих номеров «Искры». Вес чемодана не вызывал подозрений — дополнительный груз был нетяжел. Владельцы чемоданов — все товарищи, которые легально и нелегально уезжали в Россию, и студенты, сочувствующие социал-демократам, — шли на неизбежный риск охотно и отважно. Широко применялись и знаменитые жилеты-панцири для мужчин, и панцири-корсеты для женщин. В них умещалось от 200 до 300 экземпляров «Искры». Ни таможенники, ни жандармы не обращали внимания на студентов, здорово отъевшихся на заграничных хлебах, и на дам, быть может излишне полных, но с отличными фигурами. Такая отправка литературы шла под кодом «экспресс».

Но, помимо транспортировки литературы, Пятницкому приходилось все чаще организовывать переходы людей через границы. А тут еще переписка с Россией, частично ведущаяся через Берлин. Осип собирал письма, ночами занимался их расшифровкой и отправлял по нужным адресам. «Сравнивая работу, которую я делал тогда, — признавался в своих воспоминаниях Пятницкий, — с диалогичной работой в наших условиях, я прихожу к выводу, что теперь для такой работы понадобились бы: заведующий, заместитель заведующего, шифротдел, конторщики, машинистки, секретари и т. д. Тогда же никому и в голову не приходило привлекать для этой работы еще постоянных работников».

Но ведь, кроме «техники», была и политика. В Берлине, как и в других городах Германии, Франции, Англии и Швейцарии, существовала группа содействия «Искре». В нее входили Смидович, Вечеслов, Никитин (при Керенском — московский градоначальник, потом министр почт и телеграфов), Санин, Окулова, Рубинштейн, Шергов, Гальперин, Лядов, Лядова, Н. Бах, Житомирский (оказавшийся крупным провокатором). Состоял в группе и товарищ Фрейтаг. Устраивали лекции и дискуссии на актуальные политические темы, собирали деньги для партийных нужд и т. д.

И еще надо было уделять время для изучения немецкого языка. Пятницкого интересовало, как поставлена работа в организациях немецких социал-демократов, как действуют профсоюзы, что представляет собой кооперативное движение. Без встреч с немецкими товарищами, без чтения немецких газет он ничего бы не узнал.

Лето 1903 года шло к зениту. Наступили дни долгожданного II съезда партии.

Радостное настроение охватило всех искровцев, живущих в эмиграции. Съезд, казалось, должен был увенчай их многолетние усилия, должна быть создана боевая социал-демократическая партия в России. Да, так казалось… Съезд открывался в Брюсселе. По предварительной прикидке, не менее 43 делегатов, имевших 51 решающий голос, и 14 с совещательным примут в нем участие. И только 8 из них (3 «экономиста» и 5 бундовцев) принадлежали к открытым противникам «Искры». А ведь на I съезде, где приняты были название партии и манифест об ее образовании, делегатов набралось только девять…

Многие делегаты съезда ехали из России через Берлин. Для Пятницкого наступили горячие дни, полные забот и треволнений. Он встречал делегатов на границе, провожал их до Берлина, помогал устроиться и отправлял дальше. Каждый проезжавший через Берлин рассказывал о значительных успехах революционного движения в России и возлагал большие надежды на с таким невероятным трудом подготовленный съезд.

Приняв и переправив делегатов в Берлин, Пятницкий продолжал заниматься своей «техникой» и с нетерпением ждал вестей о работе съезда.

Не знал он еще о блестящей, полной огня речи Георгия Валентиновича, произнесенной при открытии съезда в громадном мучном складе. Каким многообещающим представлялось единство взглядов двух крупнейших лидеров партии — Плеханова и Ленина!

Не знал Пятницкий и того, что по важнейшему вопросу — принятие Программы партии — Владимир Ильич и его сторонники, которых называли «твердыми искровцами», дали жестокий бой оппортунистам и блистательно его выиграли.

В Программу был включен пункт о диктатуре пролетариата, и борьба за нее становилась важнейшей задачей партии.

А вот при обсуждении Устава, особенно его первого параграфа (о членстве в партии), Мартов возражал Ленину, считал возможным широко открыть двери партии и для колеблющихся непролетарских элементов. И без обязательного оформления и работы в одной из организаций партии. Будто бы в партии можно только числиться.

В этом вопросе Мартова поддержали и его союзники — неустойчивые искровцы, и центр, и «экономисты», и бундовцы. Он собрал 28 голосов, и, таким образом, параграф 1-й Устава был принят в формулировке Мартова.

Позже, когда делегаты Бунда, прихватив с собой двух «экономистов», демонстративно покинули съезд, соотношение сил решительно изменилось в пользу ленинцев.

В ЦК выбрали не Крохаля и не Розалию Гальберштадт, а Глебова (Носкова), Клэра (Кржижановского) и Курца (Ленгника), а в редакцию ЦО (опять же против предложения Мартова об избрании шести старых редакторов) — Плеханова, Ленина и Мартова.

«Обиженные» воздержались от голосования… Таким образом, отчетливо обозначилась трещина между большинством, идущим за Лениным, и меньшинством, которое в организационных вопросах оставалось на старых оппортунистских позициях, — большевики и меньшевики.

В России была создана революционная марксистская партия, партия большевиков — таков основной итог II съезда РСДРП.

Но уже стали возвращаться в Берлин делегаты съезда. Среди них были представители большинства и меньшинства, и, следовательно, сообщения о съезде, которые они делали в Берлине, носили прямо противоположный характер. Те, кто представлял меньшинство, с нескрываемым озлоблением отзывались о Ленине и Плеханове, обвиняя их во всех смертных грехах. Как могли они отторгнуть от руководства ЦО партии таких заслуженных, таких авторитетных товарищей, как Засулич, Потресов, Аксельрод? Это же они, Плеханов и Ленин, и только они, виновны в расколе и в том, что едва сложившаяся партия уже оказалась на грани катастрофы.

Пятницкий переживал трудные дни. Еще свежи были у него воспоминания о лондонских встречах с Засулич, Мартовым, Дейчем. Он искренне их полюбил, и вот выясняется, что все они оказались в лагере меньшинства, и вместе с ними учитель Пятницкого — Блюменфельд. Трудно было молодому человеку идти наперекор своим чувствам и симпатиям. Но разум неустанно твердил, что в вопросе организационной структуры партии правы не они, а Ленин, которого он, Пятницкий, знал не так близко, как лидеров меньшинства. Его терзали противоречия… Это легко понять, если вспомнить, что в теоретических вопросах Пятницкий в ту пору был еще не очень сведущ. И безоговорочное признание им правоты большинства, единомышленников Ленина — Плеханова, пришло не через глубокое понимание сущности теоретических разногласий — скорее чутьем, во время бесед со своими вчерашними друзьями, резко осуждавшими Ленина.

Встреча с Костровым (Жордания). Он яростен и непримирим по отношению к большинству. Как же так? Ведь всего несколько дней назад, будучи в Берлине по пути в Брюссель, тот же Жордания распинался в своем единомыслии с Лениным и Плехановым. Теперь же он поносит их как смертельных своих врагов. Причины? Оказывается, смена вех у Жордания произошла из-за того, что съезд (его большинство) принял решение закрыть все местные, кустарные органы печати, дабы не распылять силы и еще более укрепить «Искру». А Жордания редактировал газету, выходившую в Грузии. И этой мелкой, сугубо не принципиальной причины оказалось достаточно для того, чтобы Жордания стал сегодня проклинать тех, кого еще вчера восхвалял. Что же это? Не мелкая ли обида человека, чьему самолюбию нанесен укол? А если так, то можно ли всерьез относиться к его информации о характере расхождений на съезде?

Пятницкий не имеет времени, чтобы засесть за изучение материалов съезда и самому решить, кто прав и кто виноват. Он продолжает свою каждодневную черновую работу, переправляя делегатов съезда в Россию. Провел через границу Розалию Самойловну Землячку. Она как была, так и осталась большевичкой. Побывал на других участках границы, где были им пробиты проходы, и продолжал отправку делегатов. Каждый из отправляемых товарищей успевал изложить Пятницкому свою точку зрения, и он чувствовал себя в незавидной роли человека, заблудившегося в трех соснах.

В октябре 1903 года Гальперина (большевика), Вече-слова (стал меньшевиком) и Пятницкого вызвали в Женеву как членов Заграничной лиги русской революционной социал-демократии.

Оказавшись в меньшинстве на съезде, их стали называть теперь меньшевиками, лидеры партии Мартов, Засулич, Потресов и Аксельрод вознамерились дать бой большевикам на съезде Заграничной лиги, и, лишь только Пятницкий оказался в Женеве, ему опять пришлось натолкнуться на факты, относящиеся, так сказать, к морально-этическим категориям. Николай Бауман, с которым Пятницкий сошелся еще в Лукьяновской тюрьме, показал ему протест в бюро Лиги по поводу того, что сторонники большинства умышленно не приглашены на предстоящий съезд. Протест подкреплялся неопровержимыми данными, и Пятницкий охотно поставил свою подпись рядом с подписями Баумана, Воровского, Гальперина и других. Пятницкому казалось, что обе стороны кровно заинтересованы в выяснении точки зрения Заграничной лиги на суть разногласий на съезде. Подтасовка, странная «забывчивость» организаторов съезда очень напомнила Пятницкому шулерство в карточной игре. А он не терпел фальши ни в чем.

И тут на него, словно коршуны на цыпленка, набросились его друзья Дан и Блюменфельд.

— Как ты мог подписать этот гнусный документ! — кричал на него Блюменфельд. — Тебя обработали и окрутили вокруг пальца, как мальчишку. Но не все потеряно. Пойдем погуляем, и я все тебе разъясню.

Они, долго прохаживались по берегу Женевского озера. Блюменфельд говорил, говорил, говорил… А Пятницкий молчал. С каждым шагом на душе его становилось все тяжелее. Ведь рядом шел его старший товарищ, тот самый Блюменфельд, который помог ему правильно понять могучую революционную мысль Маркса, Плеханова, Ленина. А теперь Блюменфельд толкал Пятницкого на путь беспринципности, требуя, чтобы тот либо голосовал на съезде Лиги с меньшевиками, либо вообще отказался от участия в съезде.

— Но почему ты хочешь, чтобы я устранился от участия в съезде? — удивленно спросил Пятницкий.

Оказывается, получилось так, что на съезд Лиги приехало равное количество большевиков и меньшевиков.

И тут Осипу все стало ясным. Нет, его друзья не искали в нем единомышленника. Подумаешь, какая невидаль — малограмотный парнишка, двух слов связать не может! Нужен лишь его голос. Пусть поднимет за нас руку, а там… там посмотрим.

— Ты ничего не понимаешь в том, что происходит, — горячился Блюменфельд. — Но поверь мне на слово: Ленин и Плеханов погубят партию. Мы просим тебя только поднять руку за наши предложения. Придет время, и ты станешь гордиться, что в трудную минуту поддержал своих друзей.

— Но ты сам убеждал меня, что решать что-то можно лишь тогда, когда определится собственная ясная и четкая позиция, — задумчиво сказал Осип. — Вспомни, именно так учил ты меня. Так почему же сейчас ты взялся меня переучивать? Хочешь, чтобы я поднял руку за то, в чем еще не разобрался…

— Упрямец, — раздраженно воскликнул Блюменфельд. — Нет, ты оказался неблагодарным и упрямым мальчишкой… И я вижу единственный для тебя выход — уезжай в Америку, мы поможем тебе с деньгами на переезд, и сиди там спокойно, пока не разберешься в наших разногласиях. И уж конечно, не приходи на съезд.

— Я не поеду в Америку, Иосиф, — спокойно сказал Пятницкий. — Ия приду завтра на съезд и буду голосовать только за то, что сам найду правильным.

Съезд Заграничной лиги открылся 26 октября 1903 года. В зале по одну сторону сидели большевики, а по другую меньшевики.

Пятницкий сел с большевиками и голосовал с ними.

Когда же после возмутительных выпадов Мартова против Ленина большевики в знак протеста покинули съезд и собрались в кафе Ландольта, Пятницкий, как бы проверяя себя, остался еще некоторое время на съезде. Но вот выступил Троцкий. Полная ядовитой и гнусной клеветы на Ленина и его сторонников речь эта стала для Пятницкого последней каплей…

Он встал со своего места и, нарочито громко стуча башмаками, ушел — на этот раз навсегда — от бывших своих друзей!

В кафе Ландольта он слушал искрящуюся остроумием речь Георгия Валентиновича Плеханова, намечавшего план решительной борьбы с меньшевиками. Это было просто великолепно! Крупнейший теоретик партии, отбросив как шелуху личные приязни и неприязни, остался с большинством навсегда. Навсегда? Увы, через два дня Плеханов, бросив крылатую, но маловразумительную фразу: «Нет, не могу стрелять по своим!» — как будто бы те, кто еще вчера слушал его в кафе Ландольта, были чужаками, — перекинулся к меньшевикам и кооптировал прежних редакторов «Искры». Ленин тотчас же вышел из редакции.

Жордания, Блюменфельд и вот… сам Плеханов. Нет, такие мгновенные политические вольты и превращения были не только непонятны, но и глубоко чужды прямой и цельной натуре молодого Пятницкого. Он вернулся в Берлин опечаленным и мрачным. Хотя формально после II съезда все социал-демократы слились в единую организацию, единства в ней не было.

С отъездом Гальперина в Россию во главе берлинского, а точнее, германского транспортного пункта остался один Пятницкий. Он, как и прежде, по лишь ему известным каналам отправлял в Россию «Искру», понимая, однако, что она стала совсем иной — не грозным набатом, зовущим к неустанной борьбе, не собирательницей всех революционных элементов под знаменем РСДРП, а чисто оппортунистической газетой, старательно обходившей острые углы и крутые повороты, призывавшей к примиренчеству и компромиссам.

Примиренческая позиция, занятая русским ЦК, привела к тому, что в один прекрасный день на складе, где работал Пятницкий, появился какой-то товарищ с запиской Носкова. Оказывается, Пятницкому прислали помощника. На этого помощника возлагалась задача контролировать действия «твердокаменного» большевика Пятницкого, постепенно забрать у него все нити пограничных связей и заменить его на посту заведующего пунктом.

Осип довольно быстро разобрался в сложившейся ситуации, никаких связей не передал, и «помощник» вынужден был покинуть пункт, так ничего и не добившись.

Провалился с одним из транспортов литературы верный и умный помощник Пятницкого, немецкий социал-демократ сапожник Мартенс. На его имя в Тильзит из Берлина поступали ящики с литературой под видом сапожного товара. Прусская полиция, вероятно кем-то предупрежденная, вскрыла один из ящиков и, естественно, не обнаружила в них ни мягких блестящих шкурок шевро, ни тяжелых квадратов кожи для спиртовой подошвы. Только литературу! Мартенс с группой товарищей были тотчас же арестованы и предстали перед суровым прусским судом. Их защищал Карл Либкнехт. Защищал умело и страстно, так что суд хотя покарал обвиняемых, но очень мягко, приговорив к нескольким месяцам тюремного заключения.